О разделении общественного труда | Избранное

Напротив, по мере движения к Новому времени мы видим, как развивается брак. Сеть создаваемых им связей все более расширяется, санкционируемые им обязанности множатся. Условия, при которых он может быть заключен, и те, при которых он может быть расторгнут, определяются с возрастающей точностью, так же как и последствия этого расторжения. Организуется обязанность верности; сначала возлагаемая на одну лишь жену, позже она становится взаимной. С появлением приданого сложнейшие правила определяют соответствующие права каждого супруга на собственное имущество и на имущество другого. Достаточно, впрочем, взглянуть на наши кодексы, чтобы увидеть, какое важное место занимает в них брак. Союз супругов перестал быть эфемерным; это уже не внешнее, мимолетное и частичное соприкосновение, но тесное, прочное, часто даже нерасторжимое объединение двух жизней во всей их полноте.

Между тем несомненно, что в то же самое время половой труд все более разделялся. Ограниченный сначала одними лишь половыми функциями, он постепенно распространился на многие другие. Давно уже женщина отстранилась от войны и общественных дел, а ее жизнь целиком сосредоточилась внутри семьи. С тех пор ее роль лишь еще сильнее специализировалась. Сегодня у культурных народов женщина ведет образ жизни, совершенно отличный от образа жизни мужчины. Можно подумать, будто две великие функции психической жизни диссоциировались: один из полов прибрал к рукам функции чувств, а другой – функции интеллекта. Видя, как в некоторых классах женщины занимаются искусством и литературой наравне с мужчинами, можно подумать, правда, что занятия обоих полов вновь стремятся стать однородными. Но даже в этой сфере деятельности женщина привносит свою собственную природу, и ее роль остается очень специфической, глубоко отличной от роли мужчины. Более того, если искусство и литература начинают становиться женским делом, то противоположный пол, по-видимому, оставляет их, дабы посвятить себя преимущественно науке. Чрезвычайно возможно, что это кажущееся возвращение к первоначальной однородности есть не что иное, как начало новой дифференциации.

Впрочем, эти функциональные различия материально подтверждаются определяемыми ими морфологическими различиями. Не только рост, вес и общие формы тела мужчины и женщины глубоко различны, но и Лебон доказал, как мы видели, что с прогрессом цивилизации мозг обоих полов дифференцируется все сильнее. По мнению этого наблюдателя, данное прогрессирующее расхождение обусловлено как значительным развитием мужских черепов, так и застоем или даже уменьшением черепов женских. «В то время как средний объем черепа парижан, – говорит он, – ставит их в ряд самых крупных известных черепов, средний объем черепа парижанок относит их к самым малым из наблюдаемых черепов, значительно ниже черепа китаянок и едва выше черепа женщин Новой Каледонии»104.

Во всех этих примерах наиболее замечательный эффект разделения труда состоит не в том, что оно повышает производительность разделенных функций, а в том, что оно делает их солидарными. Его роль во всех этих случаях заключается не просто в украшении или улучшении существующих обществ, но в создании возможности для таких союзов, которые без него вообще бы не существовали. Если заставить половое разделение труда отступить далее определенного предела, брачный союз исчезнет, оставив место лишь для в высшей степени мимолетных половых отношений; если бы полы вообще не разделились, то целая форма социальной жизни так и не возникла бы. Возможно, экономическая полезность разделения труда и имеет какое-то отношение к этому результату, но в любом случае он бесконечно превосходит сферу чисто экономических интересов, поскольку заключается в установлении социального и нравственного порядка sui generis. Люди оказываются связанными друг с другом, тогда как без этого они оставались бы независимыми; вместо того чтобы развиваться обособленно, они объединяют свои усилия; они становятся солидарными, причем такой солидарностью, которая действует не только в краткие моменты обмена услугами, но простирается гораздо дальше.

Разве брачная солидарность, например, в том виде, в каком она существует сегодня у наиболее культурных народов, не дает чувствовать свое действие в каждый момент и во всех деталях жизни? С другой стороны, общества, создаваемые разделением труда, неизбежно несут на себе его печать. Имея это особое происхождение, они не могут походить на союзы, определяемые притяжением подобного к подобному; они должны быть устроены иначе, покоиться на иных основаниях, опираться на иные чувства.

Если социальные отношения, порождаемые разделением труда, часто сводили к одному лишь обмену, то лишь потому, что не понимали, что обмен предполагает и к чему он ведет. Он предполагает, что два существа взаимно зависят друг от друга, потому что оба они неполны, и он лишь внешне выражает эту взаимную зависимость. Он является, следовательно, лишь поверхностным выражением внутреннего и более глубокого состояния. Именно потому, что это состояние постоянно, оно порождает целый механизм образов, функционирующий с непрерывностью, которой лишен обмен. Образ того, кто нас дополняет, становится в нас самих неотделим от нашего собственного образа не только потому, что он часто с ним ассоциируется, но прежде всего потому, что он является его естественным дополнением: он становится, следовательно, составной и постоянной частью нашего сознания, до такой степени, что мы уже не можем без него обходиться и ищем все, что может усилить его энергию. Вот почему мы любим общество того, кого он представляет, поскольку присутствие выражаемого им объекта, переводя его в состояние актуального восприятия, придает ему большую рельефность. Напротив, мы страдаем от всех обстоятельств, которые, подобно разлуке или смерти, препятствуют его возвращению или ослабляют его живость.

Как бы ни был краток этот анализ, его достаточно, чтобы показать, что этот механизм не тождествен тому, который служит основой для чувств симпатии, источником которых является сходство. Конечно, солидарность между нами и другим человеком возможна лишь тогда, когда образ другого соединяется с нашим собственным. Но когда это соединение является следствием сходства обоих образов, оно состоит в склеивании (агглютинации). Оба представления становятся солидарными потому, что, будучи неразличимыми полностью или частично, они сливаются воедино, и они солидарны лишь в той мере, в какой они сливаются. Напротив, в случае разделения труда они находятся вне друг друга и связаны лишь потому, что они различны. Следовательно, чувства не могут быть одинаковыми в обоих случаях, как и вытекающие из них социальные отношения.

Это приводит нас к вопросу о том, не играет ли разделение труда ту же роль в более обширных группах; не состоит ли его функция в современных обществах, где оно достигло известного нам развития, в интеграции социального тела, в обеспечении его единства. Вполне законно предположить, что только что рассмотренные нами факты воспроизводятся и здесь, но в более широком масштабе; что эти великие политические общества также могут сохранять свое равновесие лишь благодаря специализации задач; что разделение труда служит если не единственным, то, по крайней мере, главным источником социальной солидарности. Именно на этой точке зрения стоял Конт. Из всех социологов, насколько нам известно, он первый указал в разделении труда на нечто иное, нежели чисто экономическое явление. Он видел в нему «наиболее существенное условие общественной жизни», при условии, однако, если его понимать «во всем его рациональном объеме, то есть применять его к совокупности всех наших разнообразных операций вообще, вместо того чтобы ограничивать его, как это обычно делается, одними лишь материальными применениями». Рассматриваемое под этим углом, говорит он, «оно непосредственно ведет к тому, чтобы рассматривать не только индивидов и классы, но также во многих отношениях и различные народы как участвующие одновременно, каждый своим особым образом и в своей особой, точно определенной степени, в огромном и общем деле, неизбежное постепенное развитие которого связывает, кроме того, современных деятелей с целым рядом их предшественников и даже с чередой их преемников. Следовательно, именно непрерывное распределение различных человеческих трудов главным образом и составляет социальную солидарность, становясь элементарной причиной расширения и возрастающей сложности социального организма»105.

Если бы эта гипотеза была доказана, разделение труда играло бы гораздо более важную роль, нежели та, которую ему обычно приписывают. Оно служило бы не просто для того, чтобы наделять наши общества роскошью, пусть завидной, но излишней; оно было бы условием их существования. Именно им, или, по крайней мере, преимущественно им обеспечивалась бы их сплоченность; именно оно определяло бы существенные черты их устройства. В силу одного этого, и хотя мы еще не в состоянии решить этот вопрос со всей строгостью, можно, однако, уже сейчас предвидеть, что если такова действительно функция разделения труда, то она должна иметь нравственный характер, поскольку потребности в порядке, гармонии, социальной солидарности обычно признаются нравственными.

Но прежде чем исследовать, обосновано ли это общее мнение, необходимо проверить высказанную нами гипотезу о роли разделения труда. Посмотрим, действительно ли в тех обществах, в которых мы живем, социальная солидарность вытекает главным образом из него.

III

Но как приступить к этой проверке?

Нам предстоит не просто исследовать, существует ли в обществах этого рода социальная солидарность, происходящая от разделения труда. Это очевидная истина, поскольку разделение труда в них очень развито и производит солидарность. Но нам необходимо прежде всего определить, в какой мере производимая им солидарность способствует общей интеграции общества: ибо только тогда мы узнаем, до какой степени она необходима, является ли она существенным фактором социальной сплоченности или же, напротив, представляет собой лишь дополнительное и второстепенное условие. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сравнить эту социальную связь с другими, дабы измерить долю, которая принадлежит ей в общем эффекте; для этого необходимо начать с классификации различных видов социальной солидарности.

Однако социальная солидарность – явление чисто нравственное, которое само по себе не допускает ни точного наблюдения, ни тем более измерения. Чтобы провести как эту классификацию, так и это сравнение, необходимо заменить внутренний факт, который от нас ускользает, внешним фактом, который его символизирует, и изучать первый через посредство второго.

Этот видимый символ – право. Действительно, там, где социальная солидарность существует, она, несмотря на свой нематериальный характер, не остается в состоянии чистой возможности, но проявляет свое присутствие через ощутимые последствия. Там, где она сильна, она сильно притягивает людей друг к другу, приводит их в частые контакты, умножает случаи их взаимоотношений. Собственно говоря, на том этапе, на котором мы находимся, трудно сказать, она ли производит эти явления или, наоборот, вытекает из них; сближаются ли люди потому, что она сильна, или же она сильна потому, что они сближены. Но в настоящий момент нет необходимости прояснять этот вопрос; достаточно констатировать, что эти два порядка фактов связаны между собой и изменяются одновременно и в одном направлении. Чем более солидарны члены какого-либо общества, тем более разнообразные отношения они поддерживают либо друг с другом, либо с группой, взятой в целом; ведь если бы их встречи были редкими, они зависели бы друг от друга лишь временно и слабо. С другой стороны, число этих отношений по необходимости пропорционально числу определяющих их юридических правил. В самом деле, общественная жизнь везде, где она существует прочно, неизбежно стремится принять определенную форму и организоваться, а право есть не что иное, как сама эта организация в ее наиболее стабильном и точном виде106. Общая жизнь общества не может расшириться в каком-либо пункте без того, чтобы юридическая жизнь не расширилась там же одновременно и в том же отношении. Мы можем, следовательно, быть уверены, что найдем в праве отражение всех существенных разновидностей социальной солидарности.

Правда, можно было бы возразить, что социальные отношения могут фиксироваться, не принимая при этом юридической формы. Регулирование некоторых из них не достигает этой степени упрочения и точности; однако они не остаются из-за этого неопределенными, но вместо права регулируются нравами. Следовательно, право отражает лишь часть общественной жизни и, как следствие, предоставляет нам лишь неполные данные для решения проблемы. Более того, часто случается, что нравы не согласуются с правом; постоянно говорят, что они смягчают его строгость, исправляют его формалистические крайности, иногда даже одушевлены совершенно иным духом. Не может ли тогда быть так, что они выражают иные виды социальной солидарности, нежели те, которые выражает позитивное право?

Но это противоречие возникает лишь при совершенно исключительных обстоятельствах. Для этого необходимо, чтобы право более не соответствовало нынешнему состоянию общества и тем не менее сохранялось без всякого основания в силу одной лишь привычки. В этом случае новые отношения, устанавливающиеся вопреки ему, тем не менее организуются; ведь они не могут существовать без того, чтобы не стремиться к упрочению. Но поскольку они находятся в конфликте с сохраняющимся старым правом, они не идут далее стадии нравов и не проникают в собственно юридическую жизнь. Так и вспыхивает этот антагонизм. Но он может возникать лишь в редких и патологических случаях, которые к тому же не могут долго продолжаться без опасности для общества. В нормальном состоянии нравы не противостоят праву, а, напротив, служат его основой. Правда, случается, что на этой основе ничего не созидается. Могут существовать социальные отношения, которые предполагают лишь то диффузное регулирование, которое исходит от нравов; но это происходит потому, что они лишены важности и непрерывности, – за исключением, конечно, тех аномальных случаев, о которых только что шла речь. Если, следовательно, и могут существовать виды социальной солидарности, выражающиеся только в нравах, они, несомненно, второстепенны; право же воспроизводит все те виды, которые существенны, а они – единственные, которые нам необходимо знать.

Пойдут ли дальше и станут ли утверждать, что социальная солидарность не заключается целиком в своих ощутимых проявлениях; что последние выражают ее лишь частично и несовершенно; что за пределами права и нравов существует то внутреннее состояние, из которого она вытекает, и что для ее истинного познания необходимо постичь ее саму по себе и без посредников? Но мы можем научно познавать причины лишь по производимым ими эффектам, и для лучшего определения их природы наука лишь выбирает среди этих результатов те, которые наиболее объективны и лучше всего поддаются измерению. Она изучает теплоту через изменение объема тел под влиянием температуры, электричество – через его физико-химические эффекты, силу – через движение. Почему же социальная солидарность должна составлять исключение?

Что, впрочем, остается от нее, если лишить ее социальных форм? Специфический характер ей придает природа той группы, единство которой она обеспечивает; именно поэтому она меняется в зависимости от социальных типов. Она неодинакова в семье и в политических обществах; мы привязаны к своему отечеству не так, как римлянин был привязан к полису, а германец – к своему племени. Но поскольку эти различия обусловлены социальными причинами, мы можем постичь их лишь через те различия, которые обнаруживают социальные последствия солидарности. Если мы пренебрегаем последними, все эти разновидности становятся неразличимыми, и мы можем замечать лишь то, что у них общего, а именно общую склонность к общежительности – склонность, которая всегда и везде одинакова и не связана ни с каким социальным типом в отдельности. Но этот остаток представляет собой лишь абстракцию, поскольку общежительность сама по себе нигде не встречается. То, что реально существует и живет, – это особые формы солидарности: семейная солидарность, профессиональная солидарность, национальная солидарность, солидарность вчерашняя, сегодняшняя и т.д. Каждая из них имеет свою собственную природу; следовательно, эти общие места ни в коем случае не могут дать явлению ничего, кроме крайне неполного объяснения, так как они неизбежно упускают то, что в нем есть конкретного и живого.

Изучение солидарности, следовательно, относится к области социологии. Это социальный факт, который можно хорошо познать лишь через посредство его социальных последствий. Если столь многие моралисты и психологи могли трактовать этот вопрос, не следуя этому методу, то лишь потому, что они обошли трудность. Они устранили из явления все, что в нем есть наиболее специально социального, дабы сохранить лишь психологический зародыш, развитием которого оно является. Несомненно, в самом деле, что солидарность, будучи социальным фактом в высшей степени, зависит от нашего индивидуального организма. Чтобы она могла существовать, необходимо, чтобы ее допускало наше физическое и психическое устройство. Можно, следовательно, в крайнем случае ограничиться ее изучением под этим углом зрения. Но в этом случае замечают лишь самую неразличимую и наименее специфическую ее часть; собственно говоря, это даже не она сама, а скорее то, что делает ее возможной.

К тому же это абстрактное изучение не может быть очень плодотворным. Ведь пока она остается в состоянии простой предрасположенности нашей психической природы, солидарность представляет собой нечто слишком неопределенное, чтобы ее можно было легко уловить. Это неуловимая возможность, не дающая повода для наблюдения. Чтобы она приняла осязаемую форму, необходимо, чтобы какие-то социальные последствия выразили ее вовне. Кроме того, даже в этом состоянии неопределенности она зависит от объясняющих ее социальных условий, от которых она, следовательно, не может быть отделена. Вот почему крайне редко к этим анализам чистой психологии не примешиваются какие-либо социологические взгляды. Например, говорят несколько слов о влиянии стадного состояния на формирование социального чувства вообще107; или же быстро указывают на главные социальные отношения, от которых наиболее очевидным образом зависит общежительность108. Конечно, эти дополнительные соображения, вводимые без метода, в качестве примеров и по воле случайных ассоциаций, не могут быть достаточные для глубокого выяснения социальной природы солидарности. Но они, по меньшей мере, доказывают, что социологическая точка зрения навязывается даже психологам.

Наш путь, следовательно, полностью намечен. Поскольку право воспроизводит главные формы социальной солидарности, нам остается лишь классифицировать различные виды права, дабы затем искать, какие различные виды социальной солидарности им соответствуют. Уже сейчас вероятно, что один из них символизирует ту особую солидарность, причиной которой служит разделение труда. Сделав это, для измерения доли последнего достаточно будет сравнить число выражающих его юридических правил с общим объемом права.

Для этой работы мы не можем воспользоваться различиями, принятыми у юристов. Созданные для практики, они могут быть очень удобны с этой точки зрения; но наука не может довольствоваться этими эмпирическими и приблизительными классификациями. Наиболее распространенной является та, которая делит право на публичное и частное; первое призвано регулировать отношения индивида с государством, второе – отношения индивидов между собой. Но когда пытаются точно определить эти термины, разделяющая их черта, казавшаяся на первый взгляд столь ясной, стирается. Любое право является частным в том смысле, что всегда и везде мы имеем дело с действующими индивидами; но главное – любое право является публичным в том смысле, что оно представляет собой социальную функцию и все индивиды являются, хотя и в разном качестве, функционерами общества. Супружеские, отцовские и иные функции определены и организованы ничуть не иначе, чем министерские или законодательные, и не без основания римское право называло опеку munus publicum (общественной службой). Что такое, впрочем, государство? Где оно начинается и где кончается? Известно, насколько спорен этот вопрос; ненаучно основывать фундаментальную классификацию на столь темном и плохо проанализированном понятии.

Чтобы действовать методически, нам необходимо найти какой-либо признак, который, будучи существенным для юридических явлений, был бы способен меняться вместе с ними. Между тем любое предписание права может быть определено как санкционированное правило поведения. С другой стороны, очевидно, что санкции меняются в зависимости от тяжести, приписываемой предписаниям, от места, которое они занимают в общественном сознании, от роли, которую они играют в обществе. Следовательно, следует классифицировать юридические правила по различным санкциям, которые с ними связаны.

Они бывают двух родов. Одни состоят главным образом в страдании или, по меньшей мере, в лишении, причиняемом деятелю; они имеют целью поразить его в его имуществе, чести, жизни или свободе, лишить его чего-то, чем он пользуется. Их называют репрессивными; таков случай уголовного права. Правда, те санкции, которые связаны с чисто нравственными правилами, имеют тот же характер: только они распределяются диффузным образом всеми без разбора, тогда как санкции уголовного права применяются лишь через посредство определенного органа – они организованы. Что касается другого рода санкций, они не предполагают обязательно страдания деятеля, но состоят лишь в восстановлении прежнего положения вещей, в возвращении нарушенных отношений к их нормальной форме, – либо путем насильственного возвращения инкриминируемого действия к тому типу, от которого оно отклонилось, либо путем его аннулирования, то есть лишения всякого социального значения. Следовательно, мы должны разделить юридические правила на два больших класса, в зависимости от того, имеют ли они организованные репрессивные санкции или санкции только восстановительные (реститутивные). Первый класс включает в себя все уголовное право; второй – гражданское, торговое, процессуальное, административное и конституционное право, за вычетом тех уголовных правил, которые могут в них содержаться.

Поищем теперь, какому роду социальной солидарности соответствует каждый из этих классов.

Глава II | Механическая солидарность, или солидарность по сходствам

I

Связь общественной солидарности, которой соответствует репрессивное право, – это та, разрыв которой составляет преступление; мы называем этим именем всякий акт, который в какой бы то ни было степени влечет за собой против его автора характерную реакцию, именуемую наказанием. Искать, в чем состоит эта связь, – значит исследовать, какова причина наказания или, точнее, в чем сущность преступления.

Без сомнения, существуют преступления различных видов; но среди всех этих видов не менее верно существует нечто общее. Доказательством служит то, что реакция, которую они вызывают со стороны общества, а именно наказание, является, за исключением различий в степени, всегда и везде одной и той же. Единство следствия обнаруживает единство причины. Не только между всеми преступлениями, предусмотренными законодательством одного и того же общества, но и между всеми теми, которые признавались и карались в различных социальных типах, несомненно существуют сущностные сходства. Какими бы различными ни казались на первый взгляд акты, квалифицируемые подобным образом, невозможно, чтобы они были лишены общего основания. Ибо повсюду они одинаковым образом задевают нравственное сознание народов и вызывают везде одни и те же последствия. Все они являются преступлениями, то есть актами, караемыми определенными наказаниями. Между тем существенные свойства вещи – это те, которые наблюдаются повсюду, где эта вещь существует, и которые принадлежат только ей. Если, следовательно, мы хотим знать, в чем состоит сущность преступления, необходимо выделить те черты, которые обнаруживаются неизменными во всех криминологических разновидностях в различных социальных типах. Здесь нет таких черт, которыми можно было бы пренебречь. Юридические представления самых низших обществ не менее достойны интереса, чем представления обществ самых высших; они представляют собой не менее поучительные факты. Отвлечься от них значило бы подвергнуть себя опасности увидеть сущность преступления там, где ее нет. Точно так же биолог дал бы крайне неточное определение жизненных явлений, если бы пренебрег наблюдением над одноклеточными существами; ибо на основании одного лишь созерцания сложных организмов и особенно организмов высших он пришел бы к ложному выводу, что жизнь состоит главным образом в организации.