Морак

Призрак полковника в пустом кресле произнес:

— Две невинные жизни, пацан.

Я встал и встряхнул головой. Сделал круг по кабинету. И снова сел в кресло. Так. Следак ушел с полной уверенностью, что обрел союзника. Это удача, не знаю, чем я ее заслужил, но не воспользоваться — грех. Хотя он не выдал никаких фактов. «Кукловод», значит. Ну, в принципе, подходит. Он связал «Кукловода» с убийством двух девчонок и четырех гнид. За пять лет. Если дело откроют, найдет еще три серии за этот период, возможно. Суррогатов четыре. Все найдены, но не связаны, два у него в теории. Что мне делать с этим? Да ничего, буду помогать мужику, но без самодеятельности. Пусть поймает беса. Странный он, этот Максим Ушаков, у него свой бес внутри. Я усмехнулся. Чуйка феноменальная, он даже сам не знает, что она привела его к его «Кукловоду».

Я вытащил из кармана второй мобильный. Экран моргнул, высвечивая снимок удаляющегося бампера черной иномарки. Ревность, затихшая на время, снова подняла голову, обжигая внутренности сухой, едкой яростью. Развернулся к монитору. Пальцы быстро застучали по клавиатуре, открывая окно зашифрованной базы.

Вбил в поисковую строку зафиксированные данные.

— Ну же, тварь, покажись, — прошептал я.

Колесико загрузки крутилось бесконечные тридцать секунд. Сердце глухо, тяжело било по ребрам, пульс нарастал. Наконец экран обновился, выкатывая полную информационную карту владельца автомобиля. На меня смотрело холеное, уверенное лицо мужика лет сорока.

Я впился глазами в строчку с именем и должностью, чувствуя, как дыхание перехватывает. Я был готов увидеть там кого угодно — авторитетного бандита, теневого воротилу из окружения Глеба Разина или высокопоставленного чиновника. Кого-то, чья тьма соответствовала бы моим требованиям.

Но система выдала сухие, до банальности пресные данные.

Карпов Игорь Николаевич. Сорок два года. Генеральный директор местного предприятия по производству упаковочных материалов. Никаких криминальных связей, никаких теневых схем. Чистая биография. Женат, двое детей — образцовая анкета для доски почета. Обычный, сытый, рядовой обыватель.

Я откинулся на спинку кресла, шумно выдохнув. Внутри меня все клокотало от абсурдного, извращенного непонимания.

Зачем он говорил с ней? Почему она подошла к его машине? Да какая разница? — отвечал я сам себе. Но меня не отпускало. Когда я так ревновал? В пятнадцать лет. Девочка Яна. Первая любовь и первая одержимость. Я тогда еще не знал, чего мне надо на самом деле. Догадывался и боялся. Но жажда раздавила страх.

Рида не вела себя с ним как с чужаком. В том, как она доверительно и просто похлопала этого Карпова по плечу, в улыбке, сквозило узнавание. Они общались как давние, хорошие знакомые. Возможно, бывшие одноклассники, соседи по даче или старые друзья семьи. Обычная, теплая человеческая связь, в которой не было места моему мороку.

Я закрыл базу данных. Холодный шлейф от монитора погас, оставив меня в полумраке кабинета. Внутри меня продолжала кипеть ревность. Бес под кожей рвался наружу, требуя задушить этого Карпова прямо сейчас, но самообладание волевыми усилиями возвращалось.

Я не стану трогать этого мудака. И я не буду за ним следить.

Убивать из-за вспышки гнева — это удел импульсивных дураков-недоучек, которых Максим Ушаков щелкает как орехи. Сейчас особенно косячить нельзя. Правила игры изменились. Ушаков подошел слишком близко. Он умнее, чем считает его начальство, и его чуйка работает безупречно. Любое лишнее движение, любая спонтанная смерть в моем секторе — и он начнет складывать пазл в правильном направлении.

Использовать ресурсы «Фарпоста» для пробивки Карпова уже было риском. Больше я к базам не прикоснусь. Никаких камер, никаких неофициальных патрулей моих парней, никаких цифровых следов. Слишком опасно.

Я медленно подошел к окну, глядя на серый проспект. Карпов не был никем особенным. Обычный чистый лист. Но воспоминание о том, как Рида улыбалась ему, как похлопала по плечу не покидало мою голову. Бес требовал ответов. Кто она такая?

Сегодня стена, за которую спрятал Риду дала трещину. Мне нужно узнать ее имя. Где она живет, где работает, чем дышит. И я выясню это сам. Старыми проверенными методами живой слежки, вне своей конторы. Тем более на хвосте менты. Вполне возможно, это последний шанс. Настоящая охота на Риду начнется сегодня. Суррогатов больше не будет.

Я нажал на селектор и спокойно произнес:

— Лена, отмени встречу с начальником оперслужбы. И все остальное, что было на сегодня. Я уезжаю. Буду завтра.

Вышел на парковку, сел в машину и несколько минут просто смотрел на руль, прислушиваясь к себе и надеясь, что морок отпустит. Тяжело вздохнул, завел мотор и направился к небольшому гаражному кооперативу на окраине. Здесь, в боксе, оформленном на давно умершего человека, у меня стояла старая, ничем не примечательная «девятка» блекло-серого цвета. Никаких отслеживаемых спутниковых систем, никаких связей с «Фарпостом». Мой личный транспорт для выхода за контур.

Там же, в гараже, я переоделся. Потертые джинсы, простая темная толстовка с капюшоном и старые кроссовки. Я посмотрел в осколок зеркала, прикрученный к стене бокса. Из темноты на меня глядел абсолютно серый, среднестатистический человек, которого никто не запомнит в толпе. Идеальная мимикрия.

Сел за руль «девятки» и поехал обратно к той самой автобусной остановке.

Припарковался чуть дальше по улице, пешком вернулся. Встал под козырек, натянул капюшон пониже и начал ждать.

По логике вещей сейчас был разгар рабочего дня. Мои трехлетние наблюдения дали мне четкую сетку ее графика: домой она всегда возвращалась между пятью и шестью вечера. Утром — одна. Вечером — за руку с маленькой девочкой лет пяти.

Значит, утром ребенка в сад увозит отец. Муж. К этому человеку я не испытывал абсолютно никаких чувств. Никакой ярости, никакой ревности. Картонка. Картонки не вызывают эмоций. Они просто существуют где-то на периферии чужих жизней.

Но один вопрос не давал мне покоя, въедаясь в мозг сверлом. Почему она вообще ездит на автобусе?

Мой взгляд четко калькулирует детали. Одежда Риды, ее обувь, ткань пальто, качественная кожаная сумка, общий вид — все это бескомпромиссно демонстрировало обеспеченность. Не напыщенную броскость, а дорогую, благородную ухоженность. Женщины такого круга не толкаются в душных маршрутках. Так в чем же дело? Неужели ей просто нравится этот процесс? Или, вопреки внешнему лоску, у нее все же нет средств на личный автомобиль?

Я ни разу не провожал ее до дома. Сознательно запрещал себе. Понимал: как только узнаю, где находятся ее окна, застряну у них навсегда. Буду ночевать под ее стенами, проникать внутрь, ложиться на ее кровать

Я неподвижно стоял под козырьком остановки, превратившись в безликую серую тень. Время перевалило за пять вечера, проползло к шести, а затем и к семи. Поток прохожих иссяк, весенний туман сгустился до плотной пелены, но Рида так и не появилась.

Внутри меня, пробивая ледяную броню контроля, гейзером рванула паника. Я судорожно пытался дышать, сунув руки глубоко в карманы.

Лихорадочно уговаривал себя успокоиться. Такое ведь могло быть и раньше! Я ведь не караулил ее каждый день, соблюдал осторожность, делал перерывы в недели, в месяцы Все в порядке. Она просто поехала другой дорогой. Или Карпов забрал ее прямо с работы на своей машине. Да, это логично, это абсолютно нормально.

Но в то же самое время мой внутренний хронометр вопил об обратном. За все время моих редких, выверенных набегов здесь никогда не было промахов. Она всегда появлялась именно там, где должна была быть. Всегда на этом самом пятачке асфальта. Утром одна, вечером с ребенком. Всегда.

А где это — «должна быть»? Где ее дом? Где ее работа?

Разум взорвался от страшного, беспощадного осознания. Я ничего о ней не знал. Я видел ее только здесь, на этой проклятой остановке. Упивался своим «профессионализмом», и только сейчас понимал, насколько одержим ею.

«Боже, какой же я больной Какой же я ничтожный, больной ублюдок, конченный псих» — мысли обожгли мозг, как раскаленное железо.

Иллюзия, державшая меня на плаву, треснула и осыпалась грязной штукатуркой. Контроль, ЧОП, маски — все сгорело за долю секунды. Без Риды мир схлопнулся до размеров душной, черной могилы.

— Где она?.. Где ты, сука?! Рида!.. — хриплый, чужой выдох, превратился в сдавленный стон.

Я сорвался с места. Больше не было расчетливого Алексея Чуткого. Я бежал по темнеющей улице, не разбирая дороги. Кроссовки с плеском вязли в грязных лужах, капюшон слетел с головы. Истерика накрыла меня с головой, ломая грудную клетку изнутри. Глаза жгли, позорные слезы. Впервые за долгое время бес под моей кожей не просто шевелился — он хохотал в голос, празднуя мою полную потерю контроля.

Не помню, как добежал до машины. Руки так тряслись, что я трижды ронял ключи в грязь, прежде чем сумел открыть заклинившую дверцу «девятки». Мотор взвыл, и я погнал сквозь ночной город. Меня колотило в настоящей лихорадке.

Полуподвальное помещение при районном доме культуры встретило меня тусклым светом люминесцентных ламп, знакомым запахом чая и сладостей. Собрание анонимных алкоголиков уже шло. Около десятка человек сидели в круг на облупленных стульях. Обычные, помятые жизнью мужики, уставшие женщины. Они тихо слушали какого-то парня, когда я буквально ввалился в комнату. Дверь со скрипом захлопнулась за моей спиной.

Я тяжело, со свистом дышал.

— Присаживайся, брат, — мягко сказал ведущий и обнял меня. — Мы тут по ежедневнику говорим, но ты, я так понимаю, с непреодолимым?

На не слушающихся ногах я прошел к свободному стулу и рухнул на него. На меня уставились десять пар сочувствующих глаз. Эти люди знали меня как «Леху, у которого проблемы с контролем и тягой». Они не знали, что я перенял этот идеальный камуфляж из фильма, чтобы легально разгружать здесь свой воспаленный мозг. Я был такой же зависимый, как и они, разве что последствия моей, были куда масштабнее.

— Лех Ты как? — тихо спросил парень справа. — Срыв?

— Да — выдохнул я дрожащим голосом. — Срыв. Я сорвался. Я больше не могу Не могу это контролировать! Но я не могу говорить, не сегодня, я просто послушаю вас, просто послушаю.

Каждый из них рассказал о своем опыте срыва, о своем чувстве безысходности и никчемности в те моменты.

— Тебе, Лех, надо высказаться, а не просто слушать, это поможет лучше, — сказал ведущий.

Он был прав, но я не хотел тут врать. Когда я впервые пришел сюда, я стал ходить регулярно. И продержался два года. Но бес победил только потому, что я почти всегда молчал.

Эти люди до глубины души сопереживали мне.

Не зная, что жалели чудовище, беса, который прямо сейчас, утирая сопли их салфетками, медленно расправляет плечи.

Истерика затихала, сменяясь страшным, кристально чистым протрезвлением. Я поднял голову, посмотрел на этих несчастных и тихо сказал:

— Спасибо вам. Мне мне правда стало легче.

Я не врал. Мне действительно стало легче. Мой разум снова заработал. Алина, «Форпост», Максим Ушаков, Карпов — все вернулось на свои места.

Рида никуда не делась. Это просто совпадение. У нее сдвинулись планы параллельно с моим отходняком и приходом следака. Это не первая моя паничка, и наверняка не последняя.

Меня не отпустило. Нет. Но я снова могу это контролировать.

Сегодня второй день серии, и я не могу оставить его без следующей жертвы. Спячка беса и возврат в норму наступит после завершения.

Мой разум пошел вразнос. Контроль рассыпался, уступая место чистой мании. Это и есть толерантность: раньше я патологически наслаждался каждым этапом, сейчас — просто голодная гонка.

Бес диктует мне свою абсолютную истину.

Внушает мне, что Рида исчезла с остановки не просто так. Это был знак: я убил двух невинных, но до сих пор не принес искупительную жертву. Мое воспаленное сознание упрямо, до кровавой пульсации в висках, твердило одну и ту же мысль: «Продолжи серию. Как только весы качнутся, Рида вернется. Она снова встанет под козырек остановки, и мир обретет прежние контуры».

Логика, которая годами спасала меня от тюрьмы, была затуманена этим бредом. Это не сулило мне ничего хорошего, но я не мог больше сопротивляться. Бес полностью перехватил управление.

Больше не было дела до слепых зон камер или выверенных графиков. Безумие гнало меня вперед, требуя немедленной крови виновного.

На часах было около одиннадцати вечера. Самый разгар клубной жизни. Опасность, которая раньше заставила бы меня затаиться, сейчас только раззадоривала. В кармане привычно лежал подарок отца — небольшой охотничий нож, которым он порезал мое лицо, когда мне было четырнадцать, посчитав его слишком девчачьим. Я сжал нож пальцами, по телу разлилось горячее чувство предвкушения.

Я припарковался в двух кварталах от его флагманского клуба «Неон». Музыка отсюда не была слышна, но я буквально кожей чувствовал, как сквозь бетонные стены здания пульсирует та самая гниль, которую Разин продавал этому городу.

— Ну что, гнида, — прошептал я, выходя в сырую прохладу и натягивая капюшон на глаза. — Дождался меня.

Быстрым, уверенным шагом направился к арке черного входа, зная, что через три минуты охранник на двери отлучится на перекур. Бес ликовал.

Арка черного входа встретила меня привычной темнотой. Как я и рассчитывал, охранник как раз отошел за угол — покурить и залипнуть в телефон. Я проскользнул мимо камеры, мазнув по ней быстрым взглядом. Этот жест не даст четкой картинки, но время на возню у оперов заберет. Пробрался на закрытую служебную парковку.

Бронированный внедорожник Разина стоял в самом углу, скрытый от уличных фонарей. Массивный, черный, уверенный в своей безнаказанности. Так же, как и его хозяин.

Вскрыть замок такой машины для обычного угонщика — задача на час. Для меня, имеющего в кармане дубликат мастер-чипа от всех охраняемых «Фарпостом» автомобилей, это заняло три секунды. Каждый такой ключ зарегистрирован в системе, но мой имел мощный магнит и нераспознаваемый код. Дверь бесшумно поддалась. Я скользнул на заднее сиденье, пахнущее дорогой кожей и элитным парфюмом, притворил дверцу и замер в засаде.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять послышался тяжелый, уверенный шаг, и водительская дверь распахнулась. Разин сел за руль, тяжело отдуваясь, швырнул на пассажирское сиденье телефон и потянулся к кнопке зажигания.

В этот момент я подался вперед.

Нож прыгнул в мою руку сам. Разин почувствовал чужое присутствие слишком поздно. Он инстинктивно вскинул голову, и в зеркале заднего вида наши глаза встретились. На долю секунды в его расширившихся зрачках отразился дикий, непонимающий ужас — он узнал меня, своего надежного защитника, Алексея Чуткого. Но это знание ушло вместе с его жизнью.

Я намертво перехватил его за подбородок левой рукой, запрокидывая голову назад, а правой с силой полоснул лезвием по горлу. От уха до уха.

Ткани разошлись с тихим, трескающим звуком. Кровь хлынула мощным, горячим водопадом, заливая руль и приборную панель. Разин судорожно задергался в моих тисках, пытаясь вдохнуть, но из разрезанной трахеи доносился лишь булькающий хрип. Я смотрел на его агонию и на себя через зеркало, где было видно, как мой собственный взгляд с тяжелого сменился на затуманенный удовольствием и облегчением. По телу прошла волна пикового наслаждения.

— О да, — прошептал я.

Его тело пару раз дернулось и обмякло. Внедорожник, стоивший миллионы, теперь изнутри напоминал скотобойню.

Я разжал пальцы. Голова Разина тяжело упала на грудь.

Первая ступень пройдена. Весы качнулись. Я вытер окровавленное лезвие о дорогой пиджак покойника, сунул его в карман, натянул капюшон и бесшумно покинул салон машины. Это было грязно и быстро. Но логика молчала. Бес хрипел в экстазе. Я спешно, но без суеты покинул парковку, растворяясь в прохладе. Адреналин глухими ударами бил в виски. Осталось еще трое, но прямо сейчас меня вела только одна мысль. Дикая, слепая, навязчивая. Я должен ее увидеть. Просто увидеть. Бес обещал.

Я сел в машину и на полном опустошении, словно робот, погнал обратно к автобусной остановке. На часах было около полуночи. Город шумел, но остановка в спальном районе была тихой и тусклой. Фонари казались блеклыми, размытыми пятнами.

Я припарковался на том же месте под раскидистым тополем. Сердце колотилось в горле. Пальцы, все еще хранившие фантомное ощущение скользкой от крови рукояти ножа, вцепились в руль. Я уставился на серый бордюр под козырьком. На часах полночь — нет, конечно же, ее здесь быть не могло.

И тут туман впереди разорвали два мощных луча галогеновых фар. К обочине, прямо к пустой остановке, плавно подкатила знакомая иномарка Карпова. Дверь со стороны пассажира открылась, и из салона вышла она. Моя Рида. Она повернулась к машине, наклонилась к открытому окну Карпова и снова снова эта улыбка. Она что-то тихо сказала ему, Карпов кивнул, иномарка плавно тронулась и растаяла в темноте.

Рида осталась стоять на остановке одна. Ночью. В тумане. Она медленно поправила воротник пальто, повернулась и посмотрела прямо в мою сторону. Меня обдало ледяным потом. Расстояние было слишком большим, в салоне темно, но ее взгляд был направлен точно на меня. Она не уходила. Она стояла под фонарем и, казалось, ждала именно меня.

Я резко выдохнул и распахнул глаза.

С лобового стекла на меня веяло глухой, сонной прохладой. Никаких галогеновых фар. Никакой иномарки Карпова. Остановка была абсолютно пуста. Лишь грязный пластиковый стаканчик лениво перекатывался ветром по асфальту.

Это был сон. Тяжелый, воспаленный кошмар, рожденный моим уставшим, больным рассудком. Часы показывали два ночи. В горле пересохло.

Я посмотрел на свои руки — они были в крови. Достал влажные салфетки из бардачка и начал оттирать пальцы. Мозг отчетливо хранил картинку, как Разин поймал мой взгляд в зеркале за секунду до того, как его горло разошлось под лезвием. Глеб Разин действительно лежал мертвым в своем бронированном внедорожнике на закрытой парковке «Неона». И это преступление я совершил без всякой подготовки, оставив за собой шлейф из улик.

Я посмотрел на пустую остановку. Медленно открыл дверцу и вышел. Ноги казались чужими, но я упрямо зашагал к козырьку. Я дошел до того самого места на сером асфальте, где Рида стояла во время нашей первой встречи. Я встал точно туда. Закрыл глаза. Мне казалось, что воздух под навесом все еще хранит молекулы ее тепла.

Достал из кармана телефон. Пальцы крупно, судорожно дрожали, и я едва не выронил мобильный на грязный асфальт. Никаких закрытых баз «Фарпоста». Никаких ведомственных каналов. Я пообещал себе выйти за контур — значит, я буду действовать руками.

Зашел в поисковик и вбил туда имя, Карпов Игорь Николаевич.

Ссылка за ссылкой, я начал проваливаться все глубже в паутину социальных сетей.

Его личный профиль был полупустым, но мне многого и не требовалось. Список друзей. Подписки. Друзья и подписки его жены. Альбомы семейных праздников. Друзья друзей. Лихорадочная прокрутка сотен чужих, пресных лиц. Глаза слезились от яркого экрана в темноте.

И вдруг я замер. Мир вокруг меня окончательно остановился.

С маленькой круглой аватарки на меня смотрела она. Моя Рида. Мой недосягаемый морок. На фото она сидела на веранде какого-то загородного дома и улыбалась.

Я судорожно ткнул пальцем в экран, открывая ее профиль.

Вероника Пражская. Тридцать четыре года.

Ее зовут Вероника. Вероника. Вера. Красиво. Судя по древу контактов, она действительно родственница Карпова — у них куча общих семейных снимков десятилетней давности.

Я листал ее страницу дальше, впитывая каждую строчку, словно голодный. Мать двоих детей. В графе «деятельность» значилось: клинический психиатр. Внутри меня что-то горько и жутко рассмеялось. Психиатр. Эксперт по сломанным человеческим мозгам. Вот почему ее взгляд зацепил меня. Она увидела мои поломки, от которых я задыхался.

Я перевел взгляд на строку «семейное положение».

Муж — Евгений Пражский. Я перешел на его страницу. Крепкий, улыбчивый мужик в очках. Обычный. Такой же пресный и плоский, как Карпов. Человек, который засыпает с ней в одной постели, пока я вырезаю суррогатов, лишь бы не прикасаться к ней.

Я опустил телефон. Колени подогнулись, прислонился спиной к металлической стене остановки. Теперь у нее есть имя. Вероника Пражская. Реальная, осязаемая жизнь, работа, дети и муж. Мой морок обрел плоть и кровь.

В голове пульсировала только одна сумасшедшая, торжествующая мысль: я нашел ее. Нашел ее. Бес не обманул. Но как только эта вспышка безумного восторга утихла, меня накрыло свинцовой, парализующей тяжестью.

Ноги не двигались. Я попытался сделать шаг в сторону припаркованной машины, но ступни словно намертво вросли в серый асфальт. Время замерзло, превратившись в густой, ледяной кисель. Внутренний голос шептал, что если я сейчас сделаю шаг прочь, я никогда ее больше не увижу.

«Я буду стоять на этом месте, пока не сдохну», — отрешенно подумал я, глядя в пустоту перед собой.

И я остался. Стоял под козырьком, спрятав дрожащие руки в карманы. Прошел час, два, три. Ледяной предрассветный туман забирался под одежду, пропитывал джинсы, выстуживал кости, но я не чувствовал холода. Я превратился в каменное изваяние, в серый памятник собственному безумию.

Небо над проспектом начало медленно светлеть, окрашиваясь в грязно-серые, стальные тона. Город неохотно просыпался. Около шести утра мимо с тяжелым гулом проехал первый пустой троллейбус. На асфальт потянулись редкие люди — сонные, хмурые, кутающиеся в воротники. Медленно, как деревянная кукла, я отошел в сторону, спрятавшись в густой тени.

Наступил час пик. Мимо проплывали автобусы, выплескивая на асфальт порции людей, но ее все не было. Секунды тянулись как вечность. Сердце в груди замирало.

И вдруг среди утренней суеты и безликой толпы я увидел ее.

Моя Рида.

Она шла ровным шагом. На ней было то же светлое пальто. В миг все напряжение этой жуткой, бессонной ночи — убийство Разина, фонтаны крови, парализующий страх, слезы у анонимных и многочасовое стояние на ледяном асфальте — одновременно ударило мне в голову. Колени подогнулись сами собой. Голова закружилась и земля пошла из-под ног. Я оперся рукой о холодную стену, пытаясь удержаться. Меня трясло. Охота вышла на новый, финишный круг, и пути назад больше не было.

Глава 5. Бабуля.

— Да мало ли что она там, на своем энтузиазме, нашла, эта Завьялова! — орал, брызгая слюной, Пал Иваныч. — Если бы я каждым новичком и его фантазиями вдохновлялся, меня бы убрали давно. Иди на хер, Ушаков, со своим сраным Кукловодом, не беси меня! Я тебе два года назад сказал, что у тебя крыша поехала, и сейчас говорю! Вот честное слово, если бы не нехватка людей, вышвырнул бы давно из отдела, заебал уже, параноик долбаный. Закрывай дела и иди гуляй свой отпуск.

Он стоял у своего стола, орал и то приседал, то снова вскакивал, продолжая тираду.

— Дело Разина Козлова сама закроет. Зачем она вообще тебе позвонила, манда зеленая? — Он обессиленно упал в кресло, прикрыл глаза и добавил: — Как же вы меня все заебали!..

Рапорт, который я составил на возбуждение дела по Кукловоду, он даже не открыл. С ходу, как только я сказал, что новенькая судмедэксперт подготовила заключение по вскрытию Величко, перебил и начал орать так, как не орал давно.

Я молча встал и протянул руку, чтобы забрать папку, но Пал Иваныч резко пригвоздил ее к столу своей пухлой пятерней. Я вскинул взгляд на его лицо, которое сверлило меня презрением.

Этот жест значил только одно: он его таки прочтет, и делу по Кукловоду официально дадут ход.

Выпрямившись, я попятился к выходу, не в силах сдерживать улыбку. В коридоре меня встретили недоумевающие лица. Минуту назад они слышали, как шеф бился в истерике, и моя счастливая, лучезарная морда, мягко говоря, их озадачивала.

С начала серии, с убийства Величко, прошло уже одиннадцать дней. Кроме Разина — известной паскуды, за это время было убито еще три человека в разных районах города. Пока Пал Иваныч не даст ход делу, не могу забрать их и привязать к серии. Он безмолвно держит мой рапорт у себя уже неделю. А я не сплю, не ем. Только бы он Даже думать не хочу о том, что он откажет. Я же все расписал. Все нити, все связи, ничего лишнего, только по факту. Составлял это годами. Не бывает таких совпадений. Это мой второй рапорт по кукловоду. Первый он сразу запорол. Сейчас держит. Значит, изучает. Он, конечно, истеричка, но не дурак. Если все-таки откажет, надо идти дальше. Или подам на увольнение. Или в психушку лягу. Ооох, в животе все скрутило, этого еще не хватало, от волнения, что ли!