За бездной невозврата

– Но… откуда ты?..

– Неважно, откуда я, важно, что, если ты… вдруг захочешь продолжить жить, – Виктор поднялся на ноги, не задерживая надолго очередной взгляд на парне. – Будь готов! Женщины они такие – богини коварства…

Он похлопал дрожащего парня по плечу.

– А если всё-таки решишься, то возьми разбег побольше – батут только с высоты такой маленький. А ещё лучше смени направление!

Это Виктор уже говорил, отвернувшись и идя к группе коллег, но боковым зрением видел: парень отошёл от края. Нет, не для разбега, он, опустив голову, медленно шёл за ним. И не сопротивлялся, когда члены группы спасения подхватили его под руки. Уже внизу Виктор попал под перекрёстный допрос коллег, под их изумлённые взгляды после всё разъясняющих фраз кого-то из спасательной службы. Его же коллеги поздравляли под свист и одобрительные крики толпы. Сев в пустую машину, Виктор спрятался от всеобщего внимания. От парня с бейджиком «Radio wave 4». Только здесь он обратил внимание, как девушка с размазанной тушью на лице хлестала парня ладонью по щеке, а люди в комбинезонах медиков прятали от неё несостоявшуюся жертву.

«Конечно, тогда всё и началось!»

Его вызвали в отдел, занимающийся анализом и предотвращений подобных случаев, и засыпали множеством вопросов. Там присутствовал штатный психолог, который непосредственно общался со своим коллегой, у которого Виктор состоял на учёте. Всем было очень интересно узнать, как он смог убедить подростка, настроенного столь решительно.

Журналисты без стеснения вторгались в его сознание и прошлое, задавая вопросы, которые, казалось, проникали в самые глубины его души. Однако коллеги смогли оградить Виктора от назойливости прессы. Кого-то даже из работников прессы посадили под стражу, и давление вопросов несколько спало.

Как понял Виктор, жертва любви Гертруды тоже не стал рассказывать об их диалоге. То ли постеснялся, то ли просто потерялся в лабиринтах своего вновь обретенного счастья. Ведь Гертруда, судя по всему, была той ещё штучкой!

«Началось? Да, началось!»

Во второй раз его вызвали ночью, подняв с постели. Но, с другой стороны, Виктор был рад – звонок выдернул его из тяжёлого кошмара, которые с неизменной регулярностью посещали его и не отпускали днём, так как он мысленно возвращался к ним, стараясь понять смысл своих снов.

Он объяснял эти кошмары побочным эффектом от антидепрессантов, а его психолог – последствием его попытки и тем, что происходило после. Никто не верил, что это была часть акции протеста – ни родители, ни работники следствия, ни специалисты в области психиатрии и психологии.

«Что было потом?»

После этого люди не могли относиться к человеку, пережившему подобное, с прежней адекватностью. Кому нужна эта адекватность, когда такое произошло?

В тебя тыкают пальцем, шепчутся за спиной, рассматривают так, словно на лбу написана причина твоих необдуманных и безрассудных действий. Никто не верит в случайность и трагическое стечение обстоятельств.

Знакомые интересовались: «Как он?» И непонятно было, кому действительно было интересно и важно его состояние, а кто хотел узнать, «Ну, какие ощущения?» Это было сродни вопросу тех, кто не решился прикоснуться к запретному у того, кто уже переступил черту, не важно, о чём шла речь – о прыжке с парашютом, сексе, алкоголе.

«Как? Как? Как?» – кричали их глаза, лица и жестикуляция рук.

И Виктор откровенно отвечал: «Ужасно». Ведь это всё-таки не выброс адреналина и получение эндорфинов или что там ещё даёт половой акт, вино или какие-то препараты? Его однозначный ответ ограждал от новых попыток расспросов.

Но самыми болезненными были вопросы знакомых, которые по какой-то причине не знали шокирующей новости – из-за отсутствия в городе или по другим причинам. Они спрашивали при встрече после нескольких фраз приветствия: «А как Виктория? Где она? Вы всегда же вместе? Не разбежались? Такая пара. Было бы жаль…». Это было очень больно. Ему казалось, что его рану разрывают и засыпают битым стеклом. После таких встреч психолог Виктора засыпал его новыми рецептами сильнодействующих препаратов.

А родители? Близкие Виктора подверглись таким же нападкам, как и он. «Как вы допустили? Куда вы смотрели?» Конечно, это отразилось на их трудовой деятельности – мать по-тихому сократили, а отца выгнали с треском, без «телячьих нежностей», не помогли никакие профсоюзы. Перед глазами Виктора теперь всегда их лица и взгляды, в которых укор граничит с презрением.

«Как ты мог?!»

Мать из первоклассного педагога «превратилась» в продавщицу магазина на окраине города. Отец, высоко разрядный токарь, годами не снимаемый с доски почёта предприятия, теперь прозябал сторожем детского сада и молодёжного клуба по интересам, дежуря в них по очереди, разумеется, с мизерной оплатой труда. И их единственное чадо не оправдало надежд. Соответствующая атмосфера внутри семьи, и при первой же возможности, достигнув совершеннолетия, Виктор покинул родной дом.

Родители Виктории – здесь всё понятно и без слов. Отец её не понимал, конечно, с позиции военного, почему Виктор не проверил наличие патрона в патроннике, даже не углубляясь в то, что в доме токаря и педагога не может быть арсенала огнестрельного оружия и то, что Виктору почти год до призывного возраста. И то, что он видел боевое оружие впервые в тот трагический день, а не то, что умел легко обращаться с ним. Кого интересуют такие мелочи? Если не интересуют такие – откуда столько оружия в доме военного? Как же – его триумфальная «компания» в Ираке на другой чаше весов. С таким весомым преимуществом.

Её мать просто смотрела на него с ненавистью, иногда удивляясь вслух: «Почему она, а не ты?..»

Не желая больше жить с «виновником» трагедии в одном городе, дождавшись неадекватного решения следствия, на их взгляд – отсутствия преступного умысла в действиях подростка, разрушенная семья, убитая горем пара родителей, уехала в неизвестном направлении.

Так, наверное, и должно было всё закончиться, если бы не ночные кошмары, психолог, собственная память Виктора и отдельные «злобные участки» памяти других людей.

«А может, всё как раз и началось раньше с родителей Виктории?»

Ведь это они, по её рассказам, навязывали мнение, что она не такая, как все. Ставили в пример одноклассниц и сверстниц – дочерей их знакомых. Заставили заниматься гимнастикой. Подгоняя под общие подростковые стандарты потребительского поколения, водили по модным магазинам, покупали дорогие вещи и, самое главное, сами определяли круг её общения, загоняя в строгие рамки. И само собой не могло быть и речи о каком-то Викторе, который не от мира сего. «Бесперспективный, бесхребетный хилый сопляк» – так отзывался о выборе дочери отец, расхваливая бойцов его элитной части. Её мама неоднократно «сводила» Викторию с детьми своих подруг, с воспитанными мальчиками из благополучных семей и, что не маловажно, «уже с огромным жизненным потенциалом в столь юном возрасте». Виктор, конечно, под эти критерии не попадал. Сама Виктория ломала все попытки родителей. Чьей основной причиной, конечно, было не рассмотрение её собственного мнения и интересов, а нарушение личного пространства и вмешательство в личную жизнь, пусть ещё пока и юную.

Но в какой-то момент сама Виктория вдруг поняла, что она «белая ворона» и именно это ломает её подростковую психику. Она, как легкоатлетка, отставшая на круг, бросилась догонять группу лидеров, отодвинув Виктора на самые дальние трибуны зрителей.

Но ведь невозможно стать инсайдером в одно мгновение. Девочки не принимали «холодную абстрагированную дуру» в свои небольшие ячейки общества, которые они создавали годами. Молодым пижонам было достаточно одного свидания с Викторией, чтобы понять, что их интересы вряд ли совпадут когда-либо вообще. И она по-прежнему осталась той же «вороной», с тоской, взирающей на «постороннего наблюдателя» на пустеющем стадионе. На одинокого Виктора. Кому ещё будет интересен тот, кто неудачно пытался примкнуть к нескольким школьным сообществам? Такой человек вызывает ещё больше презрение и непонимание.

Конечно же, он не отвернулся. Но и Виктория, потерпев поражение, решила полностью пересмотреть жизнь и выстроила концепцию, полностью меняющую её.

– Ты живой там? – от воспоминаний его отвлёк Роберт, который теперь был его личным водителем. – Вот, взбодрись, – двойной экспрессо.

– Угу…

Виктор маленькими глотками потягивал ароматный напиток.

– Тяжело тебе с утра от таблеток, – с пониманием произнес его спутник. – И эти ещё! В основном, с утра, не знаешь почему?

– Школьники и студенты, по большей части. Хотя статистические данные не выявляют каких-то строгих временных отметок… – Виктор задумчиво смотрел на театральную афишу на очередной остановке в автомобильном заторе, где водителям было трудно освободить дорогу для машины с включенными сиреной и проблесковыми маячками. – Может быть, время удобное – родители на работе. Взрослые, наоборот, ближе к ночи, в полнолуние «особенно хорошо» …

– Что ж хорошего? – горько усмехнулся Роберт. – Всем проблемы – близким, нам, да и себе самим.

Виктор потерял нить разговора, задумавшись о том, если бы он сам захотел решиться на отчаянный шаг, то в какое время сделал бы это. Вернули его к происходящему вокруг резкие ускорения и торможения, сигнальные гудки других водителей. Он допил кофе одним глотком.

– Да, и себе самим… Мне легче в полнолуние, – прокашлялся Виктор, осознавая неуместность своей недавней оценки. – Не знаю почему, да и вообще лунный свет помогает – лица их хорошо видны, глаза, просто … удобней работать.

– А-а-а-а.. – с пониманием протянул Роберт. – Ну-ну, иди работай! – и он в дуге поворота резко затормозил, останавливая машину.

– Мост?

– Ага!

Виктор шагнул в толпу. Он не любил мосты, которые раньше обожал – обожал смотреть с них на проплывающие суда и просто на воду, на её течение; фотографировался на них, делая интересные «селфи», вешал с Викторией замки́ вечной любви…

Впрочем, не только мосты теперь вызывали у него негативные эмоции – высотки, стремительные потоки воды, поезда и несущиеся мимо вагоны в метро, ванны, острые бритвы, оружие…

Всё эти шаблонные орудия сведения счётов с жизнью вызывали у него панику, и он старался свести использование всего этого к минимуму. Но ему приходилось видеть и оружие коллег, и лекарства, принимаемые им самим, и даже установленная душевая кабина вместо ванны не приносила облегчения, он часто с утра видел лужу крови в районе стока. Понятно, что это были галлюцинации или остатки его кошмарных снов, напрямую связанные с медикаментозным лечением. И даже сам он иногда приходил к выводу, что именно препараты усиливают его панические атаки.

Но он взбирался на краны, лез на мосты, поднимался на самые последние этажи многоэтажек…

– Виктор, будь осторожен! Эта сучка – настоящая истеричка, – парень в лёгкой для такой погоды куртке уклонялся от медиков, пытающихся оказать ему помощь – его рассечённая щека кровоточила.

Он не знал обратившегося к нему. Но ведь Виктора теперь знали все, тем более коллеги по департаменту. И он не понимал – каким образом человек, решивший переступить сам черту между жизнью и смертью, нанес ранение другому. Нонсенс!

Сам «нонсенс» держалась за витиеватую ограду моста и движениями угрожала пытающимся подойти ближе совершить задуманное, внизу – железнодорожные пути. Девушка в берете, в коротком пуховике и не совместимых ни с тем, ни с другим, по мнению Виктора, кожаных сапогах.

«Ещё и красивая ведь дрянь!»

Он смело шёл ближе. Он никогда не понимал, почему они его подпускают к себе. Возможно, из-за его уверенности, с которой он подходил к краю, к разграничивающей линии жизнь и смерть потенциальной жертвы. Возможно, уже зная о способностях Виктора, они, подпуская его, внутренне говорили: «Ну иди, давай, меня ты точно не отговоришь!» Или хотели услышать что-то от последнего в своей жизни собеседника, что-то, что не слышали от своих близких и друзей. Или хотели что-то сказать ему. Виктор не знал. Хоть иногда и озадачивал себя этим вопросом.

Подойдя, он облокотился на перила моста, не глядя на девушку, застывшую на грани, словно её и не существовало. И с жуткой лёгкостью перемахнул через ограждение под раздавшийся вздох толпы и встал на одном уровне с ней. Только после этого он посмотрел в удивлённые карие глаза девушки.

– Ну чего… давай вместе, – он подмигнул ей. – Скучно ведь одной… вдвоём всегда веселее.

Застывшая девушка выдавила из себя внутренний стон. Виктор не стал дожидаться ответа и продолжил:

– Ну что, бросил он тебя? – Он вздохнул полной грудью холодный воздух и взглянул на линию горизонта. – Не взял на острова… предпочел нелепую смазливую провинциалку из соседнего округа, которая и мизинца твоей левой руки не стоит…

Девушка ещё больше расширила глаза. В них мелькнули, сменяя друг друга, удивление, снова страх и … интерес.

– Ты… что, её знаешь? – Голос её, несмотря на дрожь, был приятен.

– Кого? – Улыбнулся Виктор, сталкивая маленький камушек с парапета.

Они оба следили за затянувшимся падением песчинки «каменной жизни».

– Эту клячу с кривыми ногами! – Её голос в гневе окреп.

– А-а-а… – Виктор взглянул мимо девушки – мимо пряжки её сапога, мимо пятна цемента на её коленке и, видимо, слишком надолго задержал свой взгляд.

Она повернулась, пытаясь понять, на что он так пристально смотрит.

– Нет… – поспешил ответить он. – Её не знаю, Боже упаси! – Он усмехнулся, достав пачку сигарет из кармана. – Зато хорошо знаю предмет твоего обожания… – Виктор поморщился, глядя в тёмное небо, в место скопления туч – предвестниц дождя. – Редкостная мразь, я тебе скажу… извини за прямоту, несмотря на весь его глянцевый показательный лоск…

Её лицо скривилось от гнева, но Виктор не любил словесных излияний подобных собеседников, поэтому работал на опережение:

– … ты, конечно же, не знаешь, куда он втянул малолетних девчонок, он заманил школьниц цифровую ловушку заставляя их выполнять опасные задания под угрозой шантажа. Каждое их действие обогащает его, превращая жизни подростков в инструмент для теневых махинаций в центре Европы!

– Ты лжёшь! Этого не может быть! – взвыла девушка, заглушая все остальные уличные звуки.

– Нет, и ты знаешь об этом. – Виктор плюнул в сторону железнодорожной ветки. – Просто лжёшь сама себе, пытаясь дистанцироваться оттого, что поняла ещё неделю назад, не так ли?

– Я … – выдохнула она так, словно весь груз ответственности спал с её плеч. – Не была, … – она сделала глубокий вдох и выдох. – Точно уверена, … – и девушка вдруг закатила глаза.

«Держи её!» – резкий крик ворвался в его разум, разрывая перепонки, и Виктор свободной рукой обхватил обмякшее тело и прижал её к ограждению моста.

Её бледное лицо и мертвенно-синие губы коснулись его плеча, берет упал за спину. Меньше чем через минуту их обоих вытащили спасатели.

«Интересно, от чего ты бежала? От предательства или от того, что узнала его ужасную сущность? Скорее второе, … первое для тебя не причина, …»

«Возможно, всё началось с того, что некоторые люди, устав от обыденности жизни, просто стремились к славе?»

Как бы полиция и пресса ни пытались засекретить личности тех, кто едва не перешагнул черту, социальные сети все равно взрывались подробностями. Медиа платформы скупали эксклюзивы о людях, доведших себя до предела, а бренды без тени смущения крутили рекламу на фоне чужого отчаяния. Эти «герои» не искали конца – они искали софитов, возводя свою псевдодраму в ранг искусства ради минутного триумфа. Они жаждали публики и ждали Виктора. Но он не давал им шанса на премьеру: он просто разворачивался и уходил, оставляя их наедине с их фальшивым Олимпом.

Несостоявшийся «герой» возмущался, толпа роптала, коллеги и спасатели недоумевали. Виктор, морщась, просто просил Роберта увезти его. Отчаявшийся и не признанный, крича ему в спину, угрожал довести дело до конца.

– Ты уверен? – Удивлённый Роберт смотрел в окно.

– Абсолютно. Это фейк. Поехали, есть жутко хочется.

Толпа освистывала и осмеивала человека, не переступившего порог, снимая на телефоны. И это пропускала «цензура». Это была уже другая слава. Это были «минуты позора».

Вот почему Виктор по-прежнему оставался лучшим в своём деле. Он мог отличить настоящую жертву от общей бесполезной траты времени и сил. И вскоре подобные случаи сами изжили себя. Но не искоренить было и случаи с фатальными исходами.

– Слышал, о вчерашней ночной трагедии на скоростной железной дороге? – Роберт, как ребёнок, хлюпал через трубочку в бумажном стакане фастфуда.

– Да, – устало кивнул головой Виктор.

– Парни, кто был на дежурстве, ездили туда. – Роберт приблизился к лобовому стеклу. Он всегда так делал, когда на дороге возникала потенциальная аварийная ситуация (как будто лишение пятнадцати сантиметров что-то меняло). И проскочив, успокаивался, откидываясь назад и продолжая диалог.

– Говорят, там такая каша была. Бронса рвало. Кэпа (капитана) на место вызвали, он не спал всю ночь. По отделу до сих пор бродит «приведение» с красными выпученными глазами с двумя стаканами в руках – в одном кофе, в другом чистый джин.

– Угу, – Виктор не знал, что говорить в такие моменты, – мычал что-то невразумительное или вообще молчал.

– Там ты вряд ли помог бы, – не унимался Роберт, – несмотря на все твои способности.

– Ему никто не помог бы! – Резко вспылил Виктор.

– Ты что-то знаешь? – Роберт даже притормозил на съезде и поехал только после оглушительного сигнала водителя грузовика, двигающегося сзади.

Он остановился на обочине, включив аварийные сигналы. Развернулся к спутнику.

– Нет! – плотно сжал губы Виктор, отворачиваясь от пронзительного взгляда коллеги.

– Я, конечно, тебя уважаю, – сказал Роберт, снова разгоняя машину, выехал на дорогу и придал движению максимальное ускорение. – Но иногда мне кажется, что ты в чём-то замешан и только поэтому не договариваешь о своих уникальных способностях.

– Ты ошибаешься. – Виктор разглядывал унылые пейзажи за окном.

Он и сам бы не смог объяснить, почему некоторые отчаявшиеся гибли, даже находясь в шаговой от него доступности. И вряд ли стал рассказывать, сколько раз он останавливал решительных людей, которые бы не стали ждать диалога или монолога Виктора на выбранном ими месте для однозначно определённых действий. Сколько раз он нёсся «на всех парах» ночью или, закрыв архив, бежал по коридорам, объясняя какой-то ахинеей свою спешку коллегам. Он бежал, ехал, крался, полз к ним, перехватывая их на пути к опрометчивому шагу. Убеждал, аргументировал, умолял и применял силу, когда уже ничего не помогало. И дошедшие до предела отказывались от намеченного. Он знал, когда это произойдёт и где. И опережал их.

О случаях, подобных тому, о котором упомянул Роберт, он не знал. Ни до, ни конкретно в момент самого акта. Не знал он и почему это так тоже.

Машина резко затормозила, «вырывая» Виктора из размышлений. Он молча вышел. Очередное сборище. Неизменное присутствие коллег. Оцепление. Медики, уже «растянулись» спасатели, пчелиным роем жужжали журналисты. Кто-то шагнул ему навстречу.

– Вик, двенадцатый этаж. Будь осторожен, там. На этаже его мать с ума сходит. – Ведущий Виктора слегка похлопывал его по спине. – У неё истерика. Она уже двум нашим парням чуть глаза не выцарапала.

– Ребёнок?

– Ребёнок? Да там «конь» – два метра ростом!

Виктор уже слушал его в кабине лифта, развернувшись, в первый раз взглянув в глаза коллеге. В них усталость. Под ними тёмные круги.

– Давай, там парни на одиннадцатом встретят.

Двери закрылись. Лифт мягко поехал вверх. Виктор взглянул в отражение. Ужаснулся – его лицо с ещё более тёмными кругами под глазами, цвет кожи серо-зелёный, губы белые, словно не знающие крови. Покачал головой. И, отвлёкшись, улыбнулся надписи на стене: «Не плюй на кнопки, козёл!» И услышал голоса. А среди них и её голос, торопящий, манящий.

Парень сидел на балконе и спокойно плевал вниз. Виктор, не слыша коллег, понял ситуацию сам – дверь закрыта, а парень под угрозой свершить акт не позволяет ломать её. Виктор свернул в соседнюю комнату, отодвинул в сторону медиков, забрался на окно, сел на подоконник.

– Привет.

Никакой ответной реакции. Внутренне он называл их почему-то «аутистами». Он их не любил – они спокойны и не предсказуемы, не реагируют ни на что, ни на слова, и двое из таких «аутистов» без каких-либо разговоров сделали задуманное. Один чудом выжил – спасатели успели наполовину накачать батут. Второй взрослый мужчина, отделался сотрясением и переломами. Тех двоих Виктор лишь проводил глазами. Сейчас батут разложен, но деревья не дают его установить на необходимое, максимально близкое расстояние. Спасатели экстренно срезают мелкие из них, чтобы облегчить задачу с установкой. Виктор осмотрел лица толпы снизу в окнах соседних домов.

– Чего неприветливый такой? – Он оглядел действительно крупное тело парня, находящегося от него по диагонали, и лохматую рыжую голову. – Вон огненный какой, отсюда смотрю – как два солнца вижу, одно, конечно, гораздо выше....

Он осёкся – в его личных правилах было не упоминать высоту при тех, кто уже открыто примерил на себя роль жертвы.

– Вы же рыжие все счастливые, Бог наградил счастьем, осыпал вместе с веснушками.

Парень не реагировал, лишь чуть повернул голову, и то не к Виктору – ухом в сторону команды спасателей, полицейских, как обычно пытающихся быть бесшумными в своих действиях. И всё же он оживился, в его глазах появился блеск, непонимание и … интерес.

Рыжий оглядывается и замечает в окне спальни своей матери невысокого, похожего на воробья человека. Тот что-то «щебечет», обращаясь либо к кому-то, либо просто разговаривая сам с собой.

«Но, кажется, он говорит обо мне и о моей жизни, затрагивая мои самые сокровенные чувства и переживания. Неужели он озвучил мою мысль? Я же не говорил вслух, что лучше было бы приземлиться на внедорожник Тэда! Сосед вечно жалуется, что не хватает денег и времени на покраску машины, так вот и занялся бы… Эти там всё ещё не могут успокоиться! Да не откроете вы балкон! Только я знаю, как это сделать. Неужели пора?»

Однако назойливый «воробей» продолжает щебетать, глядя куда-то вдаль.

«То ли на окна соседнего дома справа? Но до них далеко. Да он болен! Откуда он взялся здесь, этот человек? Откуда он знает о наших проектах? Это же только наша с Михелем идея, и она только на бумаге, не в одном из компьютеров. Михель? Вряд ли, ведь его параноидальное недоверие к сети и вездесущим взломщикам систем стало причиной того, что все важные документы хранились на бумаге. Михель – нет. Я? Я ни словом ни с кем не делился. О чём он там говорит?..»

Парень усаживается удобнее, чтобы не соскользнуть вниз.

– … конечно, проект сырой, – не унимается «смешной воробушек», – но уже через год, максимум два, – удачный и своевременный start-up, в группе, в составе двух-трёх IT-шников, можно развить в двух направлениях, эта работа… – человек смотрит отрешённо, словно в пустоту, – да-да, правильно. Это откроет новые горизонты в таких значимых отраслях, как машиностроение и космические разработки… даже в NASA, могли бы…

«Пойти встряхнуть этого зарвавшегося воробья! Откуда он знает о второй части работы? Да вообще откуда?!»

И, взглянув на такое же, как его собственная голова, рыжее солнце, он слезает с балкона и, открыв дверь плечом и локтем, отталкивает в сторону ошалевших от неожиданности людей и разминая руки идёт в спальню матери.

– Как ты? – глаза Роберта светились, на лице улыбка, в голосе сочувствие.

Виктора же голова гудела. Он хоть и отходил в школу бокса в детстве четыре года и даже неоднократно выступал на юниорах в лёгком весе, но он откровенно не ожидал такой реакции и действий от «рыжего тугодума».

«Хотя какой он тугодум, если в таком возрасте способен делать гениальные открытия? Пусть не один разрабатывал. Пусть не до конца додумано. Но каков потенциал?»

– … Синяки точно будут. – Роб протянул холодную банку фанты.

Пакет льда, данный медиками, превратился в воду.

– Да, досталось тебе. Ухо как?

– Да вроде слышу. … – Ухо горело, словно ошпаренное.

– Капитан звонил, приказал везти тебя домой, отлёживаться дня три минимум. … – И Роберт вдруг рассмеялся громко, – «Кэп» говорит, ты один за весь наш отдел отдуваешься. По всем остальным показателям у нас завал. … а мне кажется, просто ему нравится быть медийной личностью, которую ты из него делаешь. …