Там, где мавка бродит

Она посмотрела на открытую сумку.

— Мне ночью звонили из Моревицы.

На том конце стало тихо. Так словно отец и не удивился, но и не рад этой новости. Именно тишина напряженного человека не готового говорить о старых деревнях и старых воспоминаниях.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то мужчина. Сказал, что бабушке плохо. Потом говорила женщина. Ядвига ее вроде звали, а его так странно Велес.

Павел выдохнул так, будто сдержал ругательство.

— Что именно они сказали?

— Что мне нужно приехать.

— Нет.

Одно слово.

Сухое. Ровное. Окончательное.

Яра сжала бусы в руке и разозлилась. Снова из ванной послышалось тревожное кап.

— Пап, я даже не сказала

— Я сказал нет.

— Бабушка умирает.

— Ты не знаешь, что там происходит.

— Именно поэтому я должна поехать.

— Именно поэтому ты никуда одна не поедешь.

Яра закрыла глаза.

Она знала этот тон. Им Павел разговаривал с пациентами, которые собирались лечиться народными методами, с интернами, спорившими во время операции, с ней — когда речь заходила о Моревице.

— Значит так, поедем вместе, — сказал он. — Я освобожусь после дежурства, посплю пару часов, позвоню, всё уточню. Если нужно будет, съездим завтра.

— Завтра?

— Да.

— Они сказали срочно.

— Они много чего говорят.

— Ты знаешь этих людей?

Пауза.

— Я знаю достаточно, чтобы не хотеть, чтобы ты ехала туда одна.

— Почему?

— Потому что это деревня, Яра. Там люди странные, дороги плохие, связи нет, а ты не была там двадцать лет.

— Это не ответ.

— Другого у меня сейчас нет.

— У тебя никогда нет другого ответа, когда речь про Моревицу.

Павел помолчал.

На фоне у него кто-то позвал: Павел Андреевич! Далеко, приглушённо. Больница жила своей утренней жизнью.

— Я приеду домой через час, — сказал он. — Ты никуда не уходишь. Мы поговорим.

— Мне на работу.

— Возьми отгул.

— Не могу.

Ложь далась легко. Слишком легко.

Потому что отгул она взяла ещё до звонка отца — написала редактору в шесть утра: Плохо себя чувствую, нужно пару дней. Статью отправлю в срок.. Редактор ответил сонным стикером и коротким: Ок, только материал завтра.

— Яра, — голос Павла стал мягче. От этого было хуже. — Пожалуйста. Дождись меня.

Она посмотрела на сумку. На красные бусы. На серое окно. На своё отражение в стекле.

— Хорошо, — сказала она.

— Ты обещаешь?

Яра не ответила сразу.

Внутри что-то холодно дрогнуло. Будто вода под тонким льдом.

— Я поеду на работу, — сказала она. — Потом поговорим.

Это было почти правдой. Она действительно выйдет из дома в сторону метро. Только до работы не доедет. Отцу не нужно ее отвозить, не маленькая же.

Павел устало выдохнул.

— Я скоро буду.

— Хорошо.

Она сбросила вызов.

Несколько секунд стояла неподвижно. Потом надела бусы на шею, самая не зная зачем это делая, но красные камни легли на кожу холодной цепочкой и сразу же на душе стало легче.

Яра взяла сумку с вещами, телефон и пошла на вход. Квартира провожала ее тишиной даже вода перестала капать. На кухонном столе она оставила записку написанную еще вечером, думая, что отправится на работу.

Еда в холодильнике. Не сиди до утра.

Вот так без «я тебя люблю» или «целую, твоя дочь». Яра провела пальцами по бумаге и зачем-то сложила её пополам, закрывая надпись. Даже подумала, а вдруг что случится, а ее последние слова были такими сухими и скупыми на эмоции. Потом выключила свет в прихожей, взяла ключи и открыла дверь.

В коридоре пахло мокрыми куртками и чужими завтраками. Жизнь шла своим чередом, жильцы просыпались, спешили по делам и даже не знали, что Яра обманула сегодня двоих, отца и редактора, отправляясь в деревню, которая когда-то ее так тянула.

Лифт долго не ехал, поэтому Яра решила спуститься по лестнице. Дойдя до первого этажа, она заметила у лифта красную надпись:

Не выходи из комнаты. Не совершай ошибку.

Нахмурившись, она с силой толкнула дверь и дождь ударил прямо в лицо мелкими каплями.

Город шумел, жил, просыпался. Люди спешили к метро, машины стояли в пробке, кто-то ругался по телефону, дворник сгребал мокрые листья к бордюру.

Всё было обычным.

Только где-то под этим шумом Яра слышала воду.

Не дождь.

Не лужи.

Реку.

Она поправила сумку на плече и пошла не к метро, а к остановке междугородних автобусов.

До того как Ярослава перешагнула порог своего дома, ее бабушка, Нина Завесина умирала тяжело, но тихо.

В доме было жарко от печи и холодно от того, что стояло у порога.

Ядвига поняла это сразу, едва переступила через порог. Не смерть — смерть она знала по запаху, по дыханию, по тому, как кожа на лице становится прозрачнее, а руки перестают принадлежать человеку. Здесь было другое. Старый долг. Граница, которую слишком долго держали одни и те же руки.

Нина лежала на кровати у стены. Лицо её осунулось, но глаза оставались ясными.

— Пришла, — сказала она.

— А ты сомневалась?

— Нет. Но надеялась, что раньше.

Ядвига сняла мокрый платок, бросила его на лавку и подошла ближе.

— Если ты собралась умирать с претензиями, я уйду и вернусь через час.

Нина едва улыбнулась.

— Не уйдёшь.

— Не уйду, — согласилась Ядвига и села рядом. — Что натворила?

В углу, на старом сундуке, сидел Тихон. Огромный серый кот смотрел на Ядвигу жёлтыми глазами и молчал. Если Тихон молчал, дело было совсем плохо.

Нина медленно повернула голову к печи.

— Книгу нужно отдать Яре.

Ядвига нахмурилась.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Она в городе.

— Поэтому ты позовёшь её.

— Я позову? Нина, ты в своём уме?

— Пока ещё да.

Из-под подушки Нина достала ключ на красной нити. Рука её дрожала, но пальцы держали крепко.

— В сундуке.

Ядвига взяла ключ.

— Павел её не пустит.

— Павел всю жизнь думал, что может спорить с кровью.

— Он спорил не с кровью. Он спорил с тобой.

— И проиграл.

— Пока не похоже.

Нина закрыла глаза.

— Я больше не удержу.

Ядвига не стала спрашивать, что именно. В доме и так было слышно: где-то под полом шевелилась вода. Не настоящая вода. Та, что приходит раньше реки.

Она открыла сундук.

Фолиант лежал под льняной тканью. Большой, тяжёлый, с потемневшей обложкой, на которой не было названия. Только узор: нити, ветви, волны и женская ладонь, удерживающая тонкую завесу.

Ядвига осторожно взяла книгу.

— Она её не откроет.

— Откроет.

— Она ничего не помнит.

— Вспомнит.

— Ты жестокая старая женщина, Нина Завесина.

— Я просто старая.

— Нет. Старая — это когда спина болит и чай без сахара. А ты даже умираешь так, будто всем дела раздаёшь.

Нина улыбнулась снова, но на этот раз улыбка вышла слабее.

— Ядвига.

— Что?

— Если по дороге встретишь детей

Ядвига подняла глаза.

— Каких детей?

В печи треснуло полено.

Тихон выгнул спину.

Нина прошептала:

— Лесных.

Ядвига выругалась и наклонившись поцеловала старую женщину в лоб, вышла из дома.

Лес встретил её туманом. Ядвига шла быстро, прижимая фолиант к груди под полой пальто. Ворон Каркун летел над ней почти бесшумно — большая тёмная тень между ветвями. Клубок-проводник катился впереди по тропе, но нервничал: дёргался, останавливался, менял направление и тихо стучал нитями о корни.

— Не нравится мне это, — сказала Ядвига.

Каркун каркнул.

— Тебя не спрашивают.

Клубок резко остановился. Впереди, между деревьями, стояли дети.

Сначала Ядвига подумала — обычные. Маленькие фигуры, худые плечи, склонённые головы. Но потом туман шевельнулся, и она увидела кору на их щеках. Иней на ресницах. Пальцы, похожие на тонкие ветки. Глаза — бледные, ледяные, совсем не детские.

Дети леса.

Украденные. Испорченные. Забытые. Мораньи.

— Уйдите с дороги, — сказала тихо Ядвига.

Они молчали. Один сделал шаг. Нормальные бы давно убежали от гневного взгляда этой женщины, но не дети леса. Они были ненормальные увы.

Каркун сорвался с ветки и ударил крыльями по воздуху. Клубок метнулся назад к ногам Ядвиги.

— Не советую, — сказала она

Дети бросились все сразу. Так неожиданно, что Ядвига шагнула назад, хотя и встречалась с этой нечистью ранее.

Их было больше, чем показалось сначала. Они высыпали из тумана, из-за деревьев, из-под корней. Маленькие ледяные руки вцепились в пальто, в рукав, в край книги.

Ядвига ударила первого локтем, второго оттолкнула коленом, на третьего шикнула так, что у того посыпался иней с волос. Каркун клевал, бил крыльями, хрипло ругался человеческим голосом.

Но один из детей — самый маленький, с лицом, почти закрытым сухими листьями, — успел коснуться фолианта.

Обложка обожгла Ядвиге руки холодом.

— Ах ты дрянь мелкая

Книга вырвалась.

Не упала.

Её будто потянуло в сторону леса — резко, сильно, как рыбу на крючке.

Ядвига бросилась следом, но корни вздыбились под ногами. Она упала на колено, больно ударилась ладонью о мерзлую землю и увидела, как дети леса исчезают между деревьями, утаскивая фолиант в туман.

Каркун сел рядом, тяжело дыша.

— Мёртвые галчата и глупцы. — прохрипел он.

— Это были не птицы.

— Всё равно мёртвые. Всё равно глупцы.

Ядвига поднялась, отряхнула полы пальто. Лицо её стало спокойным. Очень спокойным.

Таким, каким оно бывало только перед бедой.

— Значит, так, — сказала она лесу. — Раз по-хорошему не вышло, будем по-моему.

Клубок ткнулся ей в сапог.

— К Велесу, — велела Ядвига. — Быстро.

И клубок покатился между деревьями.

Туда, где лес был старше дороги.

Туда, где ещё можно было успеть позвать Ярославу Ланскую.

Пока её звали живые.

Глававторая.

«Блуднаятропа»

Автобус до Моревицы оказался старым, жёлтым и таким уставшим, будто ездил по этой дороге ещё тогда, когда Яра была маленькой.

Он стоял на дальнем перроне междугороднего вокзала, под низким серым небом, в котором дождь пока только собирался, но уже обещал всё испортить. На лобовом стекле криво висела табличка с выцветшими буквами: МОРЕВИЦА — ЗАЛЕСЬЕ — БОРОВОЕ. Последние две деревни Яра не помнила совсем, а первая смотрела на неё с таблички как слово из сна.

Моревица.

Она приехала на вокзал слишком рано. Сумка тянула плечо, телефон почти сел, а в голове всё ещё стоял ночной голос:

Приезжайте, пока вас зовут живые.

Яра несколько раз пыталась убедить себя, что всё это — бред. Ночной звонок, скрытый номер, женщина с резким голосом, какой-то Лука с болталкой, мужчина, назвавшийся Велесом. В нормальной жизни так не звонили. В нормальной жизни, если бабушке плохо, сообщали родственникам, вызывали скорую, звонили официально, а не посреди ночи с лесным шумом в трубке.

Но в нормальной жизни подушка не пахла речной водой.

И в нормальной жизни красные бусы, которые двадцать лет лежали в деревянной коробке, не становились холодными, стоило надеть их на шею.

Яра машинально коснулась бус под воротом свитера. Мелкие камни лежали на коже тяжёлой прохладной цепочкой. Она взяла их из дома почти не думая, а теперь не могла решить, было ли это глупостью или единственным разумным поступком за всё утро.

Отец ещё не вернулся с дежурства, когда она вышла. Она оставила ему сообщение:

Пап, я на работе. Потом созвонимся.

Отправила — и сразу почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Не вина даже. Скорее детский страх: сейчас он поймёт, догадается, позвонит, запретит, приедет и остановит.

Но Павел не ответил.

Возможно, всё ещё был в операционной. Возможно, уже ехал домой, усталый, злой и не подозревающий, что дочь, вместо редакции, сидит на междугороднем вокзале с билетом до деревни, из которой он однажды увёз её почти силой.

— В Моревицу? — водитель прищурился, когда Яра подошла к автобусу.

Он был невысокий, слегка полный, в синей куртке с потёртыми рукавами. Лицо красное от ветра, глаза маленькие, недоверчивые. На вид ему было лет шестьдесят, но в движениях оставалась бодрость человека, который привык спорить с дорогами, пассажирами и техникой.

— Да, — сказала Яра и показала билет.

Водитель посмотрел сначала на билет, потом на неё.

— К кому?

— Что?

— В Моревицу к кому едете?

Вопрос прозвучал так, будто деревня была не пунктом назначения, а закрытой территорией.

— К бабушке, — ответила Яра. И тут же поправилась: — То есть… к дому бабушки.

— Чья будете?

Она почти ответила Ланская, но почему-то сказала:

— Нины Завесиной внучка.

Водитель перестал жевать спичку.

— А-а, — протянул он. — Нинина, значит.

И посмотрел на неё уже иначе. Не теплее. Не холоднее. Просто внимательнее.

— Садитесь. Только ехать долго. Дорога после дождей — одно название.

В автобусе пахло старым дерматином, мокрой пылью, бензином и чем-то сладким, будто кто-то пролил чай с вареньем ещё прошлой зимой. Яра села у окна ближе к середине. Кроме неё, было ещё несколько пассажиров: бабушка с сумкой на колёсиках, мужчина в камуфляжной куртке, две женщины с пакетами и подросток в наушниках.

Первые полчаса дорога выглядела обычной.

Город тянулся серыми многоэтажками, рекламными щитами, заправками, складами, мокрыми остановками. Потом дома становились ниже, заборы длиннее, дороги грязнее. За окнами пошли поля — скошенные, тусклые, позднеосенние. Чёрные полосы пашни, жёлтая трава, редкие посадки, покосившиеся сараи. Небо висело низко, словно кто-то накрыл землю мокрой ватой.

Яра пыталась читать новости с телефона, но связь то появлялась, то пропадала. Ленты соцсетей грузились обрывками: авария на трассе, новый скандал в городской думе, реклама пальто, сообщение от редактора: Как самочувствие?

Она ответила: Лучше. Завтра пришлю текст.

Ложь давалась всё легче, и это пугало.

Через час из автобуса вышла бабушка с сумкой. Потом мужчина в камуфляже. Потом женщины с пакетами. Подросток сошёл у какой-то остановки возле закрытого магазина, даже не подняв глаз от телефона.

Дальше Яра осталась одна.

Водитель включил радио, но оно шипело и ловило только обрывки чужих голосов. Тогда он выключил и несколько минут ехал молча.

— Давно не были? — спросил он наконец.

Яра подняла взгляд.

— Где?

— В Моревице.

— Давно.

— Оно и видно.

— По чему?

— Кто часто ездит, тот у окна не сидит.

Яра нахмурилась.

— Почему?

Водитель пожал плечами.

— Лес близко и ничего там выглядывать.

Она посмотрела в окно.

Лес действительно подступил почти к дороге. Сначала редкий, сосновый, с просветами между стволами, потом всё гуще. Стволы темнели от сырости. В низинах лежал туман. Осиновые листья, ещё не до конца опавшие, дрожали на ветвях бледными жёлтыми пятнами.

Чем ближе автобус подъезжал к Моревице, тем сильнее у Яры было ощущение, что они едут не вперёд, а назад.

Не в деревню.

В то утро, когда отец нёс её на руках к машине.

Она закрыла глаза.

Не ходи к реке.

Яра резко открыла глаза.

Голос прозвучал не в ушах. Внутри. Не громко, но так ясно, будто кто-то наклонился к самому затылку.

Не ищи её.

— Приехали, — сказал водитель.

— Уже?

— Почти.

Автобус дёрнулся.

Потом ещё раз.

Потом закашлялся, жалобно завыл и остановился посреди разбитой дороги.

Водитель выругался так длинно и искренне, что Яра невольно оценила построение фразы. Потом он выключил двигатель, снова включил, ударил ладонью по панели и окончательно заглушил автобус.

Тишина упала сразу.

Снаружи шумел лес.

— Что-то случилось? — спросила Яра, хотя ответ был очевиден.

— Нет, — мрачно сказал водитель. — Это он так радуется, что почти доехал.

Он открыл дверь, спрыгнул на дорогу и поднял капот. Из-под него тут же повалил пар.

Яра вышла следом.

Воздух был холодный и сырой. Дорога — узкая, грязная, вся в лужах и колеях. С одной стороны тянулся лес, с другой — тоже лес, только ниже и темнее. Никаких домов видно не было.

— Далеко ещё? — спросила она.

Водитель сунул голову под капот.

— До Моревицы? Если по дороге — километров восемь.

— Восемь?!

— А если срезать через лес — минут сорок.

Яра посмотрела на лес.

Лес смотрел в ответ.

— Я подожду.

— Чего?

— Пока вы почините автобус.

Водитель выпрямился и с жалостью посмотрел на неё.

— Девушка, я бы тоже хотел жить в мире, где это чинится за полчаса. Но мы с автобусом давно друг друга знаем. Если он лёг — он лёг с характером.

— Тогда вызовите кого-нибудь.

— Вызову, как связь поймает.

Яра достала телефон.

Одна полоска. Потом ноль. Потом надпись: Нет сети.

Водитель кивнул с видом человека, предупреждавшего человечество веками.

— Вот. А через лес связь не нужна. Через лес ноги нужны.

— Я не знаю дороги.

— Там тропа одна. Вон туда. — Он указал между деревьями. — Идёте прямо, потом налево у старой рябины, потом вниз, потом увидите просеку. Не сворачивать к воде.

Яра замерла.

— Что?

— Не сворачивать к воде, говорю. Там болото. Ничего интересного.

Голос в голове шевельнулся снова:

Не ходи к реке.

— А вы уверены, что это безопасно?

Водитель посмотрел на её городские ботинки, сумку, бледное лицо и, кажется, решил соврать из милосердия.

— Днём нормально.

— Сейчас дождь начинается.

Он поднял глаза к небу.

Первая капля упала Яре на щёку.

— Ну, значит, быстрее дойдёте.

Через пять минут она уже шла по лесной тропе и ненавидела сразу всех: водителя, автобус, скрытые номера, Моревицу, собственное упрямство, отца, который наверняка сейчас вернулся домой и обнаружил пустую квартиру, и особенно себя — за то, что решила, будто сможет просто приехать в деревню, всё выяснить и вернуться.

Тропа сначала и правда была одна.

Узкая, мокрая, утоптанная, с торчащими корнями и следами старых колёс. По краям росли ели, сосны, голые берёзы, рябина с красными гроздьями, почерневшими от дождя. Земля пахла грибами, мокрой корой и прелыми листьями. Где-то далеко стучал дятел или что-то очень похоже на дятла.

Дождь усиливался.

Капюшон быстро промок. Волосы прилипли к шее. Сумка тянула плечо всё тяжелее.

Яра пыталась держаться бодро. Даже вслух сказала:

— Ну отлично. Просто прогулка. Свежий воздух. Лесотерапия.

Лес не ответил.

Телефон по-прежнему не ловил.

Навигатор сначала показывал бодрую синюю точку посреди зелёного пятна, потом завис, потом решил, что Яра находится где-то в трёх километрах от собственной квартиры.

— Спасибо, — сказала она телефону. — Очень помог.

Через десять минут тропа раздваивалась.

Яра остановилась.

Водитель говорил: прямо, потом налево у старой рябины. Рябина стояла справа. Или это была не та рябина? Или он говорил направо у старой рябины? Нет, точно налево. Кажется.

Она выбрала левую тропинку.

Ещё через пять минут вышла к кривому пню.

Очень знакомому кривому пню.

Яра остановилась.

На пне рос мох, похожий на лохматую шапку, а в трещине торчала маленькая сухая веточка. Она уже видела этот пень. Два раза точно. Хотя шла всё время вперёд.

— Нет, — сказала Яра. — Это просто похожий пень.

Сзади кто-то кашлянул.

Она резко обернулась.

Никого.

Только мокрые стволы, туман между деревьями и шорох дождя по листьям.

— Эй?

Ответом стало тихое хихиканье.

Яра почувствовала, как холод пробежал между лопаток.

— Кто здесь?

Из-за пня высунулась маленькая голова.

Сначала Яра решила, что это ребёнок. Грязный, лохматый, в шапке из мха и сухих шишек. Потом голова моргнула слишком круглыми жёлто-зелёными глазами, улыбнулась слишком широкой улыбкой, и из мха на макушке выполз тонкий корешок, как усик.

Существо было ростом ей по колено. Всё будто собрано из коры, листьев, шишек и наглой радости. На плечах — куртка из сухого лопуха, на груди — ожерелье из пуговиц, косточек и чьего-то ключа.

— Здрассте, — сказало оно.

Яра несколько секунд смотрела на него.

Потом закрыла глаза.

Открыла.

Существо никуда не делось.

— Ты мне мерещишься, — сказала она.

Существо обиделось.

— Мерещатся бесплатно. А я при исполнении.

— При каком ещё исполнении?

— При лесном.

— Ага.

— Людей путаю, — важно объяснило оно. — Работа нервная, между прочим.

Яра медленно отступила на шаг.

— Так. Хорошо. У меня галлюцинация от стресса, недосыпа и, возможно, голода.

— Ещё от города, — подсказало существо. — Городские быстро портятся.

— Я не разговариваю с галлюцинациями.

— А сейчас?

Яра открыла рот. Закрыла.

Существо радостно ткнуло в неё пальцем.

— Разговариваешь.

— Отойди.

— Не могу. Я занят.

— Чем?

— Тебя веду.

— Куда?

Существо задумалось.

— Пока не решил.

Яра развернулась и пошла обратно. Или туда, где, как ей казалось, было обратно.

Существо зашуршало следом.

— Туда не надо.

— Почему?

— Там обратно.

— Именно туда мне и надо.

— Так тебе же в Моревицу.

— Я передумала.

— Поздно.

Она остановилась.

— Что значит поздно?

Существо сделало неопределённый жест рукой, в которой держало её резинку для волос.

Яра машинально дотронулась до запястья. Резинки там не было.

— Отдай.

— Нашёл — моё.

— Ты украл.

— У людей всё называется грубо. Украл, заблудил, напугал. А мы говорим: разнообразил день.

Яра шагнула к нему. Существо пискнуло и юркнуло за пень.

— Слушай, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Мне нужно в Моревицу. Там моя бабушка.

Из-за пня показались глаза.

— Нинина ты?

— Да.

Существо моргнуло. Улыбка стала меньше.

— А-а.

— Ты знаешь Нину?

— Все знают Нину.

— Тогда отведи меня.

— Нельзя.