Там, где мавка бродит

Глубже. Страшнее. Больнее.

Яра больше не пыталась убедить себя, что всё можно объяснить усталостью. Не повторяла, что это сон. Не спорила с тем, что Ядвига — Яга, Тихон — домовой, фолиант украден, а её мать, возможно, всё ещё где-то у воды и помнит дочь не так, как живые помнят детей.

Она просто лежала и слушала, как дышит чужой дом.

Перед самым сном ей показалось, что Ядвига сказала что-то тихо. Не ей. Может быть, дому. Может быть, Нине. Может быть, самой себе.

— Прости, старая. Не уберегли.

Тихон под рукой Яры едва заметно вздрогнул.

А где-то далеко, за стенами спрятанного дома, в стороне болот, тихо капала вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Главашестая

«Ледяная ладонь»

Утро в доме Ядвиги не наступило. Оно будто постояло за окнами, подумало и решило не входить.

За мутными стёклами серела Моревица — мокрая, притихшая, с кривыми заборами и голыми ветками, которые скребли воздух, как старые пальцы. Ночь уже отступила, но свет всё никак не мог стать настоящим. Он висел над деревней разбавленным молоком, просачивался сквозь туман, ложился на крышу, на забор, на чёрные стволы яблонь и исчезал, будто дом Ядвиги не хотел принимать его внутрь.

В доме было тепло, но Яре всё равно казалось, что она мёрзнет.

Она сидела у печи, завернувшись в старый шерстяной платок, который Ядвига молча бросила ей на плечи ещё ночью. Платок пах дымом, сухой мятой и чем-то горьковатым, лесным. От этого запаха становилось тревожно: он был слишком живым, слишком настоящим, слишком похожим на всё то, во что Яра отказывалась верить.

Печь негромко потрескивала. Где-то под потолком шуршали связки трав. В углу на лавке сидел Тихон, поджав лапы, и делал вид, что дремлет. На самом деле он не спал. Один глаз у него был приоткрыт, ухо слегка повёрнуто к двери.

Ступка стояла у стены, насупившись всем своим деревянным видом.

— Вот раньше люди как люди были, — бормотала она себе под нос. — Пришёл в дом — поклонился. Сел у печи — поблагодарил. Услышал, что Баба-Яга рядом, — испугался чинно, уважительно. А нынче? Нынче сидят, глазами хлопают, всё им доказательства подавай.

— Ты ворчишь уже час, — лениво сказал Тихон, не открывая второго глаза.

— Я не ворчу. Я выражаю мнение старшего предмета быта.

— Ты не предмет быта, ты ходячий конфликт с ручками.

Ступка резко качнулась в его сторону.

— А ты коврик с самомнением.

— Я кот-баюн.

— Ты меховой нахлебник.

Тихон наконец открыл оба глаза, прищурился и важно произнёс:

— Нахлебник — это тот, кто ест чужой хлеб. Я хлеб не ем. Я предпочитаю мясо.

— Вот именно, — проворчала ступка. — Нахально и без раскаяния.

Яра слушала их перепалку и не могла понять, почему ей не смешно.

Вчера, наверное, она бы испугалась говорящей ступки. Позавчера — вызвала бы скорую себе или кому-нибудь другому. А сейчас просто сидела, смотрела в огонь и пыталась не думать о том, что её жизнь за последние дни треснула так, что через эту трещину полезло всё: мёртвая бабушка, нечисть, богини, Навь, какие-то долги, фолиант, которого уже нет, и женщина с белыми волосами, оказавшаяся Бабой-Ягой.

Ядвига стояла у стола и перебирала сухие корни. Она делала это спокойно, почти буднично: брала один, нюхала, откладывала, другой ломала пополам, третий бросала в глиняную миску. Белые волосы были собраны в небрежную косу, рукава тёмного платья закатаны. На вид — молодая женщина, хозяйка старого дома, немного уставшая после бессонной ночи.

Если не смотреть ей в глаза.

Яра уже поняла: у Ядвиги были такие глаза, в которых человек слишком поздно вспоминал, что сказки не придумывали для красоты.

— Ты всю ночь не спала, — сказала Ядвига, не поворачиваясь.

Яра вздрогнула.

— А вы следили?

— Дом следил. Он любит знать, кто у него под крышей дышит, а кто только делает вид.

— Очень мило.

— Он не обязан быть милым.

— Тут вообще кто-нибудь обязан быть нормальным?

Ступка фыркнула.

— Нормальным ей подавай. В доме Бабы-Яги.

— Не начинай, — сказал Тихон.

— Я ещё даже не начинала.

Яра устало потёрла лицо. Глаза щипало. В голове было тяжело и мутно, как после температуры. Она хотела домой. Не в дом бабушки Нины — там пахло смертью и тайной. Не в этот дом, где вещи разговаривали и прислушивались к её дыханию. А домой. В город. В квартиру, где отец оставлял ключи в деревянной миске у двери, где в ванной ровно висели полотенца, где холодильник гудел обычным, человеческим звуком.

Туда, где всё было неправдой, но хотя бы привычной.

Дверь распахнулась так резко, что травы под потолком дрогнули.

В дом влетел Лука.

Он не вошёл — именно влетел, будто его принесло ветром. Рыжие волосы растрепались, куртка была мокрой по плечам, на ботинках налипла грязь. Обычно в его лице первым делом появлялась улыбка, насмешка или готовность сказать что-нибудь неуместное. Сейчас улыбки не было.

Каркун, сидевший на верхней балке, щёлкнул клювом.

— Принесло рыжее бедствие, — хрипло сообщил он.

— Заткнись, птица, — бросил Лука и захлопнул дверь.

Каркун обиделся не сразу. Сначала подумал.

— Бестактно, но по делу, — решил он.

Ядвига медленно повернулась к Луке.

— Говори.

Лука перевёл дыхание. На мгновение Яре показалось, что он смотрит не на Ядвигу, а проверяет, здесь ли она сама. Увидел её у печи — и лицо его стало ещё мрачнее.

— Он в деревне.

В доме сделалось тише.

Даже ступка перестала скрипеть.

— Кто? — спросила Ядвига.

Лука снял с плеча мокрый шарф, скомкал его и бросил на лавку.

— Мужик. Чужой. На тёмной машине. Я в общем машину ему чинила, потом приметил его у дома Марфы Семёновны. А вчера машину чиню, смотрю а там знак на стекле появился.

Ядвига не перебивала.

Лука сглотнул.

— На стекле знак.

— Какой?

— Рука.

У Яры неприятно сжалось в груди.

— Что значит — рука?

Лука посмотрел на неё.

— След. Как будто кто-то ладонь приложил к стеклу. Только не грязью. Не пылью. Инеем. Ледяной след. Пять пальцев, ладонь, будто прожгло холодом.

Яра почувствовала, как платок на плечах вдруг стал тяжёлым.

Ядвига отложила корень.

— Ты уверен?

— Я похож на человека, который прибежал бы сюда из-за красивого морозного узора?

— Ты похож на того, кто прибежал бы сюда из-за любой глупости, если она достаточно громко гремит.

— Спасибо за доверие.

— Лука.

Он выдохнул.

— Уверен. Это знак Мораны.

Пламя в печи качнулось. Не погасло, но на мгновение стало ниже, темнее.

Тихон спрыгнул с лавки и подошёл ближе к Яре. Не ласково — скорее занял место между ней и дверью.

— Он понял, что ты видел? — спросила Ядвига.

— Нет. Я не дурак.

Ступка тихо кашлянула.

— Спорное заявление.

— Я тебя сейчас на дрова пущу.

— Попробуй, рыжая пакость.

— Хватит! — сказала Ядвига.

Сказала негромко, но сразу стало ясно: дальше спорить нельзя.

Лука провёл рукой по волосам.

— Он у Марфы комнату снял это точно. Кикимора ещё вчера трещала, что у неё подпол стынет, как зимой, хотя печь топили. Банник потом добавил, что видел его у колодца. Стоял ночью. Просто стоял и смотрел на воду. Нормальные люди ночью на воду так не смотрят.

— Нормальные люди в Моревице долго не задерживаются, — заметил Каркун.

Яра медленно поднялась.

— Подождите. Какой ещё мужчина? Какой знак? Почему вы все говорите так, будто это нормально? И почему мне никто все еще не сказал где похоронена моя бабушка?

На неё посмотрели сразу все: Ядвига, Лука, Тихон, даже ступка как будто повернулась чуть боком.

От этого стало хуже.

— Яра, — сказала Ядвига.

— Нет. Не «Яра». Объясните нормально.

Ядвига молчала несколько секунд. Потом сказала:

— Я слышала о нём.

— О ком?

— О ведьмаке.

Слово упало в комнату тяжело, как камень в колодец.

Яра даже не сразу нашла, что ответить. Потом нервно усмехнулась.

— Ведьмак?

— Да.

— Конечно. У нас же тут полный комплект. Баба-Яга, леший, говорящий кот, ступка с характером, богиня смерти и теперь ещё ведьмак.

— Не смерти, — сухо сказала Ядвига. — Морана не только смерть. И не начинай упрощать то, что тебя может убить.

— А что мне делать? Усложнять?

Лука шагнул ближе.

— Он не местный. Пришёл по следу. Такие просто так не приезжают.

— Такие — это какие? — спросила Яра.

Ядвига ответила вместо него:

— Те, кто умеет искать то, что прячется. Тех, кто не человек. Тех, кто связан с Навью. Тех, кто оставляет след не на земле, а в воде, крови, снах и старых долгах.

Яра посмотрела на неё.

— Вы сейчас обо мне?

Ядвига не отвела взгляда.

— В том числе.

Внутри у Яры что-то оборвалось.

До этого всё было ужасно, но расплывчато. Сказки. Тайны. Бабушкины истории, которые внезапно оказались не историями. Морана где-то там, далеко, страшная и невозможная. Фолиант, который украли. Дом, который слушает. Но теперь появился человек. Мужчина. Машина. Комната у какой-то Марфы Семёновны. След на стекле.

Это уже не было древней легендой. Это было рядом. В той же деревне. На той же дороге.

И он искал её.

— Я уезжаю, — сказала Яра.

Никто не ответил.

Она сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос. Слишком спокойно. Так, наверное, говорят люди, которые уже дошли до края и дальше просто не могут.

— Сейчас собираю вещи и уезжаю.

Лука нахмурился.

— Куда?

— Домой.

— В дом Нины?

— В город.

Тихон резко поднял голову.

— Яра.

— Что? — Она повернулась к нему. — Что «Яра»? Я должна сидеть здесь и ждать, пока какой-то ведьмак, который служит какой-то богине, придёт за мной? Я должна слушать, как вы обсуждаете, где у него машина и какие у него ледяные ладони на стекле?

— Не ледяные ладони, а след Мораны, — пробормотала ступка.

— Да мне плевать!

Тишина после её крика стала острой.

Яра сама услышала, как дико это прозвучало. Но остановиться уже не могла.

— Мне плевать, как это называется. Я не хочу в этом участвовать. Я не хочу быть мавкой, берегиней, наследницей, ключом, пешкой или кем вы там меня считаете. Я хочу домой. К отцу. В нормальную жизнь.Я приеду потом с ним на похороны, ну или не знаю..

Ядвига медленно вытерла руки о полотенце.

— К отцу, который столько лет скрывал от тебя правду?

Яра вздрогнула, будто ей дали пощёчину.

— Не вам его судить.

— Я не сужу. Я называю.

— Нет. Вы давите. Все вы давите. Отец молчал — вы давите. Он не пускал меня в Моревицу — вы не выпускаете из Моревицы. Чем вы лучше?

Лицо Ядвиги стало неподвижным.

Лука тихо сказал:

— Яра, сейчас правда не время…

— А когда будет время? Когда меня найдут? Когда вы снова решите за меня, что мне можно знать, а что нельзя? Куда идти, с кем говорить, кому верить?

Она сорвала с плеч платок и бросила его на лавку.

— Я ухожу.

Ядвига шагнула к двери.

Не резко. Не угрожающе. Просто встала между Ярой и выходом.

— Нет.

Это короткое слово ударило сильнее любого крика.

Яра остановилась.

— Что значит «нет»?

— Значит, я тебя не выпущу.

— Вы не имеете права.

— Имею.

— Какое?

— То самое, которое появляется у человека, когда он единственный в доме понимает, что за дверью смерть.

Яра рассмеялась. Смех вышел короткий, злой, почти истеричный.

— Смерть. Конечно. Очень удобно. Стоит мне захотеть уйти — за дверью сразу смерть.

Ядвига смотрела на неё без жалости.

— Ты думаешь, я держу тебя здесь из вредности?

— Я уже не знаю, что думать!

— Тогда хоть раз послушай тех, кто знает больше тебя.

— Я всю жизнь только это и делала!

В груди у Яры поднималась горячая, слепая злость. Она была не только на Ядвигу. На отца. На бабушку Нину, которая умерла и оставила после себя дом, тайну и опасность. На мать, которая исчезла. На Моревицу, которая вцепилась в неё, как болотная трава в ноги. На всех, кто знал, молчал, решал, ждал, а теперь смотрел так, будто Яра обязана мгновенно стать кем-то другим.

— Я не верю вам, — сказала она. — Ни тебе. Ни Велесу. Ни Луке. Ни этому дому. Ни коту.

Тихон моргнул.

— Вот сейчас было обидно.

— И в Морану не верю. И в Мокошь. И в Навь. И в то, что я какая-то там берегиня.

— Не вера делает вещь настоящей, — сказала Ядвига.

— Это фраза для страшной сказки, а не для жизни.

— А ты всё ещё думаешь, что жизнь обязана быть не страшной?

Яра шагнула к ней.

— Отойди.

— Нет.

— Ядвига.

— Нет.

Лука осторожно поднял руки.

— Может, все немного выдохнем…

— Молчи, Лука, — одновременно сказали Яра и Ядвига.

Он замер.

— Понял. Семейная атмосфера, не вмешиваюсь.

Яра попыталась обойти Ядвигу. Та снова встала на пути.

Тогда Яра толкнула её.

Не сильно. Скорее отчаянно, чем грубо. Но в ту же секунду дом изменился.

Сначала погас звук.

Не печь, не ветер, не шорох трав — именно звук. Как будто кто-то накрыл комнату мокрой тяжёлой тканью. Потом пламя в печи вытянулось узкой тёмно-оранжевой полосой. Тени под лавками стали длиннее. В углах зашевелилось то, чего там не было.

Ступка отъехала к стене и впервые ничего не сказала.

Тихон выгнул спину.

Каркун расправил одно крыло — чёрное, блестящее, живое. Второе, костяное, сухо щёлкнуло в полумраке.

Ядвига не сдвинулась с места.

Но теперь перед Ярой стояла не молодая женщина с белой косой.

Или не только она.

Свет будто отступил от её лица. Черты стали резче, глубже, старше. В глазах потемнело так, что в них уже не отражалась печь. За плечами поднялась тень — не человеческая, огромная, с длинными руками, с ломаным силуэтом, похожим то ли на старуху, то ли на дерево, то ли на голодную птицу.

Дом заскрипел.

Не от ветра. От узнавания.

— Ты хочешь уйти? — спросила Ядвига.

Голос её стал ниже. Не громче, но так, что Яра почувствовала его кожей.

Она отступила на шаг.

— Прекрати.

— Хочешь обратно в город? К свету в подъезде, к ровным полотенцам, к отцу, который будет смотреть тебе в глаза и снова молчать?

— Прекрати.

— Хочешь сказать себе, что ничего не было? Что вода не звала? Что зеркало не показывало тебе мёртвую женщину? Что бабка Нина просто умерла, а не оставила дыру в защите деревни?

Травы под потолком зашептали.

Яра не различала слов, но ей казалось, что они знают её имя.

— Ядвига, хватит, — тихо сказал Лука.

Она даже не посмотрела на него.

— Ты можешь не верить в Моревицу, Ярослава Павловна Ланская. Но Моревица уже верит в тебя.

Яра почувствовала, как холодеют пальцы.

— Не называй меня так.

— Можешь не верить в Морану. Но её рука уже на твоём стекле, на твоём следе, на твоей крови. Можешь не верить в Навь. Но Навь помнит тех, кто однажды был ей обещан.

— Я никому не была обещана.

— Ты не знаешь.

Эти слова оказались страшнее всего.

Потому что были правдой.

Яра не знала. Ничего не знала. Ни о матери. Ни о бабушке. Ни о себе. Все вокруг держали в руках куски её жизни, как чужие письма, и читали вслух только те строчки, которые считали нужными.

В глазах защипало.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она.

Лицо Ядвиги на мгновение дрогнуло. Почти незаметно.

Но тень за её плечами не исчезла.

— Ненавидь живой, — сказала она. — Мёртвой тебе будет всё равно.

Яра больше не могла находиться в этом доме.

Она метнулась в сторону — не к двери, а к маленькому боковому проходу, который раньше приняла за кладовую. Тихон бросился следом.

— Яра!

Но дом, живой и старый, на мгновение словно сам не понял, кого слушаться: хозяйку или беглянку. Доски под ногами Яры скрипнули, дверь в сенцы распахнулась от её рывка, холодный воздух ударил в лицо.

Она выскочила наружу.

— Яра! — крикнул Лука.

За спиной что-то грохнуло — кажется, ступка всё-таки рванулась следом и врезалась в косяк.

— Двери нынче узкие! — возмущённо заорала она. — В старые времена уважали транспорт!

Яра уже не слышала.

Она бежала.