Экономический субъект. Том I. Прикладная философия

Случилось что-то — сломалась машина, заболел зуб, уволили с работы. Вы идете в банкомат, снимаете деньги, платите.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Когда работали, откладывали, копили. Когда отказывали себе в лишней чашке кофе, в новом платье, в том отпуске, который так хотелось. В момент употребления — когда машина починена, зуб вылечен, а вы не остались на улице — поиска нет.

А теперь представьте, что подушки безопасности нет. Ноль. Пусто. Сломалась машина — а денег нет. Зуб заболел — а денег нет. Уволили — а денег нет.

Что вы делаете? Ищете. Занимаете у друзей — ибо друзья, как известно, хороши до первого раза. Берете кредит — ибо кредит есть не что иное, как поиск денег у тех, у кого они есть, с обещанием вернуть больше. Бегаете по микрозаймам — этим легальным ростовщикам, которые сдирают шкуру с голодного. Продаете вещи — те самые, которые когда-то казались необходимыми, а теперь идут за бесценок.

Вы не чините машину. Вы не лечите зуб. Вы не живете. Вы ищете. И риск — не найти, остаться без машины, без работы, без всего, на улице, в той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб» (пусть и не сразу, пусть через месяц-другой, но погиб) — становится реальным. Осязаемым. Почти вкусовым.

Осознание этого риска — того самого, который экономисты называют «нерациональным», а бабушка — «страхом Божьим», — заставляет вас копить. Терпеть нужду сейчас — не купить лишнюю вещь, не съездить в отпуск, не купить тот самый телефон, который реклама назвала «вашим» — чтобы не искать в кризис.

Вот что такое культурное ограничение. Оно не приходит извне. Оно рождается внутри. Из страха. Из опыта. Из памяти тех, кто не нашел — и погиб. И передается — от бабушки к матери, от матери к вам — как единственное надежное наследство.

Почему это ограничение — культурное, а не биологическое

Ответ прост, как удар, и глубок, как могила.

Потому что биология не знает слова «потом».

Биология — эта древняя, жестокая, безжалостная госпожа — требует сейчас. Немедленно. эту секунду. Голоден — ешь. Холодно — грейся. Больно — лечись. Страшно — беги. Никаких отлагательств. Никаких «подожди до завтра». Никаких «я отложу на черный день».

Биология не знает будущего. Она знает только настоящее. Ибо для животного, которое не осознает риска, будущее не существует. Есть только этот миг — и следующий, которого может и не быть.

Культура говорит иное. Культура — это голос того, кто увидел смерть и ужаснулся. Культура шепчет, а иногда и кричит: «Потерпи. Сделай запас. Ограничь себя сейчас — чтобы потом, когда наступит час нужды, ты не искал, а брал готовое».

Это требует способности, которой животное не обладает. А именно: способности к отсроченному удовлетворению. Способности терпеть нужду — терпеть голод, когда можно было бы съесть, терпеть холод, когда можно было бы согреться, терпеть жажду, когда можно было бы напиться. Способности думать о будущем — о том самом будущем, которого нет для животного и которое есть для человека. И которое убьет человека, если он о нем не подумает.

Животные этого не умеют. Да, есть несколько видов — белки, пчелы, муравьи, — которые делают запасы. Но они делают это инстинктивно, как повинуются программе, вшитой в их нервную систему тысячелетиями эволюции. Они не осознают риск. Они не говорят себе: «а вдруг зимой не будет еды?» Они просто тащат орехи, потому что так заведено. Это не культура. Это биология, принявшая хитрую форму.

Человек умеет. Потому что человек осознал риск. Потому что он увидел — своими глазами, на крови своих сородичей, — что завтра можно не найти. И потому он создал культурное ограничение. Не инстинкт, не рефлекс, не генетическую программу, а именно ограничение — то есть нечто, что можно нарушить, но невыгодно, ибо нарушение ведет к гибели.

О том, что будет, если нарушить ограничение. Или о том, почему поиск есть лотерея, а лотерею можно проиграть.

Теперь — о последствиях. Ибо всякое ограничение имеет смысл только в свете того, что случается при его нарушении.

Нарушить культурное ограничение — значит начать искать в момент употребления. Значит открыть холодильник и не найти еды. Значит схватиться за голову от боли и обнаружить пустую аптечку. Значит проснуться в мороз и увидеть пустую поленницу. Значит попасть в кризис и понять, что подушка безопасности — это не подушка, а пустота.

Это — не грех. Я настаиваю на этом, ибо моралисты любят превращать всякую ошибку в грех, чтобы иметь власть над совестью. Это не преступление. Ибо преступление есть нарушение закона, а закон писан людьми, а здесь мы имеем дело с законом, писанным жизнью.

Это — опасность. Чистая, неприкрытая, смертельная опасность.

Потому что если вы ищете — вы не гарантированы, что найдете. А если не найдете — вы погибнете. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, может быть, через месяц мучительного полуголода, но погибнете. Ибо организм, лишенный того, что ему нужно, не бесконечен.

Культурное ограничение — это страховка. Не в том мелком, бытовом смысле, какой придают этому слову страховые агенты, а в самом прямом, самом грубом, самом древнем смысле: это способ сделать удовлетворение потребности гарантированным.

Гарантия — вот что дает культурное ограничение. Именно за эту гарантию, за это обещание «ты не умрешь от нехватки» человек платит свою цену: терпит нужду сейчас, тратит время на создание запаса, ограничивает свои сегодняшние желания.

А поиск гарантии не дает. Поиск — это лотерея. А лотерею можно выиграть. А можно проиграть. И ставка в этой лотерее — ваша жизнь.

Вот почему культурное ограничение — не прихоть, не традиция, не предрассудок, который можно отбросить во имя прогресса и свободы. Это структурная необходимость. Это условие выживания в мире, где завтра может не быть того, что есть сегодня. И тот, кто этого не понял, — либо животное, либо очень молод, либо очень глуп. Или, что чаще всего, воспитан экономистами.

Культурное условие и культурная потребность: делать запасы

Или как вопрос «что я сделал?» порождает экономику

Мы уже знаем: культурное ограничение гласит — сурово, неумолимо, как наскальная надпись, выбитая кровью и углем, — «при употреблении не должно искать».

Хорошо. Превосходно. Но как, спрашивается, человек приходит к тому, чтобы это ограничение соблюдать? Не через страх — ибо страх парализует, а не созидает. Не через приказ — ибо приказ, пришедший извне, всегда можно нарушить, если никто не видит. Не через инстинкт — ибо инстинкт есть удел животных, а здесь мы имеем дело с тем, что животное недоступно.

А через вопрос.

Самый человеческий вопрос из всех. Тот самый, который отделяет мысль от судороги, культуру от природы.

О вопросе, который меняет всё. Или о том, как животное забывает, а человек вспоминает.

Представьте себе ситуацию. Ту самую, в которой оказывался каждый из нас — и не замечал этого, ибо привычка, эта великая убийца удивления, застилает глаза.

Вы голодны. Вы взяли еду. Вы съели. Вы сыты.

И в какой-то момент — может быть, сразу, облизывая пальцы; может быть, чуть позже, откинувшись на спину и глядя в небо; может быть, ночью, когда сон не идет, а мысли ворочаются, как камни, — вы задаете себе вопрос.

Вот он. Вопрос, которого нет у животного. Вопрос, который не снился ни одной белке и ни одному волку. Вопрос, который есть только у человека — и который сделал человека человеком.

«Что я сделал?»

Не «что я съел?» — это знает и корова. Не «где я нашел?» — это помнит и собака. А именно: «Что я сделал такое, что желание употребить было удовлетворено без поиска?»

Странный вопрос, не правда ли? Непрактичный. Отвлеченный. Почти философский. Какой толк в нем, когда живот полон, а завтрашний день еще не наступил?

Животное его не задаст. Животное просто съело и забыло. У него нет рефлекЭти — той проклятой, но спасительной способности оборачиваться назад и спрашивать себя: «как это вышло?» Животное живет в вечном сейчас. Нашел — съел. Съел — забыл. Забыл — ищет снова.

Человек — задает. Потому что человек хочет понять. Ему, этому беспокойному, недовольному своей участью существу, недостаточно простого насыщения. Ему нужно знать, почему это сработало. Чтобы повторить. Чтобы гарантировать. Чтобы завтра, когда голод придет снова, не бросаться в поиск с закрытыми глазами, а спокойно, как господин, взять то, что уже есть.

И вот тут — внимание, ибо здесь происходит главное — приходит ответ.

Удовлетворенность без поиска возникла не по мановению волшебной палочки. Не потому, что боги сжалились. Не потому, что повезло. А потому, что — и это звучит странно, но вдумайтесь — обнаружилось что-то недоупотребленное.

Что это значит? Растолкую, ибо понятие это — «недоупотребленное» — есть ключ к дверям, которые экономисты даже не заметили.

Это значит, что в какой-то прошлый раз — может быть, вчера, может быть, неделю назад, может быть, в прошлом месяце, — вы нашли больше, чем смогли употребить. Больше, чем требовалось для утоления вашей тогдашней нужды. Что-то осталось. Излишек. Остаток. То, что не вошло в вас, не сгорело в топке вашего тела, не превратилось в тепло и движение.

И теперь, когда вы голодны, вы не ищете — вы берете это оставшееся. Это недоупотребленное.

Вы не заметили этого в тот момент. Вы не ставили себе целью. Вы просто нашли добычу побольше, чем могли съесть. Употребили часть — ту, что требовалась для насыщения. А остальное — бросили, забыли, оставили лежать.

Но остальное не исчезло. Оно не растворилось в воздухе, не превратилось в прах, не утекло в землю. Оно ждало. Лежало там, где вы его оставили. Терпеливо. Безропотно.

И теперь, в час нужды, когда поиск сулит смерть, а гарантий нет, — оно спасло вас. От поиска. От риска. От лотереи. От той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб».

Из этого открытия — из этого «ага!», из этого внезапного озарения, что удовлетворенность без поиска приходит от недоупотребленного, — рождается ответ.

Не рекомендация. Не совет. Не мудрое пожелание, которым можно пренебречь без особого ущерба. А ответ — в том самом, жестком, почти математическом смысле: если А, то Б.

Вот он. Сформулирую его так, как он отчеканилось в сознании первых людей, еще не умевших писать, но уже умевших выживать.

Если удовлетворенность без поиска возникает из-за того, что в прошлый раз я употребил не всё найденное, — значит, мне нужно использовать в употребление сразу только часть найденного.

Оставить. Не доедать. Не дотрачивать. Не дожигать. Остановиться на полпути. Сказать себе: «хватит. Остальное — на потом».

Это и есть культурное условие. То самое, без которого все остальное — пустой звук.

Признаюсь: это правило звучит странно для современного уха. Более того — оно звучит оскорбительно для современного образа жизни. Ибо современный человек, этот дитя рекламы и кредитных карт, привык к иному.

Он привык: нашел — съел. Добыл — истратил. Получил зарплату — в тот же день заказал пиццу, купил новую вещь, оплатил подписку на сервис, который не использует.

Он привык: заработал — потратил. Ибо кругом твердят, что экономика растет только тогда, когда люди тратят. Что сбережения — это зло. Что деньги должны работать, а не лежать под матрасом.

Он привык: получил — использовал. Новый телефон — сразу включил, старый — выбросил. Новое платье — сразу надела, старое — отдала. Никаких «оставлю на потом», ибо «потом» будет новое, лучшее, более совершенное.

А здесь — наоборот. Прямо противоположное. Полная инверсия всех современных ценностей.

Добыл мамонта — съешь половину, остальное сохрани. Получил зарплату — отложи десятую часть, даже если очень хочется потратить.

Заработал — не трать всё. Ибо тот, кто тратит всё, превращает себя в дикаря, живущего одним днем. А дикарь, напомню, не имеет завтра.

Почему? Зачем эта мука самоограничения?

Потому что — слушайте внимательно, ибо здесь корень всего — эта «недоупотребленная часть», этот остаток, этот излишек, который вы не пожрали, не пропили, не прожгли, есть будущая гарантия.

Это зародыш запаса. Та самая первая клетка, из которой вырастет целая кладовка. Та самая искра, из которой разгорится огонь экономики.

Это то, что позволит вам в следующий раз — когда вы будете голодны, холодны, больны или в беде — не искать. Прийти, открыть, взять, употребить. Без поиска. Без риска. Без лотереи. С гарантией.

Вот что такое культурное условие. Оно не требует от вас героизма. Не требует аскезы. Не требует превращения в монаха-отшельника. Оно требует только одного: в момент изобилия помнить о моменте нужды. В момент сытости помнить о грядущем голоде. В момент тепла помнить о холоде, который придет — и придет обязательно, ибо зима не спрашивает разрешения.

Современный человек это забыл. Экономисты это забыли. Реклама делает всё, чтобы мы это забыли. Но бабушка — помнит. И кладовка ее — полна.

Кто-то думает, что всё сказанное относится только к домашнему хозяйству, а в большом бизнесе — другие законы. Нет. Законы те же. Ибо экономика едина.

Завод производит детали. Может работать ровно по заказу: сколько заказали — столько сделали. Точно в срок. Ни больше ни меньше. Так учат современные системы менеджмента — just-in-time, бережливое производство, никаких складов.

Но умный завод — тот, который помнит о культурном условии, даже если не называет его так, — делает чуть больше. Оставляет на складе. Страховочный запас. Те самые несколько процентов сверх заказа.

Почему? Потому что если заказчик придет с дополнением — а он придет, ибо клиенты непредсказуемы, — не нужно будет перезапускать станки, искать сырье, нанимать рабочих в сверхурочное время, молиться, что успеют. Достаточно взять со склада. Достаточно открыть кладовку — ту самую, заводскую кладовку, которая ничем не отличается от бабушкиной.

Завод не произвел ровно столько, сколько нужно сегодня. Он произвел чуть больше. Оставил «недоупотребленное». Не доделал ровно под заказ — сделал с запасом.

И это позволяет ему в будущем — когда заказчик позвонит и скажет: «нам нужно еще сто штук, и прямо вчера» — не искать. Не бегать, не суетиться, не рисковать. А спокойно взять со склада. Употребить без поиска.

Вот что такое культурное условие. Оно не знает границ между частной жизнью и промышленностью, между пещерой и заводом, между бабушкой и корпорацией. Оно одно. И действует везде. Ибо везде один и тот же страх — не найти завтра. И один и тот же ответ — оставить сегодня.

Культурное условие

Культурное условие, как мы уже знаем, есть правило. Правило жесткое, суровое, выкованное опытом. Звучит оно так: «Используй в употребление сразу только часть найденного». Не доедай. Не дотрачивай. Не дожигай.

Но правило, заметьте, есть правило. Оно не обладает собственной карающей силой. Его можно нарушить. Можно съесть всё сегодня — и подавиться, но можно. Потратить всё сейчас — и остаться ни с чем, но можно. Произвести ровно под заказ — и молиться, что завтра ничего не случится, но можно.

Что же, спрашивается, удерживает человека от нарушения? Страх? Отчасти. Расчет? Иногда. Но главное — другое.

Привычка.

А привычка, если дать ей время и питание, становится потребностью. И вот тогда — тогда мы имеем дело с тем, что я называю культурной потребностью.

Культурная потребность — это когда вы уже не можете иначе. Не в смысле физической невозможности — язык повернется, руки сделают. А в смысле того глубокого, почти органического отторжения, которое возникает при попытке нарушить правило.

Когда вам дискомфортно доедать всё до конца. Не грешно, не стыдно, не страшно — а именно дискомфортно. Как дискомфортно спать в грязной постели, даже если никто не видит.

Когда пустой холодильник вызывает тревогу. Не мысль «надо бы сходить в магазин», а именно тревогу — ту самую, животную, древнюю, которая поднимает волосы на загривке и говорит: «опасность».

Когда двадцать процентов заряда смартфона — это не просто цифра, не просто результат арифметической операции, а сигнал опасности. Сирена. Вой. Набат.

Вы делаете запас — и это важно, это самое главное — не потому, что кто-то сказал. Не мама велела, не правительство обязало, не реклама посоветовала. Не потому, что вы рассчитали выгоду — ибо расчет выгоды есть дело холодное, а здесь горит огонь. А потому что это — часть вас. Ваша культура. Ваша личность. Ваша человечность. То, что отличает вас от животного, которое съедает всё сегодня и не помнит о завтра.

Путь этот долог. Не один день, не один год — поколения. Но в каждом человеке, который усвоил культуру, он повторяется заново. Вот его этапы — нарисуйте их в уме, ибо они есть лестница, по которой мы взошли из тьмы.

Шаг первый. Открытие.

Вы задаете себе тот самый человеческий вопрос: «Что я сделал такое, что вчера я не искал, а просто взял и употребил?» И находите ответ — ответ, который меняет всё: «Я оставил недоупотребленное. Я не доел. Я не дотратил».

Шаг второй. Условие.

Вы принимаете правило. Сознательно. Пусть не сразу, пусть с сомнениями, пусть после того, как нарушили его пару раз и обожглись. Вы говорите себе: отныне я буду использовать в употребление сразу только часть найденного.

Шаг третий. Действие.

Вы начинаете оставлять. Не доедать. Не дотрачивать. Сначала по указке разума, потом — все легче, потом — почти без усилий запасать.

Шаг четвертый. Потребность.

Вы делаете это, потому что хотите. Рука сама откладывает. Глаз сам оценивает, сколько оставить. Ум уже не участвует — тело помнит.

Шаг пятый. Культурность.

Вы испытываете дискомфорт, когда не оставляете. Когда доедаете всё до крошки. Когда тратите до последнего рубля. Когда производите ровно под заказ, не оставляя страховочного запаса. Вам становится не по себе. Вы чувствуете себя голым, незащищенным, брошенным на милость судьбы. И вы идете и создаете запас — не потому, что надо, а потому что хочется. Потому что не можете иначе, потому что вы культурный экономический человек.

Вот что такое культурная потребность.

Это когда внешнее правило — то самое, которое некогда было открыто ценой крови и страха, — становится внутренним императивом. Когда «надо» превращается в «хочу». Когда «так правильно» превращается в «так хочется». Когда «иначе умру» превращается в «иначе не могу жить».

Экономисты не понимают этого. Для них потребность — это то, что можно выразить в цифрах. А здесь — цифр нет. Здесь — культура. Здесь — история. Здесь — душа.

Именно поэтому бабушка делает запасы, а экономист с красным дипломом остается с пустым холодильником. Бабушка прошла эти пять шагов. Экономист — нет. Он учил формулы, а не культуру. И формулы его обманули. А бабушка — нет. Ибо культурная потребность не обманывает никогда. Она — единственная гарантия в мире, где гарантий нет.

Экономика начинается не с труда.

Запомните это. Вызубрите. Вырежьте на дверце своего холодильника, если память слаба. Ибо всё, чему вас учили в школе, в университете, в экономических курсах и бизнес-тренингах, твердит обратное. Труд, труд и еще раз труд — вот источник всех богатств, учили вас. Труд сделал обезьяну человеком, учили вас. Без труда не выловишь и рыбку из пруда, учили вас с детства.

Всё это — правда. Но правда неполная. А неполная правда есть ложь.

Труд — это способ. Средство. Инструмент. Да, без труда не создать запаса, но не всякий запас делается трудом.

Экономика начинается с запаса.

С того самого момента — того самого, который мы проследили от пещеры до завода, — когда человек не доел всё, что нашел. Когда не потратил всё, что заработал. Когда не произвел ровно столько, сколько заказали.

Он оставил. Сознательно или нет, по привычке или по расчету — неважно. Важен факт: часть того, что он имел, не была употреблена. Она осталась лежать и стало запасом.

Отсюда следует переопределение. Революционное. Неприятное для тех, кто привык к старым определениям. А именно:

Экономический человек — это не тот, кто трудится. Трудиться умеет и вол, и раб, и машина.

Экономический человек — это тот, кто запасает. Кто создает запас. Кто даже терпит нужду сейчас, но не доедает, не дотрачивает, не дожигает, — чтобы потом не искать. Кто способен на отсроченное удовлетворение в самом прямом, самом грубом смысле: не съесть всё сегодня, чтобы съесть завтра, не ища.

Это — определение. Зарубите его на носу, если нос еще свободен от записок.

Животные тоже делают «запасы»

Вы скажете — и будете правы с первого взгляда, но не со второго — «Но ведь животные тоже делают запасы! Белка прячет орехи. Пчелы собирают мед. Хомяк набивает щеки. Значит, экономика есть и у животных?»

Хороший вопрос. Логичный. Даже естественный — для того, кто видит внешнее сходство и не вглядывается в суть.

Но ответ — нет. Категорическое, не подлежащее апелляции нет. Потому что «запасы» животных — это не запасы в нашем, человеческом, культурном смысле. Это нечто иное, внешне похожее, но внутренне противоположное.

Давайте разберемся. По порядку. С беспощадной ясностью.

Что на самом деле делает белка. Или о том, как инстинкт маскируется под рациональность.

Белка собирает орехи. Много орехов. Она бегает, суетится, прячет их в разных местах: под корнями, в дуплах, в земле, в расщелинах коры. Осенью — ее кладовки полны. Зимой — белка их находит. И ест.

Выглядит как запас. Похоже на экономику. Но только выглядит. Только похоже. А по сути — обман зрения.

Вот что происходит на самом деле.

Белка не помнит, где спрятала орехи. У нее нет карты. Нет плана. Нет мысленного чертежа с пометкой: «здесь я положила три ореха, здесь пять, сюда приду через два месяца». Она действует по инстинкту — той древней, слепой, бездумной силе, которая не нуждается в разуме. Инстинкт говорит: «Спрячь. Где угодно. Как угодно. Не важно. Просто спрячь».

Зимой она ищет. Обнюхивает землю. Разрывает снег. Тычется носом в каждую ямку. И часто находит не то, что спрятала сама, а то, что спрятала другая белка. Или вообще не находит. Или находит, но не всё.

Она не создает запас в нашем смысле. Она разбрасывает орехи. А потом ищет. Как любое животное ищет еду — по запаху, по случайности, по методу проб и ошибок. Разница только в том, что орехи уже собраны — не надо лазить по деревьям. Но поиск — остался. Никуда не делся.

Белка не удовлетворяет потребность из запаса. Она удовлетворяет потребность через поиск. Просто поиск другой — не надо лазить, надо порыть снег. Но поиск есть. А значит, культурного ограничения «при употреблении не должно искать» — нет. Белка ищет. Всегда ищет. Даже когда она сама их прятала.

О пчелах и меде. Или о том, как производство без рефлекЭти есть просто работа машины.

Пчелы делают мед. Много меда. На зиму. Выглядит как производство и запасание. Пчелы — эти маленькие, трудолюбивые, организованные создания — кажутся образцом экономического поведения.

Но что на самом деле?

Пчелы не решают: «Давайте сделаем запас, чтобы зимой не искать». У них нет собраний, нет планов, нет обсуждений. Они следуют программе. Инстинкту. Рою. Каждая пчела делает то, что записано в ее крошечном мозгу за миллионы лет эволюции.

Если улей переполнен медом — пчелы не думают: «О, у нас избыток, можно расслабиться, сократить производство, уйти в отпуск». Они продолжают делать мед. Не могут иначе. Инстинкт сильнее любой рациональности. Когда меда слишком много, только тогда его поедают трутни.

И главное — пчелы не задают себе вопрос: «Что я сделал, что у меня есть мед?» Они не рефлексируют. Они не осознают. У них нет того внутреннего диалога, который отличает человека. У них нет культурного ограничения. Нет культурного условия. Нет культурной потребности.