Экономический субъект. Том I. Прикладная философия

Сергей Дегтярев

Экономический субъект. Том I. Прикладная философия

Введение. Две стратегии, или почему ваша бабушка умнее экономистов

Обратитесь к любому из тех, кого принято именовать экономистами. В самом деле. Пусть это будет прославленный гарвардский профессор, чьё имя гремит; или выпускник высшей школы экономики, полагающий свою красный диплом за пропуск в святилище истины; или даже тот господин с экрана, который столь уверенно растолковывает падение курса рубля, словно читает собственную эпитафию.

Задайте им один вопрос. А именно: что предпочтительнее для человека с приличествующей рассудительностью копить деньги и прибегать к покупкам единственно по необходимости, или же, напротив, регулярно обходить торговые заведения, делая запасы как некое подобие развлечения?

И вы тотчас станете свидетелем забавнейшего зрелища. Ибо они впадут в состояние, подобное столбняку. Их пресловутые теории — эти паутины абстракций — окажутся бессильны пред лицом столь прозаического вопроса. Им останется лишь пунцоветь, заикаясь, и с важным видом лепетать нечто об «издержках поиска», об «ограниченной рациональности» и, наконец, о злополучном «омертвленном капитале» — как если бы сами эти слова могли заменить ответ.

Но мы — не они. Мы ответим.

Стратегия первая. О скаредном накоплении.

Итак, вы трудитесь. Получаете скудное вознаграждение за дни, потраченные на службу чуждой вам цели. И откладываете эти крохи на карте — этот плоской и бездуховной замене старого доброго мешка с монетами.

Едва возникает потребность, вы, словно послушный пес на зов хозяина, направляетесь в торговое заведение. Покупаете. И вот, ваши сбережения, эти бледные призраки будущего наслаждения, с шумом низвергаются в товар, а товар пожирается, дабы породить новый голод. Деньги иссякают — и вы вновь впрягаетесь в ярмо работы.

В мире, который кажется «стабильным», эта жалкая стратегия еще сносно выполняет свою роль. Почему? О, причина проста: время поиска в этом случае равно нулю. Вы знаете, что уже вошло в привычку, где продается молоко. Вы знаете, где лежит хлеб. Вы входите в магазин, берете с полки, платите — и возвращаетесь в свое болото.

Ибо Tпоиска = 0.

Формула вашей мнимой эффективности столь же примитивна, сколь и само ваше существование:

E = Tпотребления / Tработы.

Пока внешний мир сохраняет обманчивую неподвижность — вы еще существуете.

Но мир не стабилен. Никогда. Ибо мир — это вечное становление, процветание, упадок и если повезет не выродится, то новое становление, то есть вечная мука перемен. Грядет кризис. Или поветрие болезней. Или, что еще более нелепо, те уродливые выдумки, что именуются «санкциями». Или, наконец, просто каприз директора магазина, который вдруг решил, что гречневая крупа более не будет завозиться — решение, ничуть не более глупое, чем любое другое в этом мире.

Что же происходит?

Вы, по привычке, входите в магазин. Полка — пуста. Вы бредете в другой. Там та же гробовая пустота. В третий. В десятый. Поиск, этот проклятый спутник разумного существа, начался. Tпоиска > 0.

Время, необходимое для создания запаса — то есть для того, чтобы просто дожить до завтра, — теперь выражается формулой:

Tработы + Tпоиска.

Ваша эффективность падает с той же неизбежностью, с какой падает камень. Вы растрачиваете нервы, этот ограниченный капитал живого существа, тратите бензин, время — единственное, чего вам не вернуть. Ваш домашний бюджет, эта хрупкая раковина, дает трещины.

И главное — вы бессильны. Вы не можете ничего изменить. Ибо ваша стратегия, подобно паразиту, присасывается к иллюзии внешней стабильности. А Мир слегка повел плечом — и вы летите вниз, как гусеница, сорванная с листа порывом ветра. Ибо таков удел всех, кто не мыслит, а лишь приспосабливается.

Стратегия вторая. О досуге, переходящем в запасание.

Теперь обратите свой взор на иную семью — быть может, столь же невежественную, но одаренную тем счастливым инстинктом, который заменяет отсутствие ума.

Они не копят деньги. Впрочем, нет — они тоже копят, но это обстоятельство не составляет сути их бытия. Суть же вот в чем: в их жилище всегда царит изобилие. Не тот блеск, что тешит тщеславие, но тот грубый запас, что спасает от внезапной нужды.

Как достигается это недостойное, но практичное состояние? А вот как.

Раз в неделю, а то и чаще, они — без всякой видимой цели, «просто так» — волочат свои телеса по магазинам. Или по рынку, где воздух пропитан запахом толпы и лжи.

У них нет цели. Они не ищут ничего определенного. Молоко? Ну и пусть — дома ведь есть. Хлеб? Тоже имеется. Они бредут, глазеют, развлекают свою скуку. Им, видите ли, интересно.

И вдруг — о, чудо, достойное пера комедиографа! — скидка. Или акция. Или просто лежит на прилавке нечто давно не виданное, да к тому же по сносной цене.

Они берут. Не потому, что нуждаются в этом сейчас. Но потому, что — слышите эту пустую формулу? — «пригодится».

Дома этот трофей отправляется в запас. В кладовку. На полку. В морозилку — эту ледяную гробницу будущих трапез.

И так — постоянно. Изо дня в день. Из недели в неделю.

Что же происходит, когда наконец грядет тот кризис, о котором я говорил ранее?

Для этой семьи — ровно ничего. Ни малейшего изменения.

Полки в магазинах пустеют? Им все равно. У них дома все полно. Цены подскакивают до небес? Они купили свой запас по старым ценам, когда было дешево — ибо дешевизна есть лишь миг перед вечным подорожанием. Нужно срочно что-то разыскать? Не нужно. Поиск уже свершился. Давно. В тот самый блаженный час, когда они «просто гуляли», как стадо, не ведающее о пастухе.

Понимаете ли вы теперь всю глубину различия?

При первой стратегии поиск возникает в момент нехватки — то есть именно тогда, когда время дороже всего, а сил или средств почти не осталось. При второй — поиск не возникает вовсе. Ибо само запасание встроено в досуг.

Формула времени создания запаса для этой второй стратегии выглядит так:

Tработы + Tдосуга.

Но обратите внимание: Tдосуга — это время, которое эти люди в любом случае потратили бы на праздное шатание, на пустую трату жизни под видом отдыха. Оно не переживается как работа. Оно, по их самоощущению, приносит удовольствие.

А потому эффективность не падает. И нечему здесь падать. Ибо у того, кто с самого начала не рассчитывал на стабильность мира, не может быть и разочарования. Этот человек — или, точнее, это домашнее существо — уже живет в том хаосе, который для профессора есть катастрофа.

Вот вам и вся премудрость. Первый стратег надеется на порядок мироздания — и гибнет. Второй не надеется ни на что — и просто продолжает жевать. Природа, как всегда, оказывается умнее любой экономической теории.

Вторая стратегия работает. А экономические теории — нет.

Позор.

Да, именно так это называется. Не «неполнота модели». Не «зона исключений». Не «требует дальнейших исследований». А просто, грубо, по-немецки: Schande.

Позор, который не смыть никакими индексами цитирования и никакими Нобелевскими премиями. Ибо наука, не способная объяснить бабушку с ее кладовкой, не имеет права называться наукой. Она — лишь пустая игра в бисер для взрослых детей, которые так и не поняли, что мир не выстраивается под их уравнения.

Давайте же разберемся — спокойно, без гнева, ибо гнев здесь излишен, но с той холодной основательностью, какой требуют важные вопросы, — почему так вышло. И какой урок из этого надлежит извлечь тому, кто еще способен мыслить.

О теории рационального выбора

Начнем с главного кита, на котором держится весь этот балаган экономического мейнстрима. Этот кит именуется теорией рационального выбора — и имя — это столь же громко, сколь и лживо.

Она утверждает, и утверждает с видом непререкаемой истины: человек — не более чем максимизатор полезности. Этакий ходячий арифмометр в штанах. Он всегда, видите ли, знает, чего хочет. Он всегда выбирает лучший вариант из доступных. Он всегда, с математической точностью, минимизирует свои издержки.

Превосходно. Применим же эту блистательную теорию к нашей второй стратегии — к той самой, что спасает бабушек и соседей в кризис, а экономистов повергает в краску стыда.

Что же делает этот «рациональный человек» во второй стратегии? А вот что.

Он регулярно, с почти религиозным усердием, обходит торговые заведения — без всякой конкретной цели. Тратит на это праздное шатание свое время — ту единственную субстанцию, которую нельзя ни вернуть, ни купить. Иногда, под влиянием необъяснимого каприза, что-то покупает. Держит дома запас, не ведая о преимуществах ликвидности.

С точки зрения теории рационального выбора — о, с этой высокой, гордой, абсолютно оторванной от земли точки зрения — это абсурд.

Во-первых, время потрачено впустую. Нет цели — нет полезности. Нет полезности — нет рациональности. Любой экономист, даже самый захудалый, с важностью павлина изречет: «Издержки поиска не окупаются, коль скоро нет наличного дефицита».

Во-вторых, запас дома — это, слышите ли, «омертвленный капитал». Какое сладкое, какое ученое слово! Деньги, которые превращены в тушенку, не работают. Им бы, видите ли, бегать по биржам, приносить проценты, а не лежать смиренно на полке, ожидая дня, когда они понадобятся своему хозяину. Их лучше держать в ликвидной форме. Или инвестировать. Или, на худой конец, проиграть в казино — ибо проигрыш, как ни странно, теория рационального выбора осуждает куда мягче, нежели предусмотрительность.

В-третьих — и это уже вовсе забавно, — хранение запасов имеет, видите ли, альтернативную стоимость. Эти деньги, лежащие в гречке и консервах, можно было потратить на что-то другое. Или положить в банк под проценты — в тот самый банк, который завтра может лопнуть, как мыльный пузырь, оставив вкладчика с пустыми руками и богатым опытом.

Итак, теория рационального выбора предсказывает: люди не могут так делать.

Но они делают. И делают не от глупости (хотя глупость, увы, всегда в избытке), а оттого, что инстинкт самосохранения древнее и умнее любой их теории. И они выживают.

Что же говорит на это теория? О, она нашла выход, достойный самой изощренной софистики. Она бормочет: «Ограниченная рациональность». «Поведенческое искажение». «Люди ошибаются».

Переведите эту ученость на простой, честный язык, и вы получите: реальность ошибается, а теория права.

Удобная позиция, не правда ли? Позиция человека, который, проиграв шахматную партию, объявляет, что доска стояла криво. Позиция врача, который, потеряв пациента, говорит, что болезнь была неизлечимой. Позиция экономиста, который, наблюдая, как запасливый сосед благополучно переживает кризис, а его собственная теория разлетается в прах, заключает: сосед просто «иррационален».

Вот как выглядит гордость современной науки. И вот почему вторая стратегия останется для нее вечной загадкой — ибо загадку нельзя решить, если заранее объявить правильным только тот ответ, который назначен правильным.

О теории потребительского поведения

Переходим ко второму киту — ибо первый, как мы видели, уже треснул под тяжестью собственной нелепости. Второй кит именуется теорией потребительского поведения — и здесь пустословие достигает поистине изящных вершин.

Сия теория описывает, с видом величайшей точности, как некий абстрактный человек — опять же, не тот, что дышит, страдает и умирает, а тот, что живет лишь в воображении профессоров, — распределяет свой жалкий доход между разными благами. И распределяет он единственно с одной целью: максимизировать полезность. Как будто полезность можно измерить, как будто счастье поддается калькуляции, как будто человек — это кошелек на ножках.

Ключевое понятие здесь — «бюджетное ограничение». Это означает: у вас есть некая сумма денег. И вы, словно главбух, решаете, сколько потратить на хлеб, сколько на молоко, сколько на те жалкие развлечения, коими пытаетесь обмануть тоску существования.

Вторая стратегия — та, что основана на запасливом досуге, — в эту «изящную» схему не вписывается. И не вписывается она не потому, что схема плоха (хотя она плоха), а потому, что схема предполагает нечто, чего в живой жизни нет.

А именно: теория полагает, будто человек распределяет доход между потреблением сегодня и потреблением завтра — как две чаши весов. Но человек второй стратегии не распределяет. Он запасает. И это, как мы увидим, есть действие совершенно иного порядка, нежели уравновешенное распределение.

Но теория потребительского поведения — и здесь мы подходим к самому смешному — не различает «запас» и «поток». Для нее товар, купленный сегодня, и товар, купленный месяц назад, суть просто разные точки на одной и той же временной оси. Ей нет дела до того, что запас лежит в кладовке, ждет своего часа, и меняет само поведение человека.

Она не видит — и не может видеть, ибо ее глаза заклеены формулами, — что запас в кладовке убирает поиск. Что он прерывает ту самую мучительную цепочку «нужда — поиск — трата — новая нужда». Что он, наконец, создает предсказуемость — то самое качество, которое для разумного существа ценнее любой максимизации полезности.

Более того. Теория предполагает — и предполагает с наивностью ребенка, — что потребление должно быть равномерным. Человек, согласно этой утешительной сказке, тратит деньги регулярно день за днем, дабы максимизировать удовольствие. Никаких рывков. Никаких излишеств. Никаких десяти банок тушенки, купленных за один раз.

А вторая стратегия — это как раз неравномерные закупки. Сегодня — десять банок. Месяц — ни одной. Потом — еще пять. Глазу, привыкшему к гладким кривым, такое зрелище кажется чудовищным. Но жизнь, увы для теории, не обязана быть гладкой.

С точки зрения теории — это иррационально. С точки зрения жизни — гениально.

Ибо жизнь, в отличие от теории, знает: кризис не приходит по расписанию. И тот, кто потратился на десять банок сегодня, чтобы иметь их завтра, — тот просто умнее того, кто растянул свои деньги на равномерные порции и встретил пустые полки с видом оскорбленного достоинства.

Вот вам и вся теория потребительского поведения. Она описывает мир, которого нет. И умалчивает о мире, который есть. А мир этот — с его кладовками, морозилками и запасливыми соседями — посылает ее к черту всякий раз, когда наступает кризис. И теория краснеет. Ибо краснеть — единственное, что ей осталось.

О маржинализме

Третий кит. И, пожалуй, самый самодовольный из всех.

Маржинализм. Слово, от которого у любого экономиста загораются глаза. Предельная полезность. Это означает, по их разумению, что каждая следующая единица блага приносит своему обладателю меньше удовольствия, нежели предыдущая. Первый глоток воды в пустыне — блаженство. Десятый — уже просто вода. Сотый — пытка.

Из сего нехитрого наблюдения они выводят целую науку. Рациональный человек, учат нас, покупает ровно столько, сколько нужно, чтобы уравнять предельную полезность последней единицы с ее ценой. Ни больше, ни меньше. Точная, математически выверенная скупость — вот идеал человека по верЭти маржинализма.

Теперь посмотрим, что делает с этой прекрасной теорией вторая стратегия — та самая, что основана на запасливом досуге.

Она нарушает закон предельной полезности. Не просто обходит стороной — а нарушает с той спокойной наглостью, с какой крестьянка нарушает правила этикета.

А именно: вторая стратегия предполагает, что десятая банка тушенки может быть полезнее девятой. Да, именно так. Полезнее. Не в том смысле, что она вкуснее — о вкусах, как известно, не спорят, да и тушенка остается тушенкой. А в том смысле, что она, эта десятая банка, увенчивает собой запас, создает ту критическую массу, которая превращает количество в качество.

Ибо запас — это не сумма единиц. Запас — это целое, обладающее свойствами, которых нет ни у одной его части. Десятая банка убирает риск поиска в будущем. Она превращает тревогу в спокойствие. Она переводит ваше существование из режима «как бы чего не случилось» в режим «а пусть случается — мне все равно».

Маржинализм не учитывает этот эффект. Для маржиналиста полезность банки зависит только от ее потребительских свойств. От того, сколько в ней белка, жира и углеводов. От того, насколько приятен ее вкус. Но не от того, что наличие этой банки в вашей кладовке меняет всю конфигурацию вашего поведения — отныне вы ходите по магазинам не как раб, а как господин.

Это — слепое пятно теории. И пятно это не маленькое, не такое, которое можно не заметить, если чуть прищуриться. Оно огромное. Жирное. Во всю стену. Пятно, в котором умещается весь опыт человеческого выживания — от колхозных амбаров до стратегических государственных запасов, от холодильника до закромов родины. Пятно, которого маржинализм предпочитает не замечать, ибо если его заметить, вся теория рассыплется, как карточный домик.

Ибо что останется от предельной полезности, если признать, что десятая банка может быть важнее первой? Что останется от рационального выбора, если признать, что человек запасает не ради сегодняшнего удовольствия, а ради завтрашнего спокойствия? Что останется от всей этой изящной математической схемы, если признать, что жизнь — это не кривые безразличия, а борьба с неопределенностью?

Ничего. Вот почему маржинализм молчит. Вот почему он отворачивается. Вот почему он называет запасливого соседа «иррациональным» — ибо признать его правоту означало бы признать собственную бесполезность, а этого ни один профессор не переживет.

О модели экономического человека

А теперь — вишенка на этом пышном, но совершенно несъедобном торте. Та самая вишенка, которая, если присмотреться, оказывается муляжом из раскрашенной пластмассы.

Модель экономического человека. Homo economicus — как торжественно звучит это латинское имя, достойное разве что эпитафии на могиле здравого смысла!

Что же это за существо, спрашивается? О, это создание, наделенное свойствами, которым мог бы позавидовать разве что ангел. А именно:

Оно всегда знает свои предпочтения. Никакой рефлексии, никаких сомнений, никакого «хочу, но не знаю чего». Ясность, достойная таблицы умножения.

Оно всегда может эти предпочтения упорядочить. Сравнить, взвесить, расположить в строгой иерархии — как библиотекарь, расставляющий книги по алфавиту.

Оно всегда выбирает наилучший вариант из всех доступных. Не второй, не третий, не «со скидкой, но не совсем то». А именно наилучший. Всегда. Без единого исключения.

Оно никогда не ошибается. Ибо ошибка — удел тех, у кого нет всей полноты информации. А у Homo economicus — есть.

Оно никогда не поддается эмоциям. Эмоции — эта вонючая лужа животного начала — для него не существуют. Оно холодно, как лед, и расчетливо, как ростовщик.

Оно никогда не действует по привычке. Ибо привычка — это автоматизм, а автоматизм — это нерациональность. Каждое действие должно быть заново обосновано, просчитано и утверждено.

Вот он, идеал современной экономической науки. Человек, у которого нет ни души, ни страха, ни предков, ни будущего. Только полезность, издержки и бюджетное ограничение.

А теперь приложим эту блистательную модель ко второй стратегии. Что мы увидим?

Вторая стратегия для Homo economicus — нонсенс. Чистой воды бессмыслица. Ибо она, эта стратегия, основана на привычке. На том, что называется «так делали предки». На интуиции — этом проклятом слове, от которого у любого экономиста дергается глаз.

Бабушка не максимизирует полезность в каждый отдельный момент времени. Она, видите ли, создает запас — эту грубую, животную, совершенно нерациональную страховку на черный день.

Напротив, рациональный человек, учат нас, не будет готовиться к событию, вероятность которого неизвестна. Он будет жить сегодняшним днем. Тратить сегодня. Радоваться сегодня. И плевать на завтра, ибо завтра не входит в его уравнение.

Но люди — заметьте, живые, дышащие, страдающие люди — готовятся. И правильно делают. Ибо инстинкт самосохранения, этот древнейший из советников, подсказывает им то, чего не может просчитать ни один профессор.

Почему же теория ошибается? Да потому что мир изменчив. А теория предполагает стабильность. Мир — это борьба, удар судьбы, пустая полка там, где вчера был полная. А теория — это гладкие кривые, равновесные состояния и предположение, что завтра будет как сегодня.

Вот вам и весь Homo economicus. Он прекрасен. Он безупречен. Он логичен. И он не существует. Никогда не существовал. И никогда существовать не будет. А живые люди — те, что с кладовками и морозилками, с инстинктами, — будут жить, выживать и процветать. К великому огорчению всех экономистов.

О том, почему так вышло

Спрашивается: откуда взялись эти теории? эти воздушные замки, эти хрупкие паутины, эти пышные, но совершенно бесплодные построения? Ответ прост, и оттого тем более горестен.

Они взялись из девятнадцатого века. Из того далекого, наивного, самодовольного века, когда люди еще верили в прогресс, в разум и в то, что мир устроен по правилам. Из мира, где цены менялись медленно, где кризисы случались раз в поколение — и то не со всяким, а с каким-нибудь неудачником за океаном, и где информация была редким, драгоценным товаром, а не мусором, в котором мы тонем ныне.

В ту пору — о, блаженная пора академической наивности! — можно было предполагать, что человек – это калькулятор. Что он взвешивает, сравнивает, выбирает лучшее, подобно немецкому профессору, выбирающему трубку для вечернего курения. Что рынки, эти чудовищные скопища алчности и глупости, тем не менее эффективны. Что равновеЭто — та сладкая, мертвенная неподвижность, к которой якобы стремится всякая экономика, — достижимо.

Сегодня мир другой. И не просто другой, а прямо противоположный тому, какой предполагает теория. Цены меняются каждый день — а то и каждый час. Кризисы приходят каждые пять лет, словно поезда по расписанию, только расписание заранее никому не известно. Информации — океан, настоящий океан, в котором легче утонуть, чем напиться.

Но теория осталась той же. Замершая как муха в янтаре, как тот чудак, который продолжает танцевать менуэт, когда оркестр уже давно играет джаз.

Почему же так вышло? Почему наука, которая должна объяснять мир, цепляется за схемы, которые миром давно опровергнуты?

О, причина проста до отвращения. Потому что эта теория удобна.

Она дает прогнозы. А прогнозы — это наукообразно. Прогнозы дают иллюзию уверенности. А уверенность — это то, за что люди готовы платить любую цену, лишь бы не смотреть в лицо неизвестности.

«Инфляция вероятно вырастет на один процент…» Красиво. Научно. И совершенно, абсолютно, бесполезно. Ибо инфляция никогда не растет ровно на один процент. Ибо «при прочих равных» не выполняется никогда. Реальность, эта грубая баба с мозолистыми руками, не вписывается в формулы. Она заставляет признать то, что любой экономист предпочел бы оставить за скобками: человек — не калькулятор.

Человек — культурное существо. Существо, которое делает запасы не потому, что так велела предельная полезность, и не потому, что так вычислил его рациональный ум. А потому, что его бабушка делала запасы. И процветала. А его отец не делал запасов. И семья прозябала.

И этот опыт — не формула. Не график. Не уравнение. Он — кровь и плоть. Он — память поколений, записанная не в учебниках, а в семейных хрониках. И он, этот древний, неудобный, совершенно иррациональный с точки зрения Homo economicus опыт, оказывается прав всякий раз, когда наступает кризис. А теория — краснеет.

Вот вам и весь ответ. Теории удобны. Реальность — нет. И пока экономисты будут выбирать удобное, а не истинное, их наука будет оставаться тем, чем она и является: пышной эпитафией на могиле здравого смысла.

О том, почему эти господа с кафедр обречены на непонимание.

Я скажу вам — ибо правда, сказанная прямо, все же лучше сладкого бормотания лжецов, — почему экономисты не могут объяснить столь простые вещи.

О, у них есть слова — целый зверинец пустых терминов: «товар», «актив», «ликвидность», «потребительская корзина». Но нет «запаса» как экономической категории. То есть того, что отличает человека разумного от белки, зарывающей орехи.

У них нет понятия «суррогата запаса». Они не различают деньги и реальные блага — эти две столь непохожие сущности. Для них деньги — «всеобщий товар». А не то, чем они являются на самом деле: муляж, фантик, ловко раскрашенный инструмент порабощения, за который каждый человек отдает настоящее мясо и настоящий хлеб.