Экономический субъект. Том I. Прикладная философия

Есть инстинкт. А инстинкт — это не культура. Это биология, принявшая хитрую форму.

О хомяке и его щеках. Или о том, как количество переходит в смерть, а не в культуру.

Хомяк набивает щеки зерном. Тащит в нору. Складывает. Количество зерна может быть огромным — в несколько раз больше, чем нужно для выживания.

Зачем? Инстинкт. Программа, записанная в генах: «Набивай щеки, пока есть возможность. Не останавливайся. Никогда не останавливайся».

Хомяк не думает: «Сколько мне нужно на зиму? Какой размер запаса будет достаточным? Не пора ли остановиться?» Он не рассчитывает. Он не оставляет «недоупотребленного» сознательно. Он просто следует команде.

И зимой он не «употребляет запас». Он просыпается, ест, опять засыпает. Нет выбора. Нет решения. Нет культуры.

Если положить перед хомяком бесконечное количество зерна — без остановки, без конца, — он будет набивать щеки до тех пор, пока не лопнет. Буквально. Потому что инстинкт не знает слова «хватит». Он не знает слова «достаточно». Он не знает слова «стоп».

А культурный человек знает. Потому что он задает себе вопрос: «А достаточно ли? А не слишком ли много? А не лучше ли оставить для других? А не наступит ли момент, когда запас перестает быть запасом и становится обузой?»

Главное различие. О том, где проходит граница между животным и человеком.

Вот оно. Вот где проходит граница. Не между хвостом и отсутствием хвоста, не между шерстью и кожей, не между четырьмя лапами и двумя ногами. А между инстинктом и осознанным решением.

Животное: инстинкт. Программа. Генетическая инструкция. Белка не может не прятать. Пчела не может не делать мед. Хомяк не может не набивать щеки. У них нет выбора. Они — рабы своей природы.

Человек: осознанное решение. Он может не делать запас. Может сделать. Может сделать маленький. Может сделать большой. Может поделиться. Может оставить для других. Может съесть всё сегодня и умереть завтра — это его право. У человека есть выбор. Потому что у человека есть рефлексия. Он задает себе вопрос: «Что я сделал, что не искал?» И находит ответ: «Я оставил недоупотребленное». И на основе этого ответа принимает решение. Осознанно. А не по команде из генов.

Четыре отличия. Или о том, как отличить культурный запас от животного «запаса».

Перечислю их — кратко, четко, как пункты приговора.

Первое. Животное ищет даже то, что спрятало. Белка роет снег. Пчела не летает только потому, что холодно, а не потому, что запас есть. Хомяк просыпается и ест, не зная, сколько осталось. Поиск никуда не делся. Он просто отложен на зиму. Человек же, когда создал запас, не ищет. Он открывает холодильник. Достает. Ест. Поиска нет. Потому что запас — дома. Не в лесу, не под снегом, не в чужой норе.

Второе. Животное не осознает связь между оставлением и будущим удовлетворением. Белка не думает: «Я оставляю орех, чтобы зимой не искать». Она просто прячет. Инстинкт. Человек же осознает. Он знает: если я оставлю часть сегодня, завтра мне не придется искать. Эта связь — не инстинкт, а знание. А знание — есть культура.

Третье. Животное не может нарушить инстинкт. Белка не может сказать: «А не буду-ка я сегодня прятать. Отдохну. Посмотрю телевизор». Не может. Инстинкт сильнее. Человек может нарушить культурное условие. Может съесть всё сегодня. Может потратить всё сейчас. Может не сделать запас. И часто нарушает. Но в этом — его свобода. И его ответственность. И его трагедия.

Четвертое. Животное не передает культуру запасания. Белка, конечно, чему-то учит бельчат — но не культурно, а через подражание. И бельчонок, выросший в неволе, в клетке, без всякого обучения, будет прятать орехи, если они у него появятся. Потому что инстинкт. Человек же передает культурную потребность через воспитание. Через рассказы. Через пример. Ребенок, выросший в семье, где не делают запасов, сам не будет их делать. И наоборот.

Так что да: запасание животных – это подсказка, что запасы вообще возможны. Что природа не враждебна самой себе — она позволяет сохранять. Что вещи могут лежать, не портясь. Подсказка — но не инструкция. Пример — но не урок. И человек, который сумел прочитать эту подсказку, не услышав ни слова, — тот и стал человеком экономическим. А белка осталась белкой.

Вот определение.

Запасом называется вещь, сохраняющая свои полезные свойства после изъятия из места ее происхождения — сорвать с ветки, выкопать из земли, выловить из воды, снять с куста.

Вот и всё. Если вещь можно изъять, и она сохранит свои свойства — она запас. Если нельзя — она не запас. Нечего с ней делать.

Глава 2. Основная экономическая задача

Экономический человек — не тот максимизатор полезности, которого выдумали профессора, не тот рациональный агент, который всегда знает, чего хочет, и никогда не ошибается. Нет. Всё это — выдумки, фантомы, пустые абстракции.

Экономический человек — это культурный человек, имеющий потребность делать запасы.

Культурный — значит, усвоивший ограничение «при употреблении не должно искать». Имеющий потребность — значит, делающий это не по принуждению, не по расчету, а по внутреннему, органическому, неистребимому желанию. Делать запасы — значит, оставлять недоупотребленное, не доедать, не дотрачивать, не дожигать сегодня, чтобы иметь завтра.

Это означает — и здесь мы подходим к самому важному следствию, — что экономический человек удовлетворяет свои потребности запасами и только запасами. Не поиском. Не случайной удачей. Не надеждой на то, что завтра повезет. А именно запасами. Тем, что уже есть. Тем, что отложено. Тем, что ждало своего часа.

Следовательно — и это «следовательно» есть железная логика, от которой не уйти, — наличие запасов является достаточным условием, чтобы удовлетворять потребности культурными способами.

Запасы есть — культурное удовлетворение возможно. Запасов нет — культурное удовлетворение невозможно. Никаких ухищрений. Никаких компромиссов. Никаких «если очень постараться». Запас — это ключ. Ключа нет — дверь не откроется.

Отсюда

основная экономическая задача – создание запасов, достаточных для культурного удовлетворения потребностей.

Не для любого удовлетворения. Не для животного, которое и так найдет, не для хищника, который отнимет. А именно для культурного — то есть такого, при котором в момент потребления нет поиска.

И не любых по объему запасов. А достаточных — то есть таких, которых хватит до момента создания новых запасов. Не больше, не меньше, а ровно столько, чтобы не выпасть из культурного состояния в животное.

О том, что происходит, если запасов недостаточно. Или о причине экономического упадка.

А теперь — неизбежное следствие. Горькое, но неизбежное.

Если запасов недостаточно для культурного удовлетворения потребностей, то потребности удовлетворяются бескультурно, внеэкономическими способами.

Что это значит? А вот что.

Если нет запаса, человек начинает искать. Ибо искать — единственное, что остается. А поиск, как мы помним, есть животное состояние, состояние естественной потребности, где «найди или умри».

Если нет запаса, человек начинает отнимать у другого. Ибо отнять легче, чем найти, но отнятие — не экономика, а война.

Если нет запаса, человек начинает побираться — надеяться на милость того, у кого запас есть. А побирание — не экономика, а унижение.

Если нет запаса, человек начинает торговать собой — продавать время, тело, достоинство. А торговля собой — не экономика, а рабство.

Все эти способы — бескультурные. Внеэкономические. Они не создают запаса. Они только перераспределяют чужое или прожигают последнее.

В этом причина экономического упадка. Не в недостатке труда. Не в плохих управленцах. Не в кознях внешних врагов. А в одном: не выполняется культурное условие.

Культурное условие — помните? — употреблять часть найденного.

Если это условие не выполняется — если люди доедают всё, тратят всё, производят ровно под заказ, — запас не создается. А без запаса нет культурного удовлетворения. А без культурного удовлетворения нет экономики. Есть поиск. Отнятие. Побирание. Рабство. И смерть.

Вот вам и весь упадок. Не тайна. Не рок. Не проклятие богов. А простое, грубое, человеческое нарушение культурного условия. То самое, которое бабушка называет «жить одним днем». И она права. Как всегда права.

О случайном отклонении. Или о том, как малый сбой ведет к великому падению.

Всякое нарушение культурного условия начинается с малого. С того самого «случайного отклонения», когда человек доел всё сегодня — потому что был очень голоден, потому что устал, потому что показалось, что завтра всё равно будет. Не злой умысел. Не порок. А просто слабость. Усталость. Мгновение, в которое инстинкт победил культуру.

Но это случайное отклонение — как трещина в плотине. Сначала вода сочится по капле. Потом — прорывает.

О привычном отклонении. Или о том, как рождаются суррогаты.

Следующий этап — привычное отклонение. Когда нарушение культурного условия становится не исключением, а правилом. Когда человек уже не может не доедать, не тратить всё, не жить одним днем. Но — и здесь самое интересное — потребность выполнить культурное условие остается. Она никуда не делась. Она мучает, жжет, напоминает о себе. Человек хочет иметь запас, но не может его создать. Не умеет. Не привык. Не научен.

И тогда — о, ирония судьбы! — он создает суррогаты запасов. Эрзацы. Фантики. Обещания вместо вещей.

Таким современным суррогатом являются деньги