Полная версия
Не до мелкой шпаны сейчас милиции, ячейки невода рассчитаны на более крупную рыбу, так что охране социалистической законности я навредить не смогу. Скорее помогу не отвлекаться на мелкую шелупонь, на которую все равно, никаких средств воздействия кроме пары подзатыльников не предусмотрено.
— Смола! — кричу я из-за гаража, не подходя к столику, на котором трое подростков как-то вяло и безыдейно режутся в карты. Ну не хочешь ты играть, ну пойди, чем нибудь другим займись. Но у них noblesse oblige, играть в вышибалу или футбол — недостойное серьезных людей занятие. Поэтому только карты.
Смола подходит осторожно. Вроде еще вчера он мог запросто вывернуть мои карманы, а сегодня нельзя. Сегодня за меня СКАЗАЛИ. И показали, судя по вспухшей губе.
— Я тебе, конечно, ничего не говорил, но вот-вот конкретная облава случится, вязать будут всех подряд. Нет, не как всегда. Сегодня жестко будет, без бирюлек. Менты злые, и есть причины.
Смола желает узнать подробности, желает чтобы я подошел к пацанам и все сам рассказал, но меня такой расклад не устраивает. Сейчас, случись что, будет мое слово против его. То есть доказательств, что я слил облаву, по факту нет. И не надо на меня так плохо думать. Начальнику следствия, подполковнику Винокурову можно уголовникам про нас сливать, а в обратную сторону — ни-ни? Все в оперативных интересах, так сказать.
— Ладно, полетел я. Надо и свои дела прибрать, сам понимаешь. — я заговорчески подмигиваю обалдевшему Смоле, и взлетаю. По прямой до отдела метров триста, но я сделаю крюк через лес. Последнее, что я вижу — мучительное раздумье, отразившееся на лице парня. Что такого надо сделать, чтобы вчерашний задрот вдруг начал иметь какие-то дела с самим Кошей и какими-то еще более серьезными, умопомрачительно авторитетными людьми?
Интересно, какие такие процессы мы запустили, что преступники милиционеров расстреливают. В каком-то перестроечном фильме такое видел, не помню точно. Кажется «Грачи», но тут, сейчас, такое просто невозможно.
Лена.
Я видела папку, что лежит на коленях у комбата. История болезни одной из девочек. Через пару месяцев эту папку можно будет переименовывать в «историю смерти». Света умрет от рака примерно через такое время, советская (да и любая другая медицина) бессильна. Она умрет на руках у своих родителей, простых рабочих из Уфы, а мы не станем вмешиваться в любом случае.
Всей наноманы нашего батальона хватит для того, чтобы вылечить или включить режим поддержания жизни… Человек пятнадцать, не больше. На всю страну. Да что там, на всю нашу Вселенную. Так что как ни цинично, но с военной логикой Львович старается использовать наши очень скромные возможности с максимальной пользой.
Я на этих переговорах просто, так сказать, демонстратор технологий. В высоких кулуарах действительно что-то стало известно про девочку, которую генсек то-ли удочерил, то-ли просто приютил, и которая благотворно влияет на его здоровье. И в особо секретной и доверительной беседе кто надо подтвердил товарищу третьему секретарю, что да, вот эта девочка тоже творит чудеса.
На самом деле чудеса будет творить запас батальонной наноманы, но об этом никому знать не следует. А очень-очень узкому кругу нужных лиц мы рассказываем именно такую версию — конкретно вот у меня тоже есть такой дар.
Старик решает подкрепить свое давление конкретикой, и намекает на… Ну тут все понятно. То, что он считает справедливостью (это когда ему все а нам — ничего) он может добиться внесудебными методами. Ой, я вас умоляю. Полозов все-таки из силовых структур, и похоже, даже любит когда пытаются разговаривать с позиции силы. Легкий намек что товарищ мажордом всего лишь ТРЕТИЙ секретарь. Не республики, не СССР, а пусть и главной в стране, но области. А у товарищей первых и вторых секретарей всего-всего что выше или рядом, тоже, если не у всех, то мы найдем у кого — проблемы со здоровьем. Или у самих, или у очень дорогих и близких людей. Вас заклюют, Лев Ильич.
Товарищ секретарь, видимо, оторопел от нашего нахальства. Давно с ним так не разговаривали, и это рвет привычный шаблон повелительного наклонения. Ведь явно же он здесь начальник, так заведено. Но мы почему-то начальника в нем не видим, и говорим как с равным. Видно, что краткая ревизия своих ресурсов и рычагов давления на нас им за эту минуту-две уже произведена, и сейчас ведется скоростная выработка другого алгоритма.
Позовет охрану? Потребует установить личности наших родителей, как они, такие-сякие, воспитали таких гадов? Да нет, видимо, разъяснения Политбюро в закрытой телефонограмме недвусмысленны, плюс понимает, что мы сейчас просто стартанем отсюда в воздух, и ищи нас, свищи. Найти без огласки не получится, силовым структурам сразу станет известна суть нашего разговора, и в любом случае наноману для лечения внучки он не получит.
Лев Ильич умело снижает накал дискуссии, на пол минутки перенеся разговор на здоровье, бла-бла, свежий воздух полезен, а тут, в Сокольниках, на его даче, воздух-то ого-го, и приступает к следующей попытке, на этот раз с позиции доброго дедушки. Молодец, хотя явно будет проверять систему под своим руководством на предмет еще как-то надавить, найти слабое место. Ну ищи. Моих документов никто тут в глаза тут не видел, никто меня не знает. На КПП элитного поселка я просто сделала круглые глаза и показала дневник с другой заглавной страницей. Как себя легендировал Львович — я не знаю.
— Это будет сложно. — произносит он, наконец. Отлично, уже прогресс. Сложно, но он будет стараться. Но не успеваем мы порадоваться появившемуся конструктивному и предметному разговору, как он опять срывается на дежурные, и простые для него «конфетки».
Львович простодушно отмахивается. Главное мы сказали и показали, все остальные заходы и варианты нам неинтересны. Нет, не хотим в престижную спецшколу. Нет, не хотим улучшения жилищных условий. Нет, это тоже нам пофигу, мы маленькие еще. Вот это нам не страшно, мы уже объяснили почему, а это неинтересно, но даже лень объяснять.
— Давайте список. Так… Вот это… — он прикидывает, но комбат неумолим.
— Все пункты, Лев Ильич, их немного. И пятого числа Лена у вас, приготовьте Вику. Напомню, что для всех выздоравливать она должна еще полгода, а лучше год. На химиотерапию согласитесь, курсы лекарственные, потом курорты и санатории. Лечебный воздух там, минеральные источники. Чудо-гранат с высокогорий Грузии и все такое. В ваших интересах чтобы выздоровление не было таким внезапным как… про Леонида Ильича шепчутся.
Видно, что упоминание того, о чем шепчутся про Леонида Ильича, даже здесь, на уютной ведомственной даче, секретарю не понравилось. Это хорошо, Полозов так и учил. Напоследок надо ущипнуть собеседника, так он лучше усвоит все, о чем мы так предметно поговорили.
— Олег, но … действительно сложно будет.
— Селехов не пропустит? — в лоб вопрошает Львович. И пока изумленный тем, что школьник знает какого-то могущественного Селехова, Лев Ильич замолчал, добивает. — Селехов пропустит. На акте приемки Балашихинского роддома его подпись.
— Уже нет. — Ильич, похоже, забыл, что разговаривает со школьником, и ведет себя совершенно деловито.
— Уже да. В смысле, что на том акте, что сейчас в секретариате, подписи его, разумеется нет. Это новый акт, состряпанный задним числом. Но вот незадача. Прошлый акт, с печатью и подписями, почему-то не уничтожен, и может найтись в любой момент. Сами понимаете, он найдется не в роддоме за шкафом, а в партийном контроле, и найдет его товарищ… который вовсе не товарищ товарищу Селехову. — Олег достает из папки качественную фотографию какого-то документа.
Все-таки этот партократ профессионал, видно, что кроме заботы о внучке уже начал прикидывать выгоду от получения такого замечательного компромата на этого загадочного Селехова.
— А оригинал? — спрашивает он, и увидев как Олег молча скосил глаза на свой список, удивленно замолкает. Действительно, нам эта бумажка второй раз не пригодится, и комбат готов ему ее отдать. Чего не помочь еще раз человеку, который поможет нам.
Наверняка какие-то плюшки и себе Лев Ильич с этого Селехова стрясет. Или утопит, я не знаток этих раскладов. Тянет его продолжать разговор, но Олег, еще раз напомнив про консиГацию (ну ничего святого у человека нет, как так можно с таким видным коммунистом), прощается.
— Завтра до обеда, Лев Ильич. Всего три звонка, и Алиса приступит.
Алиса — это я. Меня так представляли, и так я буду дальше работать с Львом Ильичом. Не бог весть какая конспирация, но найти меня без помощи силовых структур, нелегальными способами, не получится.
Выйдя за высокий забор, мы демократично бредем до КПП поселка пешком. Конспирация, действительно конспирация, и видеть школьников, летающих на ведомственную дачу к очень непростому человеку, никому не следует. Прогуляемся километра полтора, потом только полетим.
— Ну вы мастер агрессивных переговоров, товарищ подполковник. — уважительно говорю Полозову.
— Ай ладно. Это одна из самых простых вербовок, тут все просто. Мы даем то, что никто дать не может, ему некуда больше деваться, внучку он безумно любит. Но так всех, кого нам надо, мы не завербуем. Наноманы не хватит и на несколько процентов. А ты попробуй договорится с аппаратчиком из слаженной команды, у которого есть некий ресурс, из которого он ништяки выхватывает. И тут появляемся мы, такие все в белом, и говорим, мол, айда с нами а не с ними. Вот нахрена ему это? Или попробуй наоборот, помочь с карьерным ростом какому-нибудь безродному провинциалу, чтобы он потом тебя слушался. Вот там приходится чудеса пилотажа проявлять.
— Вы не слишком жестко с ним?
— Нет. Наводили справки, смотрели как с людьми работает. Крайне спесивый и властный, миндальничать — только время было терять. И именно на таких и надо тратить свои ресурсы, Лена. Кто нормально работает — и так хорошему делу поможет. Мы ведь — хорошее дело, правильно?
— Ладно, Вам виднее. Тогда я свободна? У наших там какой-то аврал, я полечу, пожалуй.
— Подожди. Спроси, что там у Двиглова. Он с Дерюгиным связался?
Я просто беру комбата за руку и он подключается к моему интерфейсу.
— Дэн, это Полозов. Что Дерюгин сказал?
— Сказал что понимает, откуда ноги растут, работает, но наши менты безнадежно опоздали, и концов им найти не светит.
Денис.
Старшим нашего наряда оказывается тот самый капитан, который разбирался со мной в день, когда мы впервые рискнули полетать. Уткин его фамилия. Так-то он инспектор по работе с доставленными, но сейчас не его смена, и ему, как старшему по званию и возглавлять наш небольшой отряд по борьбе с преступностью.
Где-то в районе оперативники и следователи уголовного розыска сейчас действительно серьезно шерстят все известные места, всех, ранее взятых на карандаш уголовников. Готов материал, не готов — ласты за спину и едем в отдел. Участковые, усиленные ППС-никами прочесывают адреса лиц, состоящих на учете. Те хоть что-то обязательно сегодня выловят, просто по закону больших чисел.
Прокуратура сегодня не будет усматривать существенных нарушений при всех этих, достаточно странных с точки зрения закона задержаниях. Сейчас все винтики и гаечки Системы работают как единый, не имеющих разногласий механизм. Никто и никогда не может поднимать руку на государственного служащего, который находится при исполнении своих служебных обязанностей, это в приоритете перед всеми ведомственными разногласиями и недопониманиями.
КГБ тоже поднято и мобилизовано, проверят известные им криминальные каналы. Интересно, где-то сейчас есть общий штаб, координирующий действия всех структур? Судя по тому, что начальник УВД в райкоме, штаб этот там. А возможно, и куда выше.
У нас задача простая. Досмотр всех подозрительных лиц. При обнаружении хоть чего-то странного — немедленное доставление в отдел. Район поиска таких подозрительных для моего экипажа — Дыдылдино и Таблово. Теоретически да, это вероятное место, которое легко могло быть достигнуто злоумышленниками после расправы над гайцами. И сейчас у меня дилемма.
Если мы углубимся в деревеньку Дыдылдино, то там сейчас… Этот подпольный склад с техникой, который мы в ночь на вчера сдали Коту и Бульдогу. Там пара грузовиков товара, наверняка вывезти не успели еще. И теперь вопрос: как скоро под внимательным взглядом весьма неглупого Уткина, с подсказками хорошо знающего местные реалии участкового, выяснится факт странного наплыва неместных машин в домик на окраине деревни вчера вечером?
— Влад, можешь как-то у своего Кота узнать, что сейчас в том домике? Вывезли они или нет? Наш наряд, с большой долей вероятности, узнает про странную избушку, и навестит ее.
— Вывозить они не собирались. — подключается Роман. — Просто охрану поменяли, и дальше все тихо. Сходняк будет решать, что делать с этими магнитофонами, они как-никак на деньги братвы куплены. Ну и что делать с этими крысами. Пока, судя по тому, что я ночью слышал, у Креста и Архипа черная метка. Прометей вроде как отмазался, но это пока, так сказать, предварительное следствие проходило.
— Парни, если мы подъедем к околице дома, и у меня прямо спросят, чувствую ли я в доме оружие… И если у охраны оружие будет, то я так и скажу. Быть пойманным на вранье милиции — это поставить крест на нашем деле. — сообщаю я. Пока наш «Москвич» только выехал за пределы городка, до Таблово еще полтора километра, причем последние метров триста по грунтовке, так что если решим реагировать, то действовать надо немедленно.
— Знаешь, никаких проблем в этом не вижу. Спросят — сдашь, как говорится, кто не спрятался — мы не виноваты. Там какие-то мелкие подручные, скорее всего будут. Вся эта публика прекрасно понимает, что новый срок для них — просто вопрос времени. Значит время пришло. Но шанс этим авторитетам мы дадим. — сообщает в интерфейс Ромка и вызывает Лену.
Глава 3 Нам нельзя в Бельдяшки.
Лена.
Нет, я конечно знала на что шла. Знала, что удовольствия от второй молодости и самое лучшее в мире советское мороженое под песни Льва Лещенко — это не все, что нас ждет в этом времени. Мы пришли работать. Спасать, делать лучше. Но то, что менеджеры называли в двадцать первом веке «операционкой», начинает доставать. Это когда любое, абсолютно любое дело надо было сделать еще вчера, и таких дел выше крыши.
— Где я тебе две копейки возьму? — вопрошаю я в интерфейс Рому. Подключается Игорь, он что-то хочет мне рассказать про устройство советского таксофона, который, если куда-то наноманой ткнуть, начинает соединять с кем надо, и еще монеток из своего брюха насыплет, но я его обрываю. Разберусь.
Около станции метро «Каширская», которая попадается мне во время полета домой, я нахожу уголок у выхода, на котором компактно стоят целых три телефонные кабинки. Три человека у одной, (видимо единственной, работающей) и за мной точно кто-то встанет. А сейчас граждане сознательные, и считают свои долгом посмотреть, положено ли что-то в монетоприемник впередистоящим. Не увидев монетки, спокойно сделают замечание. Ведь все кругом наше, народное, и халявщиков не любят. Это не вторжение в личное пространство, на советской улице его априори быть не может.
С вежливым выражением лица, аккуратно приземляюсь в паре метров от конца небольшой очереди.
Золотой у нас народ. Диктор по телевизору сказал? Сказал. В газете «Правда» статья была? Была. Если не читал и не смотрел, то тебе на политинформации в понедельник на заводе рассказали, или зачитали телефонограмму на инструктаже в высоких кабинетах. Да, наши школьники летают. Нечего хайп создавать, который иностранные корреспонденты будут раздувать.
А вообще, у меня такое ощущение, что Демиург Платоныч что-то своей божественной волей в ноосфере распылил. Действительно, судя по ощущениям, реакция человечества странно вялая. Будто бы каждые несколько лет в истории происходят такие ФИЗИЧЕСКИ необъяснимые вещи как полеты людей.
Пилюлькин как-то выложил на форуме большую статью, полный смысл которой я не поняла, там было много очень ученых слов, но основную идею уловила. Так как сейчас, с согласия других Демиургов, изменен ряд базовых законов нашей Вселенной, то у ее разумных обитателей при виде летающего ребенка зарождается интуитивное чувство, что на самом деле все в норме. Далеко запрятанный инстинкт ОБИТАТЕЛЯ этого континуума шепчет, когда мы сталкиваемся даже с очень невероятным, мол все нормально, это не чудо а объективная реальность, данная нам в ощущениях.
Хотя, была б я на пару лет старше, да с фигуркой повыразительнее, так что-то наверняка бы услышала по поводу своего приземления у станции метро Каширская, и не факт что хорошее. Но сейчас у людей есть занятие поважнее, чем сканировать взглядом какую-то соплюшку.
— Хорош молотить, а то я тебе молотилку-то отсушу! — вскидывается стоящий в очереди дедок на какого-то местного плейбоя с патлами и отложным воротником, в расклешенных брюках нескромного колера, который пытался позвонить, используя старый босяцкий способ — в момент, когда твой абонент снял трубку (и двушка из монетоприемника должна ухнуть в недра аппарата), резко рубануть по рычагу. Примерно в половине случаев действительно, соединяет бесплатно.
Плейбой не возмущается, а досадливо зыркнув на деда, ретируется. Не выгорело. Вот и думай, парень, что тебе от жизни надо. Был бы у тебя пролетарский вид, то мог бы и подискутировать, а сейчас, в своем облике не то стиляги, не то какого другого типа трутня, тебе ничего не светит.
Неторопливо, обстоятельно, провожу лучом НМЧ по локации. Место людное, вот, рядом ларек с мороженым, беляши и автоматы с газировкой, табачный киоск (правда, все, кроме газировки не работает, поздно). Не может тут мелочи не валяться. Настраиваю систему на поиск металла от полутора до шести грамм.
Обнаруживается именно двушка, рядом с автоматами с газировкой, между пивных пробок и прочего мусора. Ну иди сюда. Я мелкая, мне можно с земли подбирать. Очередь подошла быстро, и я набираю продиктованный Ромой телефон Кота. Трубку берут сразу, голос мужской.
— Кот, примерно через полчаса по адресу, где ты был вчера ночью, будут погоны. Повтори пожалуйста, чтобы я понял, что ты услышал, из таксофона звоню. — шепелявящим голосом произношу я. Шепелявость достигается зажатой зубами палочкой от мороженного, и после каждой пары слов я делаю паузу, чтобы набрать воздуха. Ромка объяснил, что на длинных фразах проскальзывают присущие человеку интонации, которые хорошо помогают опознанию, и их необходимо избегать. Получилось смешно, чем-то похоже на Масяню.
— Повторять не буду, все услышал. Не понимаю о чем вы, но спасибо. Салют. — говорит он и кладет трубку. Вот он случайно упомянуло салют, или это намек, что понял, откуда помощь? Хотя какая это помощь. Мобильной связи сейчас нет, и никак за эти полчаса он своих братков в избушке не предупредит.
— Лен, когда домой полетишь, пройди вдоль Каширского шоссе, мы автомат ищем.
— До сих пор не нашли? — выпорхнув из кабинки таксофона, я набираю высоту, достаточную, чтобы растворится в ночном небе.
— Нет, и это очень странно. Вернее, наводит на мысли.
— На какие мысли? — влезает командир.
— На то, что это оружие было, например, табельным. И состоит оно в табеле такой организации, которая на просьбу милиции предоставить гильзы и отстрелянные пули для картотеки МВД, просто покрутит пальцем у виска.
Игорь.
Уже третий час катаюсь в экипаже по городу. Нам дали дальний Проспект, вполне благополучный район, и на улицах тихо. Народ в основном разошелся по домам, набираться сил на третий (учитывая субботу 30 апреля) выходной день. Машина идет медленно, вглядываемся в каждого прохожего, и почти всех проверяем. Не из-за подозрительности, у граждан, попадающихся нам, совершенно мирный, хотя иногда и подвыпивший вид. Просто с нас потом спросят, что делали. А вот, пожалуйста, в служебной книжечке список проверенных.
Спрашиваем документы, у многих не оказывается, но старший наряда, колоритный усатый старшина верит на слово. Просто смотрит в глаза, ища хоть малейший намек на вранье, и… верит. А что еще ему делать? Сейчас связь такая, что отсюда до отдела не докричишься, и по картотеке не пробьешь никого. Хотя Рома уверял, что опытный ППС-ник действительно, как медиум, весьма точно может понять, натворил ли чего собеседуемый, или и правда просто по своим мирным делам идет.
Отсутствие документов основанием для задержания не является (хотя мало кто об этом догадывается), но доставить можно. А зачем? Омрачить человеку ощущение социалистического праздника? Сейчас экипажи и пешие патрули в усиленном режиме, если всех таких, не имеющих документов в отдел доставлять — то набьем все помещения за пару часов. И что это даст?
К моим подсказкам (этот чист, этот тоже без оружия) относились по принципу «мели Емеля, твоя неделя». Ну что ждать от пацана среднего школьного возраста, которое начальство, почему-то навязало в экипаж? Вернее не «почему-то», а согласно последним постановлениям Партии и Правительства, как сказал выпустивший нас на маршрут подполковник Семенов.
— Ага, чист, как-же. — Ехидно комментирует очередную подсказку водитель, видя как старшина и рядовой, тихонько переговорив с еще одним одиноким путником, ведут его к заднему отсеку нашего ГАЗика. — А на пальцах «перстни». Этого твое «фиу-фиу» не показывает. Так-то, пионер. Этого точно надо доставлять, сейчас всю подноготную будут вытрясать. К кому шел, от кого, как часто отмечается, где трудоустроен.
Старшина забирается на переднее сиденье, рядом с водителем. В задний отсек, ко мне, залезает задержанный и конвоирующий его рядовой. У задержанного деланно-безмятежный вид, даже пытается что-то насвистывать, но рядовой не чинясь особо, лениво бьет того кулаком по бедру. Намек понят, и мы поехали в тишине.
Пробегаюсь по задержанному своей НМЧ уже подробно. Вроде все нормально, но ехать еще долго, и от нечего делать смотрю еще раз. Три монетки в кармане, дешевые часы на запястье, больше железок при нем нет. Интересно, рассмотрю я номинал монеток? Нет, номинал не рассмотрел, но обнаружил, что у какой-то большой, скорее всего у пятака, сточены края до бритвенной остроты. Карманник? В наколках я не разбираюсь, да и разглядеть их в сумраке этого зарешеченного ящика проблематично.
— Ром, мы карманника взяли — дисциплинированно докладываю нашему главному спецу по криминальным делам. Договорились, что сообщаем ему про все, так сказать, для консультаций с профессионалом в онлайн режиме. Рассказываю про монетку, которая сейчас…
Вот как он это делает?! Машину потряхивает, а боковые сиденья в ГАЗ-69 расположены так низко, что колени немного выше задницы. И монетка в карманах брюк уголовника начинает… медленно ползти к выходу из кармана. Что удивительно, две другие, в другом кармане, спокойно лежат себе.
— А тебя за что приняли, зема? — добродушно спрашивает он меня. На что конвойный еще раз засаживает ему в бедро. Этого карманник и добивался, монетка от сотрясения переваливает за подшитый край кармана и мягонько падает на дерматин сидения. Сейчас он сделает вид что ерзает, устраиваясь поудобнее, и та заедет в щель между сиденьем и спинкой. Доказывай потом, что его.
— Сейчас последняя «трешка» от завода пошла, наверняка он в ней терся. — вслух рассуждает Ромка. — Если подрезал кого, то надо у Школьной автобус постараться перехватить, и попросить всех в салоне проверить карманы и сумки. Мы как раз рядом, хорошо бы наш экипаж от вашего информацию получил.
А нам в Бельдяшки нельзя. Нельзя светить, что у нас есть совершенно закрытая связь. Телефоны, подключенные в сеть по НМЧ, не создающие никаких помех в эфире, и то Партия не хотела разрешать, понимая, что связь — это почти что власть. Остановили запрет, видимо, только невозможность и абсурдность контроля.
Запретите школьникам телефон с собой таскать в рюкзачке? А только флайменам или вообще, всем гражданам? А из магазина или в ремонт телефон по улице нести можно? А как будет выглядеть административная статья за такое нарушение, возьметесь сформулировать? Как вы определите, связаны у него контакты методом квантовой запутанности с розеткой, или нет? Да и по любому, связь такая проходит через провода, и АТС, случись чего — и прослушать, и отключить всегда может, так что разрешили, скрипя зубами.
Только у меня нет такого телефона. Это все-таки сейчас недешевая вещь, в магазине телефонный аппарат стоит около четвертного, я пока только Ромке сделал из найденных деталей, и командиру сейчас доделываю. Плюс раскуроченный телефон-автомат у меня дома валяется. Его я не брал, потому что официально мне подключаться некуда — квартира телефоном не оборудована, да и вопросы к происхождению этого ящика могут возникнуть.
— Как мы тебе сообщим, и с чего? Не докричимся по рации до тебя, она, такое ощущение, метров на пятьсот добивает, не больше. Сейчас сам попробую. — решаюсь я.
