Холодный век. Часть первая

Когда копыта Тургэна выбили искры на вершине утёса, Мункэ уже стоял на краю, всматриваясь за реку. Его белоснежный конь терпеливо ждал рядом, лениво помахивая гривой. Отсюда было видно далеко за горизонтом, как величественные столбы обрывали свой вековой бег.

- Твой Чагельган быстр как молния, Мункэ, - Томирис осадила вороного, тяжело переводя дыхание. - Впрочем, как и твои мысли.

- Этот холод… Его не должно было быть. Почему Тэнгри решил раздавить этих людей, наслав мертвую стужу на их головы?

Мункэ прищурился. Он молча указал плетью далеко на юг. Там, за рекой, на самом краю обитаемого мира, выползала едва заметная сизая дымка. Холод уже грозился к их родным ковыльным просторам.

- Не думаю, что это кара Тэнгри. Это дыхание другого бога. Злого, голодного и чужого.

Прямо у их коней высился каменная плита. Время не пощадило его, но сквозь мох и трещины ещё проступали руны - стихи, высеченные много веков назад безвестным кочевым тэгином:

Неси меня, мой конь, за те горы и облака, Где горит тот огонь, потрескивая слегка. Там, в родных краях, верно ждёт моя жена, Ищет меня в степях, как светлоликая луна. Она является светом в самые тёмные ночи, Становясь самим ветром, умеет гнать тучи. Уноси скорее, мой друг, оставляя лишь пыль, Разорви порочный круг, преврати его в быль. Нам обратно стало пора, копыт своих не жалей, Ты резво топтал до утра земли падших королей. Мимо серых этих скал, что хранят тысячу камней, И пусть не пугает оскал тяжесть минувших дней. Летящей будь стрелой, молниеносной, как гроза, Ведь ждут меня домой любимые, чёрные глаза!

Томирис мягко улыбнулась. Её чёрные глаза засияли, на обветренных щеках проступил румянец.

- Это мои самые любимые стихи, - тихо произнесла она. - Как же сильно тот древний тэгин любил свою женщину…

- Да, - кивнул Мункэ, не отрывая тяжёлого взгляда от сизой дымки на горизонте. - Те, кто слагают песни, говорят на языке богов. Они доносят до нас голоса из вечности.

Батыр ловко вскочил в седло. Пора было спешить – Курултай не ждал. У нойона был на это свой расчёт. Он бросил последний взгляд на наползающую сизую дымку за рекой, затем перевёл его на скачущую вслед Томирис.

«Ну же, Мункэ… - подумал он, уже несясь во весь опор к стойбищу, чувствуя, как под седлом играют стальные мышцы Чагельгана. - Скоро всё решится. Смогу ли я стать тем, кем рождён быть? Будет ли по-прежнему смотреть на меня она? Черноглазая и девять раз благословенная Томирис? Сохранит ли её взгляд тот чистый огонь, ту гордость и веру, что заставляют моё сердце биться чаще?».

Он вонзил пятки в бока скакуна, заставляя его лететь быстрее, словно пытаясь уйти от собственных мыслей. Но они, неотступные, как его тень, неслись следом. Теперь молодому батыру предстояло доказать соплеменникам, что он достоин вести не только смертоносный тумэн, но и всю Орду. Впереди ждал древний обычай. Скоро небесный владыка судеб начертает на золотых страницах имя нового повелителя уранхайцев.

Глава двенадцатая. Курултай.

Тэгином у кочевников мог стать любой выходец из знатного рода - и мужчина, и женщина, ведь власть под Вечным Небом никогда не передавалась слепо по праву крови, а завоёвывалась силой, мудростью и личной доблестью. Степные девы имели полное право занять Белую юрту, но зачастую они избирали иные пути, зная, что истинные решения порой вызревают в тишине, в доверительных беседах у ночного очага. Слова хотун были подобны невидимым стрелам, без промаха бившим в самую суть, а её ладони могли в один миг успокоить бурю в душе батыра. Нередко на поле брани уранхайская дева бывала безжалостнее любого смельчака, но, возвращаясь под родной кров, она вновь превращалась в мудрую и ласковую хранительницу очага.

- Смотри, всё уже готово для Курултая, - сказала Томирис. Они стояли на холме, откуда открывался вид на собравшуюся Орду.

Главная юрта тэгина, где собрались все знатные и уважаемые уранхайцы, была ослепительно-белого цвета - как символ чистоты помыслов и нерушимого единства рода. Неподалёку от неё шумела гигантская стоянка лошадей. Коней привязывали к резным сэргэ - массивным деревянным столбам. Вырезанные древними руническими узорами и вкопанные в землю, эти коновязи останутся здесь на века, безмолвно храня память о дне, когда степь обрела нового повелителя.

Кочевники праздновали и ликовали: у них будет новый тэгин, тот, кто поведёт их роды вперёд. Народ повиновался только силе, но не грубой, а овеянной мудростью и волей Тэнгри. Они, точно дикие кони, всем сердцем жаждали, чтобы их необузданный, яростный нрав наконец направила твёрдая, знающая рука.

Всюду царили бурлящее движение и жизнь. Тысячи степняков водили колоссальный хоровод - осуохай, уходящий корнями в глубь тысячелетий. Неподалёку молодые батыры выясняли в суровых силовых забавах, кто из них сильнее, быстрее и хитрее. Воздух дрожал от мощных ударов обтянутых кожей барабанов, тревожного рёва боевых рогов и низкого, вкрадчивого горлового пения, повествующего о подвигах предков. Шаманы, облачённые в тяжёлые одеяния с грохочущими бубенцами и костяными подвесками, давно разожгли священные костры. Они яростно камлали, их сознание уже витало в иных мирах, беседуя с духами и богами.

Внезапно верховный шаман орды - старый, седой старец в белоснежном облачении - вышел из юрты тэгина и воздел руки к Вечному Небу, призывая к молчанию. Гул мгновенно стих. Начинался Великий Курултай.

Достойных власти было много. За спиной каждого тянулась длинная история свершений, и каждый мог похвастаться тем, что навсегда вписал своё имя кровью в летописи уранхайцев.

Прежде чем ступить в священный круг, каждый должен был пройти между двумя огромными очищающими кострами. Пламя яростно вырывалось в небо, а тяжёлый жар едва не обжигал лица. Они верили: человек со злыми умыслами, затаивший чёрную, завистливую душу, ни за что не сумеет преодолеть этот огненный коридор - священное пламя Тэнгри обязательно опалит недостойного. Но все миновали испытание невредимыми, и теперь они стояли под сводами главной юрты, готовые предстать перед советом.

Внутри, в полумраке и дыму, собралась вся истинная мощь и мудрость народа: беседующие с духами шаманы, старейшины, хранящие в памяти тысячи лет преданий, и прославленные воины, чьи глубокие шрамы говорили о доблести красноречивее любых слов. Желающие титул тэгина были разными - кто-то юн и пылок, с горящим взором, жаждущим немедленной сечи, кто-то - умудрён годами и спокоен, точно глубокое озеро в предгорьях. Воинские заслуги каждого оставались неоспоримы. Любой был признанным батыром, свято уверенным, что именно на него указал небесный владыка. И теперь, подчиняясь высшей воле, каждый должен был отстоять это право, явив совету предельную смелость, мудрость и несокрушимое упорство.

Среди множества выделялись трое.

Первым вперёд выступил юный храбрец Дархан-элюй из знатного и многочисленного рода. Его прославили несгибаемая воля и твёрдость руки. Тысячи врагов пали от его острой сабли, и ещё больше - от стрел, что на лету пробивали подброшенное в небо кольцо. Он был яростен, точно весенний паводок, и столь же неудержим.

Вторым в круг шагнул Кульган - почтенный, седовласый нойон, чьё имя давно стало воплощением чистой мудрости. Он завоёвывал не столько сталью, сколько словом и проницательным умом. Перед ним ворота вражеских городов открывались сами, без единого удара. Слава о его хитрости бежала впереди самого быстрого скакуна.

Третьим к очагу приблизился Мункэ. Далёкий внук Боро-тэгина - некогда самого жестокого правителя уранхайцев, сжёгшего дотла тысячи городов вечерних стран. Но не древняя кровь отличала молодого батыра. Тумэн Мункэ ни разу не познал горечь поражения. Среди степняков упорно ходил устоявшийся, пугающий слух, будто он - провидец. Кочевники шептались, что Мункэ-нойон никогда не направит сабли своих людей в бой, заранее не зная, что Вечное Небо уже обрекло его на победу.

Все остальные понимали: эти трое - дерзкий Дархан, мудрый Кульган и дальнезоркий Мункэ - стоят бесконечно выше них. Казалось, сам Тэнгри невидимо шепчет им на ухо, призывая умерить гордыню. Каждый к собственному изумлению ощутил непреодолимое желание сделать шаг назад, а затем преклонить колено перед будущим тэгином.

Один за другим они молча отходили в тень. В самом центре огромной белой юрты, у священного очага, остались трое нойонов: Дархан-элюй, Кульган и Мункэ.