Холодный век. Часть первая

- Родик... Родик, как ты там? - Эриан из последних сил ковылял к таверне. - Эй, просыпайся, парень.

Он остановился у крыльца и с трудом преодолевая онемение в мышцах, бережно снял мальчишку с загривка. Опустив на окровавленный снег, Эриан поднёс к его лицу затухающий факел. Точно такое же лицо было у Родика, когда он впервые увидел его в казармах, тем туманным утром. Но теперь глаза юнца остекленели, губы посинели, щёки покрылись мертвенной серостью, а сон его стал уже вечным. Новобранец так и остался лежать, скованный судорогой в той же позе, в какой висел на плечах у старшего сослуживца.

Стражник обессиленно упал на колени перед телом. Он протянул дрожащую руку и бережно закрыл Родику веки.

- Мы проверили все ворота, Родик... Извини, что теперь... Закрываю и твои глаза... Не уберёг я тебя, юнец... Спи вечным сном. И пусть Пламя примет твою душу в свои тёплые объятия...

С серого, беспросветного неба лениво повалили крупные хлопья. Они беззвучно оседали на посиневшие губы юнца, на разбитые камни крепости и на разорванные тела мёртвых стражников. Последний осколок Чёрного Клёна поднял озлобленный взгляд на ворота, за которые капитан выгонял их каждое утро, чтобы они защищали «артефакт». Они были сметены и глубоко зарыты в сугробы, а толстые железные цепи одиноко висели, постукивая о стены от порывов ветра. Перед выжившим стражником, сквозь пелену тумана, открылось безмолвное царство снега и льда, которому на горизонте не было конца.

Глава восьмая. Чужой очаг.

Дни становились всё короче, а ночи - темнее и беспросветнее. Если блеклые лучи солнца ещё как-то просачивались в полдень сквозь плотное кружево облаков, то по ночам тонущая луна во мраке едва тускнела. Время от времени уцелевший встречал людей. Безмолвных и оледенелых. Вот стояли брошенные посреди дороги обозы с закоченевшими лошадьми, вот лежали пустые вёдра: крестьянин шёл с реки с водой, но лютый мороз не дал сделать и пары шагов.

Несчастный скиталец натыкался на опустевшие деревни. Спасаясь от бешеной стужи в занесённых снегом по самую крышу избах, он находил лишь мёртвый покой. Проклятая стужа заковала их в лёд за мгновение: хозяева изб так и остались сидеть за столами целыми семьями с деревянными ложками в руках или в постелях, навеки превратившись в безмолвные синие изваяния. Эти жилища не раз спасали его от ночного кошмара, но передышки длились недолго. Объятия холода смыкались всё крепче. Нужно было идти дальше, на север, теша себя призрачной надеждой, что там всё по-другому.

Полностью обессиленный, опираясь на деревянную трость, он едва переставлял онемевшие ноги, когда добрёл до кромки незнакомого леса. Левое веко намертво примерзло к обветренной щеке ледяной коркой, но второй, лихорадочно дёргающийся глаз заметил: сугробы вокруг начали мелеть, а ледяные наплывы на стволах стали исчезать. Здесь, под сенью старых крон, дышалось намного легче, и воздух казался странно тёплым. Сапоги вступили на мягкую землю, но из глубоких расщелин по-прежнему веяло стужей.

Несчастный без сил рухнул на колени, а затем повалился спиной на груду сухих ветвей. В просвете между верхушками деревьев показалась луна. Мутная, далёкая, едва различимая в своей туманной дымке, она всё же явилась ему. Прямо над головой воина, на толстом суку, что-то тяжело зашевелилось, захлопало крыльями и, глухо заурчав, сорвалось в ночное небо. Призыв совы уносил Эриана в царство снов.

Измождённого мечника разбудил тревожный шелест листвы. Время вышло, нужно было вставать. Застонав от боли, он упёрся в землю топором, поднялся на ноги и медленно зашагал в глубь леса.

Впереди, сквозь лениво падающий снег и сплетение ветвей, он заметил далёкий, манящий тёплый проблеск. Среди безмолвных деревьев высилась одинокая лесная хижина, и в её маленьком окошке живым золотом дрожал огонь.

Он зашёл в эту хижину. Свечи медленно догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены. Под ногами хрустело сено, посыпанное на пол для тепла. Серые стены веяли холодом, но в воздухе было густо и тепло. Тихо потрескивала печь, а на ней стоял маленький чугунный котелок, заполненный яйцами. Они варились так тихо и размеренно, что он ощутил непривычное спокойствие. К его удивлению этот простой чугунок излучал такой уют, что на глаза навернулись предательские слёзы. Бурлящая вода убаюкивала, и ему захотелось свалиться с ног и погрузиться в небытие. Ноги сами подкосились, и обессиленный мечник оказался сидящим на коленях. Наконец спину обездоленного покинула вечная тревога, разжав свои ледяные объятия. Тот лютый мороз за стенами дома уже ничем не угрожал, лишь ветер осторожно постукивал в оконницу, словно просясь внутрь.

- Скинь капюшон и живо подними свои руки…

Из тёмного угла хижины раздался хриплый, немолодой голос. Что-то глухо заскрипело. Этот звук бывалый стражник не спутает ни с чем на свете: кто-то во мраке натянул тугую тетиву.

- Я пришёл с миром. Отогреюсь и пойду дальше, - почти без сил прошептал Эриан.

Он медленно поднял ладони и уставился в ту точку, откуда на него смотрело невидимое остриё стрелы. Тёмный угол избы зашевелился.

- Ты глухой или как? Одно три раза повторять не стану… Сними свой капюшон, - в голосе незнакомца отчётливо проступила опасная злоба.

Уцелевший воин повиновался. Обледеневшая ткань с трудом поддалась, и на плечи упали спутанные льдом пряди волос. Перед хозяином предстал измождённый, едва живой человек: впалые глаза, заострившиеся скулы и густая борода, густо покрытая инеем.

- Лик твой вижу. Не самое приятное, но хоть людской. Руки, опусти, не тряси. Скидывай лохмотья, повесь у печи да иди к столу - сядь на скамью.

Из тени наконец выступил старик. Его горбатая фигура была тощей, почти высохшей, но в движениях чувствовалась привычная, отточенная годами сила. Тетиву он расслабил, но длинный тисовый лук по-прежнему сжимал в сухой мозолистой руке.

- Откуда ты явился? Куда прёшься? Небось дезертир? - хозяин дома нервно окинул взглядом помятые стальные доспехи гостя.

- Из Чёрного клёна… - Эриан тяжело опустился на скамью, бессильно упираясь ладонями в колени.

- И какими же судьбами тебя занесло в эту глушь?

- Она пала. Её больше нет. Все мертвы, весь гарнизон…

- Слыхал о ней. Неладная твердыня, затерянная где-то в болотах, как люд молвил. Как она пала?

- Оно вырвалось наружу. Всё обрушилось… - перед глазами измождённого стражника вновь возник последний, усталый взгляд Родика. - Я потерял друга.

- Ладно, - старик положил лук на край стола. - Видать, ночь-то долгой будет. Рассказывай, что там произошло.

Он аккуратно снял с печи чугунок и выкатил на деревянную тарелку горячие яйца.

- Ешь. И молви с закрытой пастью. Да не смей мне лгать. Я ложь сразу чую, у меня с неё чих нападает. Как начну чихать - беда тебе.

- У меня нет причин лгать, - Эриан наконец поднял тяжёлый взгляд.

- Слово, парень, тоже оружие, а ложь - самая острая, - проворчал старик, разламывая дымящуюся скорлупу.

Ночь прошла за мрачным рассказом последнего стражника. Ветер на улице выл всё сильнее, с яростью бросая в стены охапки колючего снега.

- И что ж ты, последний из той вашей стражи, теперь думаешь делать? Гонимый этой стужей, попрёшься дальше на север?

- Я не знаю. Мне некуда идти.

Старик внимательно вгляделся в его измученное лицо, затем перевёл взгляд на окно, за которым бушевала сплошная белая тьма.

- Да и у меня тут идти некуда, - он угрюмо покачал головой. - Ложись спать, не маячь. Там, в углу, шкуры валяются. Утром решим.

- Что решим?

- Решим, кем ты для этого леса будешь. Подарок или проклятие, а может, и то и другое разом. Чёрт его разберёт. А теперь спи.

Хозяин дома ушёл в свою тень и словно растворился в ней. Эриана, который уже забыл, каково это - спать в тепле, мгновенно утянуло в глубокий, непроглядный сон без сновидений.

Глава девятая. Долгий путь.

С самого утра по избе плыл густой, одуряюще сытный дух. Старик приготовил ароматную, разваристую пшеничную кашу, щедро сдобренную диким мёдом. Сладкое тепло этого запаха смешивалось с древесным дымком и уютом разогретого очага. Варево томилось в глиняном горшке у самого устья печи, исходя ароматным паром и лениво лопающимися пузырями, навевая мысли о мирных днях, которых Эриан не видел уже очень давно.

Хозяин хижины позвал истощённого гостя к столу. Когда уцелевший стражник со стоном поднялся со шкур и тяжело опустился на деревянную скамью, старик молча пододвинул к нему небольшую склянку из тёмного стекла с густой, пахучей настойкой на травах.

- На, помажь лик, - проворчал дед, окинув его хмурым взглядом. - То медвежий жир с травами. А то лица-то на тебе не видать.

Эриан коснулся пальцами щеки и поморщился от резкой боли. Осторожно втерев жирную настойку в раны, он почувствовал, как стянутую плоть наконец слегка отпустило.

Горячая сладкая стряпня обжигала, но дарила телу долгожданные силы. Хозяин, мерно отправляя ложку за ложкой в беззубый рот, нарушил молчание:

- Нынче я тебя никуда не отпущу. Полежишь здесь, оклемаешься малость.

Эриан молча продолжал есть, жадно глотая сытное варево.

- Вечером курицу отварю. Забил я кур недавно, девать уже их некуда. А завтра рано поутру, - он разломил буханку хлеба, протянул половину гостю. - Собираться будешь.

Эриан на секунду замер с занесённой ложкой.

- Да, мне пора в путь, - глухо отозвался мечник.

- Нам пора в путь, - перебил его старик.

Уцелевший латник удивлённо посмотрел на хозяина хижины. Тот не стал ничего объяснять словами - он лишь коротко мотнул седой бородой в сторону дальнего угла избы. Там, у самой стены, стояло деревянное ведро, приготовленное с вечера. Но чистая вода в нём больше не плескалась - она насквозь, превратившись в мутный кусок льда.

- Стужа крепчает, - тихо произнёс старик, глядя на лёд. - Скоро и печь моя не справится.

Эриан перевёл растерянный взгляд с замёрзшего ведра обратно на дымящуюся миску. Сказать было нечего. Он лишь ниже опустил голову и продолжил молча есть кашу, чувствуя, как невидимые оковы безликой напасти сжимаются даже вокруг этого крошечного лесного островка тепла.

Скиталец весь день пролежал на шкурах. Под вечер, когда его в очередной раз вырвали из сна душные кошмары, он увидел в полумраке избы, как скрюченный старик сидел у печи, безмолвно глядя на угасающие угли. Всматриваясь в его силуэт, Эриан ощутил, как сжалось сердце: ему показалось, что в конце пути его самого ждёт точно такая же одинокая, безрадостная участь - замерзать в безвестности посреди наступающего вечного холода.

Новое утро наступило так же незаметно, как подкралась ночь накануне. Серые дни больше не отличались от беспросветных ночей - весь мир вокруг хижины утонул в вечных сумерках, где время словно остановило свой ход.

- Вставай, юнец. Собираться надобно.

Эриан с неохотой поднялся с тёплой постели. Он принялся одеваться, его пальцы, ещё не до конца оттаявшие, с трудом повиновались. Тяжёлые и заспанные мысли сбивались в кучу. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда идти. Этот миг покоя, это тепло очага пленили его, как родной дом.

- Куда нам идти? - пробормотал он, натягивая промёрзшие сапоги. - Эта метель, кажется, повсюду. Она заполонила весь мир.

- Подальше. Нас ждёт славный путь, - голос старика прозвучал горькой иронией и мрачным оживлением. - Через опасные места. Всё вокруг будет пытаться убить. И озлобленное зверьё, и жадные до чужого добра люди, и этот холод, что точит душу. Я хорошо бью из лука. Почти не мажу. А ты чего умеешь?

- Я мечник. Сражу любого в честном бою. Клинок в моей руке не знает пощады. Я десять лет стоял в карауле на стенах крепости. Я знаю, как строится строй, как держать щит, чтобы он защищал напарника, и как наносить удар, который проходит сквозь латы.

- Но только не того, кого не видно, - голос Эриана дрогнул. - То, что оттуда вырвалось, не сражалось оружием…

Старик продолжал собираться.

- Я застоялся тут. Оцепенел. Эти места меня тоже спасли когда-то. Как и тебя сейчас. Приполз сюда, как зверь подраненный, с душой, полной пепла. Тогда здесь люд был... соседи. Потихоньку все разбежались, кто куда. Остался я один. Думал, доживать свой век. – спина у старика выпрямилась, плечи расправились, и он словно стал больше, заполнив собой всю хижину. - Теперь пора идти. Двигаться надобно. Застоявшаяся вода, сам видишь, промерзает насквозь, а застоявшийся человек - и подавно.

Хозяин молча кивнул, потушил свечу, и в хижине стало почти темно. Затем он надел капюшон, взял свой лук и мешок.

- Пора. Бери ту сумку. Там провизия и всякая мелочь. Сани свои оставишь, барахло одно.

Они вышли в белую мглу.

Ветер ударил в лицо с такой силой, что у Эриана перехватило дыхание. Холод не просто кусал - он жёг кожу, впивался иглами в лёгкие. Снег кружился в бешеном танце, стирая горизонт, небо, землю. Мир сжался до размеров пары шагов впереди идущего старика.

Эриан обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на хижину - тот крошечный островок спасения, что подарил ему немного покоя. Но её уже не было видно.

Старик, не оборачиваясь, прокричал сквозь вой ветра:

- Не оглядывайся! То уже тень, а впереди – долгий путь.

И они зашагали в белую пустоту навстречу неизвестности, опасностям и, возможно, единственному шансу понять, что же на самом деле идёт за ними по пятам.

Глава десятая. Низкорослый гость.

Тяжёлая, обитая железом дверь таверны «Падший меч» со скрипом отворилась, впустив внутрь густой клуб морозного пара. На пороге выросла приземистая, необычайно широкая фигура путника.

Внутри было тепло, на стенах тускло догорали задымлённые сальные свечи, в печи тихо потрескивали поленья. Но больше всего пришельца поразила тишина. Гнетущая, необычайная. В таких местах обычно стоит хмельной гул, а сейчас все посетители молча, не отрываясь, смотрели только на него.

Хозяйка подошла к стойке, бесцеремонно поставила перед незнакомцем большую порцию эля.

- Далеко же ты ушёл от родных краёв, однако, - проворчала старуха, уперев ладонь в бедро. - Что, это самое, у вас там тоже снегом всё навалило посреди весны?

Незнакомец хмуро посмотрел на кружку, шумно понюхал варево и решительно оттолкнул его.

- Не хочу я этого пойла, - глухо отозвался он. - Я давно не был в Синегории. Дома у меня больше нет. Как нет и охоты пить всякую хмель. Дай лучше горячего супу, если есть.

- Впервые в жизни вижу синегорца-трезвенника, - хозяйка удивлённо вскинула брови и переглянулась с посетителями.

Зал мгновенно разразился хохотом.

- Нет дома, это самое, нет тяги к выпивке... А имя-то хоть у тебя осталось? - спросила трактирщица, возвращаясь из кухни и с глухим стуком выставляя перед ним глубокую деревянную плошку с супом.

- Борд меня зовут. Прозвали Угарником, - буркнул гном, вцепившись в ложку. - Кузнец, если кому интересно.

- Слышь, так ты гном или просто карлик недоросший? - нагло выкрикнул кто-то из полумрака у дальней стены.

В таверне снова грохнул издевательский смех. Борд отложил ложку, резко спрыгнул с высокого стула на пол и одним движением сорвал с плеч тяжёлый дорожный плащ.

- А вот это, доходяга, ты зря, - прорычал он, обнажая широкие плечи. - У меня как раз весь день кулаки чесались. Выходи сюда, буду отвечать на твои вопросы. Железом клянусь, быстро научишься уважать чужие мозоли!

Все посетители резко повскакали с мест, готовые к потасовке. Но хозяйка таверны властно взмахнула ладонью вниз, и люди послушно сели обратно.

- А ты горяч, я погляжу. Люблю таких, - старуха усмехнулась. - Себя в обиду не дадут, это самое, да и других просто так задевать не станут. Успокойся, синегорец. Суп за счёт заведения. Местечко у меня тихое, драки мне тут без надобности.

Борд понемногу остыл. Почесал густую окладистую бороду, хмуро оглядел притихший зал и снова забрался на высокий стул.

- Ну так куда, это самое, путь держишь? - спросила трактирщица, тяжело опершись руками о дубовую стойку.

- Куда глаза глядят, - буркнул гном, зачерпывая ложкой суп. - Работу думаю сыскать. Может на запад - потеплее там, небось.

- И ты думаешь, этот проклятый холод туда ещё не раскинул свою ярость?

- Вот, дойду - погляжу, - ответил Борд, не поднимая головы.

- Не знаю... Раз уж до наших окраин дошла стужа... - она низко склонилась над стойкой и заглянула синегорцу прямо в зрачки. - А ты сам-то знаешь, что в мире стряслось? А то вижу, ты и краем уха, это самое, не слыхал, что творится в мире.

Борд ответил прямым, жёстким взглядом. Глаза старухи казались острыми, орлиными - будто она вот-вот вцепится когтями.

- Ну похолодало немного. И что с того? - проронил гном.

Собравшиеся в полумраке работяги начали робко хихикать, переглядываясь. Старуха резко выпрямилась. Рост у неё оказался высоченным - вытянувшись во весь свой размах, она почти доставала теменем до массивной деревянной люстры.

- Короли-то все померли. И твой, это самое, синегорский владыка - тоже. Даже у степняков, далеко на востоке, та же напасть: глаза побелели, иней во рту. Все разом погасли, как свечи.

Гном со стуком бросил ложку в супницу, выпрямился. Брызги жира полетели на стол.

- Руда мне в голову! Из-за этой стужи, что ли?! - рявкнул он.

- Так болтают. А толком никто не знает, - она принялась неторопливо собирать пустую посуду, протирать засаленной тряпкой деревянные миски. - Народ прозвал эту напасть, это самое, просто - Холод.

- И что теперь в Трисмерии происходит? - спросил Борд, хмурясь.

- Да ничего хорошего. Всё как обычно, когда власть утекает сквозь пальцы. Только людей грабить начали похлеще прежнего. Всякое отребье из щелей полезло. Герцоги, бароны... Все друг на друга пошли - отжать себе кусок земли.

Борд мрачно усмехнулся, снова потянулся к ложке.

- У новых хозяев и аппетиты всегда похлеще будут, верно? - бросил он негромко.

- Твоя правда, синегорец. Твоя... А ведь померли-то правители, это самое, все в одну-единственную ночь. Вот совсем недавно. Странно, да?

- А то, - Борд доедал свой суп, не поднимая головы. - Откуда Холод этот пришёл, что в народе болтают?

- Да разное говорят, но к нам эта зараза приползла с далёкого юга. Считай, уснули весной, а проснулись - лютая зима.

- А я в пьяном угаре, - гном хмуро уставился в окно. - И не заметил беду. Только когда холода прижали, тогда очухался.

Хозяйка кивнула и сменила посуду, поставив перед ним кружку с горячим травяным напитком и кусок сытного ягодного пирога.

- Это самое, - она неторопливо разлила взвар себе и гостю. - А чего ты в Синегории-то своей не остался? Чего в бега подался?

- Да из-за пьянства, - нехотя выдавил Борд. - Пил я. Много, часто и без просыху. Вот старейшины клана и выставили меня вон. А я и не просил оставлять. Взял пожитки и ушёл подальше. Засел на самом краю... Звать-то тебя как, хозяйка?

- Агнесса. Давно ушёл? Тут, это самое, слухи ходят, будто орочья тварь завелась где-то у подножья твоих гор. Не видал лихого дикаря?

- Никого я не видел. Только баранов скальных да орлов в вышине.

- Ясно, - Агнесса задумчиво побарабанила костлявыми пальцами по столешнице. - Знаешь что, синегорец. Ты оставайся тут, сколько захочешь. Свободная комната на постоялом дворе найдётся. Это самое, кузнец мне дозарез нужен. Мужики у меня вокруг одни крестьяне, молот в руках держать не умеют, а времена наступают лихие. Ходят по дорогам всякие... У меня в закромах полно железа. Помятое всё, это самое, разбитое, подлатать надобно. Еда и кров с меня. За работу?

Борд медленно обернулся на затихший зал. Работяги у стен застыли. Кто-то приглушённо закашлял, но все посетители смотрели на пришельца так, словно от его согласия зависели их собственные жизни.

- Кузница-то рабочая есть? - прямо спросил синегорец.

- Всё есть. Кузнеца только нет. Пошли, сама покажу.

Старуха поднялась со своего места, увлекая его за собой через тёмный задний проход во внутренний двор. Вскоре они оказались в холодном пристрое, пахнущем копотью, старым углём и сыростью.

- Ну, гляди, Угарник, - сказала Агнесса, обводя узловатой рукой убогое, заброшенное помещение. - Твои новые владения.

Она выпрямилась во весь свой рост и посмотрела на гнома испытующе, выжидая ответа.

- Ты ведь не герой и не доблестный воин. Кто же ты тогда, Борд?

- Я кузнец, - с внезапной, яростной силой выдохнул синегорец. - Лучший во всей Синегории. Я могу возвращать металлу его душу. Могу из груды ржавого хлама сотворить оружие, которое запоёт свою смертную песню в бою.

Агнесса медленно кивнула, и в её больших глазах с красными зрачками мелькнуло нечто, похожее на уважение. Не произнося больше ни слова, она вышла, плотно притворив за собой тяжёлую дверь.

Борд остался один под заунывный, яростный вой ветра за тонкими стенами. Он медленно подошёл к замершему горну и провёл мозолистой, изуродованной ожогами ладонью по холодной наковальне, счищая с неё налёт ржавчины и пыль забвения.

Он действительно не был ни героем, ни воином. Он был обычным пьяным крикуном, которого вышвырнул свой же народ. Но теперь, посреди этого наступающего зимнего ада, у него появился призрачный шанс выковать своё искупление. Ради самого себя. Ради того, чтобы в последний, единственно важный бой в своей жизни он вошёл с тяжёлым молотом в руках и с чистой яростью в груди.

Глава одиннадцатая. Степь.

Два всадника медленно двигались по бескрайней степи, подчиняясь вековому ритму кочевья. Их кони - низкорослые, косматые, с широкими упрямыми мордами - могли бы показаться смешными надменному жителю вечерних стран. Но в сырой земле давно истлели кости всех, кто смеялся над степными скакунами.

Степь была их миром и матерью. Бесконечный океан ковыльных трав изредка прерывался кольцом древних, пологих сопок. Эти холмы укрывали маленькие зелёные долины с чистыми озёрами и быстрыми речками - идеальные места для временного стойбища.

Уранхайцы говорили на суровом, резком языке - для чужака он звучал как треск поленьев в ночном костре. Их домом были просторы до самого горизонта. Они пасли бесчисленные стада и жили по закону Великого Круга. Здесь каждый с малых лет становился воином. Мужчины не ведали страха, женщины росли в той же неограниченной воле. Сильнейших рубак звали батырами, гордых женщин - хотунами. В седле, в бою или на совете родов они стояли наравне под бескрайним Вечным Небом.

- О чём твои мысли, половина моего седла? - спросила наездница с чёрными, как безлунная ночь, глазами. Её длинные волосы, заплетённые в сложные косы, были украшены резной костью и серебром - они глухо и мелодично звенели на ветру.

- О тэгине, - всадник, чьё лицо покрывали шрамы, медленно обернулся к спутнице. - Он ушёл к праотцам. Так же, как и все правители западных стран.

- Пусть Тэнгри примет его душу в свои Синие чертоги! - хотун пришпорила коня, поравнялась с мужем.

- Да будет так. И всё же… - Мункэ нахмурился, провожая взглядом далёкие скалы на том берегу. - Наши лазутчики говорят о внезапной стуже. Она заживо хоронит их мир.

- Я слышала - у жителей заката посреди весны снова наступила зима.

- Не успел наш тэгин при жизни забрать их земли…

- Он был слишком стар, Мункэ. А старые правители ленятся, долго думают и под конец хотят лишь покоя, - хотун равнодушно пожала плечами.

Они продолжали неторопливо двигаться вдоль великой реки Олуэн. Она петляла по равнине серебряной змеёй. На противоположном берегу, на фоне кроваво-красного заката, высились Каменные столбы - молчаливые, грозные стражи границы. Эта река испокон веков была рубежом, делившим мир надвое: их бескрайние степи - и душные, каменные твердыни западных жителей.

- Слушай, волчица! Догони меня на своём вороном Тургэне до того утёса!

Мункэ пришпорил белого скакуна и стрелой унёсся вперёд. Томирис - грозный нойон, командующая целым тумэном всадников - лишь рядом с ним сбрасывала маску полководца и превращалась в обычную девчонку.