Семейный Апокалипсис

– А где ты возьмёшь столько бензина в городе, где всё горит? – спросила Алёна сквозь слёзы, ожидая что муж одумается.

Лёня улыбнулся. Невесело, но уверенно.

– Договорюсь, – сказал он. – Ты же знаешь, это я умею.

Он подошёл к окну. За стеклом темнел Кингисепп. Спокойный, почти нормальный. Ещё.

Лёня подумал о своей девятке, о том, как она поведёт себя на трассе, если придётся уходить от погони. Подумал о матери, которая вцепилась в идею спасти свою мать, и не отпустит, даже если все вокруг будут говорить, что это безумие. Подумал о брате, который боится, но не говорит. О жене, которая плачет, но остаётся. О маленьком Ване, который ничего не понимает и спит сейчас у телевизора. О Бабушке, которая даже не знает, что они приедут

«Что ж, – подумал он. – Значит, Чита. Значит, через всю страну. Значит, будем выкручиваться».

Он сел за стол, открыл блокнот и начал писать список:

Бензин.

Масло.

Запасные колёса.

Аптечка.

Консервы.

Вода.

Список был длинным. Но времени – до послезавтра.

Лёня посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Завтра встанет рано, объедет всех знакомых, кто может помочь с топливом. Игнат не отвечает – значит, поедет к нему сам. У него был свой человек на заправке. Ещё один – в автосервисе. Ещё один – на складе ГСМ.

Оставалось только договориться.

Олеся Петровна сидела на балконе и смотрела в темноту. Она не плакала. Она вообще редко плакала. Но сейчас у неё внутри всё дрожало – не от страха, от неизвестности. Телефон её матери не отвечает. И никто не знает, что там происходит.

«Я доберусь, мама, – подумала она. – Чего бы это ни стоило».

Коля сидел в своей комнате – бывшей комнате Лёни, где теперь стоял раскладной диван – и смотрел в потолок. Ему было страшно. И он не знал, как с этим справиться. Обычно он сам стойко решал свои проблемы, но в этот раз было гораздо сложнее. Но с ним были мать и брат, которым он верил.

«А если они оба не справятся?» – подумал он. И тут же отогнал эту мысль.

Алёна уложила Ваню спать, выключила свет и легла рядом с мужем. Он уже почти заснул – голова тяжёлая, руки пахнут бензином и мылом, под глазами круги.

– Лёнь, – прошептала она. – Мы правда поедем?

– Правда, – ответил он, не открывая глаз.

– А если не доедем?

– Доедем.

– Откуда ты знаешь?

Он повернулся к ней, открыл глаза. Усталые, но спокойные.

– Потому что я обещал. А я свои обещания держу.

Она ничего не сказала. Только прижалась к нему и закрыла глаза.

За окном темнел Кингисепп. Город, который ещё не знал, что завтра начнётся что-то страшное. Или уже знал, но молчал.

Лёня спал и видел во сне девятку. Она ехала по пустой трассе, и небо было чистым, и никого вокруг – только ветер и дорога. А впереди, за тысячами километров, была Чита, которую он с таким трудом покинул и теперь вынужден туда вернуться.

Он грустно улыбнулся во сне и повернулся на другой бок.

Завтра нужно было запасаться бензином.

А послезавтра – ехать в дорогу.

Глава 3

Вечер прошёл спокойно. Настолько спокойно, что это само по себе было подозрительно.

После того как Таня влетела в квартиру, хлопнула дверью и мы отдышались, ничего не происходило. За стеной не орали, не долбила музыка, не слышалось шагов. Даже Генри, который обычно к ночи успокаивался и забирался на диван, на этот раз почти не отходил от двери. Он лежал на полу в прихожей, положив морду на лапы, и смотрел на дверную ручку. Не скулил, не рычал. Просто смотрел.

– Генри, иди сюда, – позвал я.

Он вильнул хвостом, но не двинулся с места.

– Оставь его, – сказала Таня, поправляя плед на диване. – Он чувствует что-то.

– Что он может чувствовать? За стеной тишина.

– Вот именно. Тишина. В нашем районе. Во вторник вечером. Это ненормально, Дим.

Я не стал спорить. Она была права.

Мы легли спать рано. Я обнял Таню, Генри в конце концов забрался к нам в ноги и уснул, вздрагивая во сне. За окном было темно и тихо. Иногда мне казалось, что я слышу далёкие крики, но, может быть, это просто ветер.

В среду утром я проснулся от того, что Таня гремела сковородкой на кухонном уголке.

– Доброе утро, – сказала она, не оборачиваясь. – Будет яичница с беконом. Для Генри уже рис с фаршем на пару.

– Было бы здорово, если бы ещё с ним не пришлось сейчас никуда вылазить. – пробормотал я, садясь на диване.

–Если приучишь его к унитазу, так и быть, можешь ходить с ним реже.

Она улыбнулась, и мне стало легче. Вчерашний страх ещё не отпустил до конца, но утро снимает половину проблем. Солнце, пусть и серое, пробивалось сквозь облака. Я потянулся, зевнул и посмотрел на Хэнка. Пёс сидел в прихожей. Опять. На том же месте, что и вчера. Глядя на дверь.

– Он там всю ночь? – спросил я.

– Не знаю, – Таня помешивала яйца. – Я просыпалась в четыре – он сидел там. В семь – сидел. Может, ему нравится.

– Ему не нравится. Он боится.

– Чего?

– Не знаю. Но боится.

Я подошёл к Генри, присел на корточки. Пёс посмотрел на меня, потом снова на дверь. Я погладил его за ухом. Шерсть была сухой, но сам он был напряжён, как струна.

Всё будет хорошо, – сказал я. – Мы пока никуда не выходим сегодня. У нас выходной. Торопиться некуда.

Он тихо вздохнул и положил голову мне на колено.

Мы позавтракали. Яичница с беконом удалась на славу – Таня умела готовить простые вещи так, что они казались деликатесами. Генри сжевал свой рис с фаршем за минуту, потом подошёл к миске с водой и долго пил, будто готовился к забегу. Но к двери не вернулся. Лёг на своё место под столом и уснул.

До обеда я пытался сочинять текст. Вчерашний куплет рассыпался, как гнилая ткань. Я написал три строчки, потом стёр их. Написал другие – стёр снова. Голова была пустой, как консервная банка после того, как из неё всё выгребли.

– Может, погуляешь с Генри? – предложила Аня где-то в час. – Он уже заскучал. Да и тебе свежий воздух не помешает.

Я посмотрел на Генри. Он дремал, но при слове «гулять» уши навострились. Потом он перевёл взгляд на дверь, и его хвост, только что бодро вилявший, замер.

– Не хочет, – сказал я.

– Ты его спросил?

– Спрашиваю глазами.

Таня засмеялась.

– Дима, ты серьёзно? Собака всегда хочет гулять. Особенно Генри. Он же обожает улицу.

Это было правдой. Обычно Генри начинал прыгать и крутиться вокруг меня, стоило мне надеть джинсы. Он мог танцевать от радости, чуя запах поводка. Но сейчас, когда я встал и потянулся к полке, где висел ошейник, пёс не обрадовался. Он сидел под столом и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

– Генри, – позвал я.

Он не пошевелился.

Я взял поводок, подошёл к нему, пристегнул ошейник. Пёс не сопротивлялся, но и не помогал. Он стоял, опустив голову, и дрожал мелкой дрожью.

– Может, не надо? – сказала Таня, заметив это.

– Надо. Ему нужно выйти. И мне тоже стоило бы мозги проветрить.

– Ну смотри.

Я надел кеды, куртку, открыл дверь. Генри сделал шаг, потом остановился. Я потянул за поводок – он не двинулся.

– Идём, дурачок.

Он шагнул на площадку, но я видел: ему это не нравилось. Он нюхал пол, стену, дверь соседа слева. Потом вдруг замер и поджал хвост.

– Что там? – спросил я.

Генри зарычал. Тихо, низко, так рычат только когда видят что-то очень страшное. Я перевёл взгляд вперёд.

На лестничной клетке, в полутьме, я увидел две фигуры. Сосед – тот самый, высокий, худой, с длинной бородой – стоял, облокотившись на спутницу. А перед ним – соседка-студентка. Она прижималась к стене, и я сначала подумал: ну вот, опять свои разборки. Торчок зажимает девушку. Я хотел было крикнуть, но что-то меня остановило.

Генри зарычал громче.

Я пригляделся. Студентка не сопротивлялась. Она стояла неподвижно, как статуя. А сосед… сосед наклонил голову набок, будто прислушивался. Я сделал шаг вперёд и почувствовал, что пол под ногами влажный.

Я посмотрел вниз. На бетоне растекалась тёмная лужа. Я не сразу понял, что это. А когда понял, меня чуть не вырвало. Кровь. Много крови.

Сосед повернул голову.

Его лицо было залито красным. Борода слиплась, на куртке – тёмные пятна, в свете тусклой лампочки они казались чёрными. Он открыл рот и издал звук. Не слово, не крик. Что-то среднее между стоном и рыком. Низкое, влажное, нечеловеческое.

Студентка упала на пол, как только сосед ослабил хватку. Я увидел, что её голова болтается странно, неестественно. Сосед повернулся ко мне, и я увидел его глаза. Серые, мутные, с красными прожилками. Он сделал шаг.

Генри залаял. Так громко и отчаянно, что я вздрогнул. Он рванул назад, к нашей двери, поволок меня за собой. Я не сопротивлялся.

Мы влетели в квартиру, я захлопнул дверь и запер на все замки, которые были.

Таня стояла посреди комнаты с половником в руке.

– Что случилось? – спросила она. – Ты белый как стена.

– Там… – я пытался отдышаться. – Там кровь. На полу. В подъезде.

– Что?

– Сосед. Студентка. Они… – я не знал, как сказать. – Они не люди.

– В смысле не люди?

– Я не знаю, Тань. Я видел зомби в кино. Много раз. И читал. Это выглядело так.

Она побледнела.

– Не смешно.

– Я никогда в жизни не был серьёзнее.

За дверью что-то заскреблось. Негромко, настойчиво. Когти или ногти по дереву.

Генри зарычал, глядя на дверь.

Мы замерли. Звуки продолжались. Потом затихли. Потом началось снова. Кто-то пытался открыть дверь. Дёргал ручку. Не сильно, не как человек – скорее машинально, будто повторяя одно и то же движение.

– Дверь крепкая, – сказал я. – Не откроет.

– А если их много? – прошептала Таня.

Я не ответил. Я смотрел на дверь и думал.

Первый порыв был простым и животным: закрыться, забиться в угол, не высовываться. Запастись водой и едой, переждать. Но я читал достаточно книг про зомби-апокалипсис. Смотрел достаточно фильмов. Рано или поздно запасы кончатся. А когда они кончатся, выходить будет уже некуда, потому что подъезд заполнят эти… твари.

– Надо зачистить коридор, – сказал я.

Таня посмотрела на меня так, будто я предложил прыгнуть с крыши.

– Ты с ума сошёл.

– Нет. Подумай. У нас на этаже шестнадцать квартир. Две из них сейчас открыты, остальные пока не ясно. Не хотелось бы встретить бешенных соседей, когда будем выбираться.

– А если ты выйдешь и не вернёшься? – голос у Тани дрожал, но она держалась.

– Тогда ты закроешь дверь и будешь ждать кого-нибудь другого.

– Нет.

– Таня…

– Я сказала нет. Мы вместе придумаем что-нибудь.

Я посмотрел на неё. В её глазах был страх, но был и тот самый стальной стержень, который я всегда в ней ценил. Она не сломается. Не сейчас.

– Ладно, – сказал я. – Я разберусь. Но сначала нужно оружие.

– У нас нет оружия. Забыл?

Конечно, я помнил. Таня настаивала на том, что без него безопасней. Я тогда не стал спорить. Сейчас я думал, что, может быть, зря.

– Нож есть, – сказал я..

– Нож против… чего? Ты видел их?

– Видел. Но нож лучше, чем ничего.

Я пошёл на кухню, открыл ящик. Там лежали три ножа: один для хлеба, один для овощей, один – нормальный, с длинным лезвием. Я взял его в руку. Взвесил. Потом провёл пальцем по лезвию.

Тупой.

Я вспомнил, что собирался наточить его ещё неделю назад. И позавчера. И вчера. Всё руки не доходили. Я вообще был тем ещё лентяем, когда дело касалось бытовухи. Таня напоминала, я кивал, откладывал на завтра. И вот оно, завтра. Хуже не придумаешь.

– Чёрт, – сказал я.

– Что?

– Нож тупой. Наточить надо.

– Сейчас? – Таня посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– А когда? Через час уже может быть поздно.

Я сел на табурет, достал точильный камень – тот, что купил вместе с ножом и с тех пор ни разу не использовал – и начал точить. Размеренно, спокойно, будто ничего не случилось. Водил лезвием по камню, проверял остроту на ногте, снова точил.

Внутри у меня всё сжималось от страха. Я не герой. Я рэпер, который читает треки, которые никто не слушает. Я оператор в доставке роллов. Мой главный навык – работа со словом. А сейчас мне предстояло выйти в коридор и встретиться с тем, что раньше было моим соседом.

Я старался держать лицо. Улыбался, даже пошутил про то, что если бы эти твари знали, какой у нас тупой нож, они бы не боялись. Таня не засмеялась. Но я видел, что ей стало чуть легче. Она думала, что я не боюсь.

Ошибалась.

Я боялся так, как не боялся никогда в жизни. Руки дрожали, когда я точил нож. Дыхание сбивалось. Я представлял, как выхожу за дверь, и этот… этот бывший человек бросается на меня. Я представлял, как он кусает меня, и я становлюсь таким же. Я представлял, как Таня смотрит на меня из квартиры, закрывая дверь.

Но я также представлял другое. Я представлял, как мы сидим в этой студии через месяц, потому что боялись выйти, и еда кончилась, и вода кончилась, и Генри уже не лает, потому что нет сил. Это был тупик.

Нож стал острым. Я проверил – лезвие брило волосы на руке.

– Готово, – сказал я.

– Может, не надо? – спросила Таня в последний раз.

– Надо.

Я подошёл к входной двери. Генри стоял рядом, прижавшись к моей ноге. Он смотрел на дверь и больше не рычал. Он просто ждал.

Я взялся за ручку.

И тут меня накрыло странной мыслью. Я не успел записать трек. Тот самый, который сочинял последние две недели. Куплет почти готов, припев крутится в голове, а я его никогда не запишу. Если я сейчас умру или превращусь в зомби, никто никогда не услышит этот трек.

Но потом я подумал о другом. Мне не надо сегодня на работу. Не надо перезванивать клиентам, не надо извиняться за недостачу васаби. Смена у меня только завтра. И если я переживу сегодня, то завтра… Завтра я, наверное, всё равно не пойду на работу.

Я почти обрадовался.

Странно, да? Перед тем как выйти к зомби с кухонным ножом, я радуюсь, что не надо работать.

Я сделал глубокий вдох. Набрал полные лёгкие воздуха, будто собирался нырять под воду и резко открыл дверь.

Она отлетела, ударив во что-то мягкое. Зомби сосед – тот самый, высокий, с бородой – стоял прямо за дверью, и она сбила его с ног. Он упал навзничь, раскинув руки, и я успел заметить, что его левая рука висит странно – вывернута наружу, будто сломана.

Я не стал ждать, пока он поднимется. Я вышел на площадку, толкнул дверь обратно – за мной, но не закрыл, оставил щель, чтобы Таня и Генри могли видеть, что происходит.

Зомби лежал на полу и пытался встать. Движения были нечеловеческими: он поднимался как паук, выгибая спину, упираясь головой в пол, пока ноги не находили опору. Я сжал нож.

– Иди сюда, – сказал я.

Он повернул голову. Глаза – мутные, белые, без зрачков. Рот открыт, из него течёт что-то тёмное. Он издал тот самый звук – влажный, низкий, и двинулся ко мне.

Я не думал. Я просто шагнул навстречу и ударил ножом в глаз.

Глава 4

Я вытащил нож из глаза соседа.

Это было отвратительно. Лезвие вышло с влажным хлюпающим звуком, и на коврике у двери осталось тёмное пятно. Рука дрожала. Не от страха – от адреналина, который всё ещё кипел в крови. Я смотрел на тело. Бородатый, худой, в грязной толстовке. Теперь мёртвый. По-настоящему мёртвый, а не тот ходячий ужас, каким он был минуту назад.

Я не успел перевести дыхание.

Из полумрака коридора, хромая, волоча левую ногу, шла соседка. Студентка. Та самая, тучная девушка в очках, которая всегда включала попсу по ночам и смеялась с подругами. Сейчас её очки были разбиты, одно стекло треснуло, из-под него сочилось что-то красное. Она не кричала. Она издавала тот же звук, что и бородатый – низкое, влажное, нечеловеческое мычание.

Она шла на меня.

Я не думал. Адреналин ещё не отпустил, он толкал меня вперёд, заставлял действовать, пока страх не вернулся. Я бросился на неё сам.

В этот раз я целился в глаз. Я помнил – из фильмов и книг, которые читал когда-то от скуки – что таких тварей убивает только повреждение мозга. Шея, грудь, сердце – это всё не работает. Только голова. Только мозг.

Но я промахнулся.

Она качнулась в сторону, и нож скользнул по её виску, рассек кожу, но не вошёл в череп. Она рванулась ко мне, разинув рот, и я едва успел отшатнуться. Её зубы клацнули в сантиметре от моего плеча. Запах – сладковато-гнилостный – ударил в нос.

Я не стал отступать. Я навалился на неё всем телом, толкнул назад, к стене. Она была тяжёлой – все её сто шестьдесят килограммов живого веса, которые теперь стали мёртвым грузом. Мы вместе рухнули на пол, я сверху. Она извивалась, пытаясь укусить меня за руку, за плечо, за лицо. Я прижал её левой рукой за горло – кожа была холодной и липкой – а правой снова и снова втыкал нож в глаз.

Я не попал с первого раза. Со второго – тоже. Нож скользил по скуле, по надбровью, застревал в мягких тканях, но не входил в глазницу. Она царапала мою куртку, и я чувствовал, как её ногти рвут ткань. Я ударил ещё раз. Ещё. Ещё.

На пятый или шестой раз лезвие вошло. Сопротивление было странным – не как у живого, а как у перезрелого фрукта. Твёрдая оболочка, а внутри – пустота. Я провернул нож. Она дёрнулась и замерла.

Я сидел на ней, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Она была в крови по локоть. Чужой. И своей – я порезал палец о треснувшее стекло её очков. Кровь капала на её лицо, смешивалась с тем, что уже было там.

Я встал.

Ноги дрожали. Я отошёл к стене, прислонился, закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Вдох.

«Не сейчас, – сказал я себе. – Не сейчас. У тебя ещё куча работы».

На этаже было шестнадцать дверей. Пятнадцать чужих, одна наша. Я должен был проверить каждую. Потому что если где-то за одной из них прячется ещё один такой… или не прячется, а ждёт, когда я уйду, чтобы выломать нашу дверь и добраться до Тани и Генри…

Я не мог этого допустить.

Я пошёл вдоль коридора. Первая дверь – напротив нашей. Пожилая пара, тихие, вежливые. Я постучал. Никто не ответил. Дёрнул ручку – заперто. Хорошо. Плохо только то, что я не знал, живы ли они. Но хотя бы заперлись.

Вторая дверь – через одну от нашей. Не знаю, кто там живёт. Закрыто. Третья – закрыто. Четвёртая, пятая, шестая…

Я шёл и считал. Закрыто. Закрыто. Закрыто.

Седьмая дверь – соседа-наркомана. Та самая, из которой вышли двое. Она была приоткрыта.

Я толкнул её ногой. Петли противно скрипнули.

Квартира была маленькой студией, как у нас. Но в ней не было мебели, только грязный матрас на полу, горы окурков в банке из-под майонеза, какой-то почти пустой зиплок на подоконнике. Освещение было так себе. Но света хватало, чтобы увидеть то, что было в центре комнаты.

Зомби в джинсовом костюме доедал женщину.

Я не знаю, кем она была. Может, подругой соседа. Может, случайной жертвой. Она лежала на спине, руки раскинуты, голова повёрнута вбок. Её голова была повреждена – кто-то или что-то размозжило ей череп, и мозг вытек наружу. Она не поднялась. И уже не поднимется.

Зомби повернулся ко мне.

Это был мужчина лет сорока, полный, с седеющей бородой. Джинсовая куртка застёгнута на все пуговицы, на груди – тёмное пятно. Он смотрел на меня мутными глазами, и его челюсть двигалась, пережёвывая что-то, чего я не хотел разглядывать.

Он бросился на меня.

Я выставил нож вперёд. Ударил. Навык, рефлекс, что угодно – но я ударил не в голову. Лезвие вошло ему в грудь, прямо в грудину, и застряло. Я дёрнул – нож не выходил. Засел в кости.

Зомби даже не заметил. Он схватил меня за куртку, притянул к себе. Я чувствовал его дыхание – холодное, с запахом разложения. Он тянулся к моему лицу, раскрыв рот, и я вцепился ему в горло свободной рукой, пытаясь оттолкнуть. Бесполезно. Силы у него было больше, чем у живого человека.

Я выпустил рукоятку ножа. Понял, что если сейчас не сделаю что-то, то умру. Или хуже.

Моя рука нашарила что-то на столе – я стоял рядом, в двух шагах от матраса. Холодный, шершавый металл. Пепельница. Тяжёлая, чугунная, доверху набитая окурками и пеплом. Я высыпал содержимое одним движением, не глядя, и со всей силы ударил зомби по голове.

Он качнулся, но не упал. Разжал одну руку, схватил меня за запястье. Я ударил снова. Кровь и что-то ещё брызнули на моё лицо. Он всё ещё стоял. Он тянул меня к себе, к своим зубам.

Я дёрнул его на себя.

Это был рискованный манёвр – вместо того, чтобы отталкивать, я потянул. Он потерял равновесие, наклонился вперёд, и я, используя его инерцию, навалился сверху. Мы снова упали. Я сидел на нём, как минуту назад сидел на студентке, и бил. Бил пепельницей по голове. Раз. Два. Три. Четыре.

Я не считал.

Я бил, пока не перестало что-то хрустеть под пепельницей. Пока его руки не упали на пол и не замерли. Пока я не понял, что в его голове ничего не осталось, что могло бы заставить его двигаться.

Я отбросил пепельницу в сторону. Она упала на линолеум с глухим стуком.

В комнате воняло. Кровью, нечистотами, чем-то сладким, от чего тошнило. Я сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки. Красные до локтей. Нож всё ещё торчал из груди зомби в джинсовом костюме. Я даже не стал его вытаскивать.

Я посмотрел на стол. Там лежала пачка сигарет. «Винстон». И зажигалка. Обычная, пластиковая, прозрачная, с торчащим фитильком.

Я взял сигарету дрожащей рукой. Сунул в рот. Щёлкнул зажигалкой. С первого раза не получилось – пальцы скользили по колёсику. Со второго – вспыхнуло пламя.

Я затянулся.

Сигарета была ментоловой. Я ненавижу ментол. Но сейчас она была самой вкусной в моей жизни.

Я открыл окно и выглянул наружу.

Вид был почти нормальный. Двор, деревья с молодыми майскими листьями, детская площадка, скамейки. Ничего не горело. Никого не бегало с криками. Просто… не было людей. Вообще. Обычно в мае во дворе полно народу: мамы с колясками, пенсионеры на скамейках, дети в песочнице. Сейчас – никого. Пустые скамейки. Пустые качели, которые медленно раскачивались на ветру. Как будто город вымер, но не разрушился. Как будто все просто встали и ушли.

Я затянулся снова.

Адреналин отступал. Тело начинало болеть. Плечо – там, где меня хватал зомби. Запястье – порезанное о стекло. Спина – когда мы падали. И тошнота. Она накатила внезапно, горячей волной. Я высунулся в окно, и меня вырвало. Два раза. Я стоял на коленях у подоконника и смотрел на пустой двор.

Внизу, на детской площадке, скрипели качели. И больше ни звука.

Я вытер рот рукавом. Затянулся снова.

Мысли приходили в порядок.

Свет работал. Я посмотрел на лампочку под потолком – она горела ровным жёлтым светом. Вода, наверное, тоже работала – я слышал, как в трубах что-то шумит. Связь… связь работала, но плохо. Я достал телефон – две полоски сети. Вчера было четыре. И интернет почти не грузился. Но он был. Свет был. Вода была. Мир снаружи выглядел почти нормально, если не считать отсутствия людей.

Это было обманчиво. Я понимал, что это ненадолго.

У нас есть время. Может быть, сутки. Может, чуть больше. Коридор на этаже зачищен – я проверил все двери, кроме нашей. Двери соседей заперты. Из открытых только одна – эта, квартира наркомана. В ней больше никого нет. Два зомби в коридоре, один здесь. Все три мертвы. Женщина с разбитой головой – так и осталась лежать.

Но запах. Он разойдётся по всему дому. Он привлечёт других. А другие – в подъезде – они есть. Я слышал их. Когда мы дрались, снизу доносились звуки. Тяжёлые шаги. Влажные удары.

Я докурил. Ментоловый дым обжигал горло. Я затушил окурок о подоконник и бросил его вниз, на пустую детскую площадку.

Потом я посмотрел на эту квартиру. На матрас. На зиплок. На джинсового зомби с моим ножом в груди. На женщину, которую он ел.

– Зато твою грёбаную колонку больше никто не включит, – сказал я вслух.

Прозвучало глупо. И всё же мне стало чуть легче.

Я вытащил нож из груди зомби. Лезвие вышло с влажным звуком. Я вытер его о джинсовую куртку и вышел в коридор. Закрыл дверь соседа. Не запер – нечем. Просто прикрыл.

Потом посмотрел на два тела на площадке. Бородатый. Студентка. Они лежали в лужах крови, и кровь уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную липкую корку. Я перешагнул через руку студентки и пошёл к нашей двери.

Постучал. Три раза. Коротких.

– Это я, – сказал я. – Открывай.

Дверь открылась. Таня стояла на пороге, бледная, с половником в руке. За её спиной – Генри. Пёс смотрел на меня, потом на коридор, и вдруг заскулил.

– Ты весь в крови, – сказала Таня.

– Не моя, – ответил я. – Почти.

Я зашёл в квартиру. Таня закрыла дверь. Заперла на все замки. Накинула цепочку.

– Как ты? – спросила она.

Я посмотрел на свои руки. Красные. Чёрные под ногтями. На куртке – дыра от когтей зомби в джинсовом костюме.