Семейный Апокалипсис

Андрей Толстых

Семейный Апокалипсис

Семейный Апокалипсис

Глава 1

Меня зовут Дима, мне двадцать девять, и я читаю рэп, который никто не слушает.

Ну, то есть технически его кто-то слушает. Вчера, например, пятеро человек поставили лайк под треком «Вечерний туман». Я пересчитывал. Три раза. Ещё мой пёс Генри периодически ходит по комнате, когда я записываю куплеты, и одобрительно виляет хвостом. Если, конечно, это можно считать за прослушивание.

Правда в том, что я хорош в своём деле. Не отличный, не гениальный, но хорош. Я чувствую ритм, умею укладывать текст в бит, знаю, где сделать паузу, а где выдохнуть. Проблема в другом. Мои треки уходят неизвестно куда. На стриминги я их выкладываю сам, но слушателей почти нет. Друзья говорят, что у меня «некоммерческий звук». Я не до конца понимаю, что это значит, но звучит как приговор.

За съёмную квартиру я плачу из доходов от удалённой работы – я оператор в доставке роллов «Филадельфия». Смешно звучит, да? Рэпер и оператор доставки. Но работа простая: сидишь в веб-интерфейсе, принимаешь заказы, перезваниваешь клиентам. Десять тысяч в неделю за три смены. Не богатство, но на корм Генри и на запись треков хватает.

Так, ладно. Не хочу, чтобы глава начиналась с нытья.

Начну с другого.

Сегодня был странный день. Я понял это ещё утром, когда Генри не стал прыгать с утра, требуя выгула. Вместо этого он лежал на диване, положив рыжую морду на лапы, и смотрел на дверь. Не рычал. Не скулил. Просто смотрел. Так обычно смотрят люди, которые что-то знают, но не хотят тебя пугать.

– Генри, ты чего? – спросил я, натягивая домашние штаны.

Пёс перевёл взгляд на меня, потом снова на дверь. Я почесал его за ухом. Шерсть была сухой, нос – мокрым. Ветеринар говорила, что у Генри тревожное расстройство, прописала ему капли на ночь, но они не особо помогали. Пёс боялся громких звуков, одиночества, резких движений и почему-то пылесоса.

Я назвал его в честь Генри Чинаски – альтер эго Буковски. Думал, будет крутой пёс-алкоголик, который писает в раковину и ругается с соседями. И получилось – как корабль назовёшь, так и поплывёт. Генри оказался самым тревожным псом на районе. Боится громких звуков, плачет, когда я ухожу в магазин, и однажды разрыдался, потому что я сказал, что буду записывать альбом и ему придëтся это слушать. Буковски бы гордился, наверное.

С одиночеством у нас была отдельная история. Генри нельзя было оставлять одного дома даже на пару часов. Начинался конец света: вой, разодранный диван, лужи в прихожке. Мы с Таней пробовали разные методы – игрушки, капли, феромоны, даже включали ему на ноутбуке аудиокниги. Однажды он успокоился под голос диктора, который читал «Краткую историю космоса». С тех пор мы иногда оставляли ему космос. Не спрашивайте, я сам не понимаю.

Выгуляли мы его быстро. В Мурино в восемь утра ещё никого нет, только такие же собачники, которые молча кивают друг другу и делают вид, что не слушают, о чём ты говоришь с собакой. Я говорил с Генри так, будто он человек. И он, если честно, понимал.

– Сегодня у нас куча планов, – сказал я ему, когда мы зашли обратно в лифт. – Я поработаю над текстом, потом смену отсижу, потом Таня придёт, и мы посмотрим какой-нибудь ужастик. Ты ляжешь у нас на коленях и будешь притворяться, что не боишься, а испугаешься и убежишь в коридор.

Генри вильнул хвостом. Лифт поднимался на девятнадцатый этаж. Внутри пахло чужими ужинами и дешёвым стиральным порошком.

Квартира у нас – двадцать квадратов. Студия на Воронцовском бульваре. Аренда – двадцать тысяч, плюс коммуналка зимой доходит до пяти. Всё в одной комнате: диван, на котором мы спим, мой рабочий стол с микрофоном и компом, кухонный уголок, шкаф и маленькая прихожая. Многофункциональный диван. Днём он диван, ночью – наша кровать. Мы уже пять лет так живём, и знаете – это нормально. Мы из Читы, уверен, что когда-нибудь купим свою двушку в Питере. Но пока вот так.

Я сел за стол, включил комп, открыл проект, над которым работал последние две недели. Бит я купил у одного знакомого битмейкера из Новосибирска за три тысячи. Хороший такой, грустный, с фортепиано и низким басом. Под него хотелось читать что-то про этот город, про серое небо и вечные пробки. Я набросал пару строчек, перечитал, стёр. Не то.

Наушники у меня новые, хоть и китайские– заказывал с доставкой, ждал три недели. Звук у них неплохой, хотя вокал иногда гуляет. Но они мои, и это уже хорошо.

Таня у меня инженер, четвёртый курс специалитета. Изучает эксплуатацию радиотехнического оборудования. Я, честно, не очень понимаю, что это значит, но звучит серьёзно. Она рассказывала про какие-то радиолокационные системы, про настройку частот, про то, как антенны работают. Я кивал и думал, что мы оба работаем со звуком, только по-разному. Она – с радиоволнами, я – с голосом.

Вместе мы пять лет. Встретились в Питере, хотя оба из Читы. Смешно: нужно было уехать за тысячу километров, чтобы найти человека, который вырос на той же улице в Забайкалье.

У нас часто разные взгляды. На фильмы, на музыку, на то, как правильно складывать одежду. Она любит порядок, я – творческий беспорядок. Но мы всегда стараемся прийти к компромиссу. Я убираю со стола кружки, она не трогает мои провода. Я мою посуду, она терпит мои репетиции по вечерам.

И конечно же – ревность.

Я не буду притворяться, что это не моя проблема. В группе у Тани из двадцати человек только две девушки, остальные парни. И я знаю, что она меня не обманывает, но всё равно внутри что-то скребёт, когда она задерживается на парах. Поэтому у нас с ней правило: она всегда на связи. Не чтобы я проверял – я ей доверяю. Просто так спокойнее. Таня говорит, что понимает. И правда: сама всегда пишет, где она, с кем, когда будет дома.

Так прошло утро. Я переписал первый куплет, потом стёр его и написал заново. Генри дремал под столом, иногда вздыхая во сне. За окном было серое небо – обычное питерское небо.

Потом я встал налить кофе и заметил тишину.

Это трудно объяснить, если ты не жил в Мурино. Здесь всегда шумно. Всегда.

Сосед слева – парень лет тридцати, наркоман. Высокий, худой, с бородой сантиметров пятнадцать, неухоженной, как будто он её не расчёсывал никогда. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами. Одежда всегда мешковатая, грязная. У него постоянно кто-то сидит – такие же или местные алкаши. Орут, спорят, дерутся. И он любит громкую музыку – тяжёлую электронику на низких частотах, от которой у Генри начинает трястись подбородок.

Соседка справа – студентка. Ей, наверное, двадцать один или двадцать два. Ростом около ста шестидесяти, тучная, в толстых очках, которые постоянно сползают на нос. Волосы собирает в небрежный пучок. По ночам включает попсу на полную, громко смеётся с подругами, топает, поёт. Они курят на лестничной клетке, и запах дешёвых сигарет пробивается к нам даже через закрытую дверь.

Зато соседи напротив – пожилая пара. Тихие, вежливые. Если встречают в коридоре, здороваются, улыбаются, никогда не жалуются. Я даже не знаю, живы ли они ещё – дверь их закрыта всегда, ни звука, ни шагов. Может, уехали на дачу. Мы с Таней иногда гадаем, но так и не узнали.

Сегодня был вторник. И было тихо.

Слева не орали и не долбила музыка. Справа не смеялись, не топали и не пели. Я постоял минуту, прислушиваясь. Слышал только, как Генри возится под столом и где-то далеко внизу сигналит машина.

Я отхлебнул кофе и вернулся к тексту. Но мысли разбегались.

В одиннадцать началась моя смена. Заказов было мало. Во вторник обычно мало. Я ответил на три чата, перезвонил женщине, которой привезли не тот ролл. Она была уставшая. Я её понимал.

В обед я достал из холодильника курицу и рис. Поставил вариться. Генри сидел рядом и смотрел голодными глазами – первый раз за день проявил интерес к еде.

Я погладил его и вспомнил, как мы с Таней решили не держать оружие дома. Мне вообще нравится оружие, хотя я в нём не особо понимаю. Как что-то из фильмов – красивое, мощное, опасное. Но Таня сказала: «Пистолет дома – это больше шансов, что ты или я случайно выстрелим, чем что мы спасём мир». Я тогда ещё пошутил: «А если зомби-апокалипсис?» Она ответила серьёзно: «Когда начнётся, тогда и посмотрим, а пока никакого оружия». Я решил не спорить. Да и незачем спорить, когда она говорит уверенно, а меня этот вопрос не сильно беспокоил. Так что оружия у нас нет. И это, наверное, правильно.

Но в тот день где-то под ложечкой сосало. От предчувствия.

Часа в четыре я позвонил Тане. Она ответила после второго гудка.

– Привет. Что-то случилось?

– Нет, – соврал я. – Просто Хэнк странный. И тихо у соседей.

– Может, уехали? – она говорила будто сквозь вату. – У меня последняя пара, я приеду около семи. Ты приготовил?

– Да. Рис с курицей.

– Боже, опять рис.

– Ты одна? – спросил я, тактично проигнорировав её недовольство.

– В библиотеке. Но тут странное. В коридорах полиция. И по радио объявили оставаться на местах. Что-то про беспорядки в городе.

– Какие беспорядки?

– Не знаю. Я вышла в холл – люди смотрят новости. Лица у всех странные. И связь как-то плохо работает.

Я посмотрел на Генри. Он сидел у двери и смотрел на неё не мигая.

– Тань, будь осторожнее.

– Я позвоню, как выйду.

Мы попрощались.

Дальше время тянулось медленно. Я не мог работать. Просто смотрел в окно. На девятнадцатом этаже видно далеко. Всё было как обычно. Но небо казалось каким-то жёлтым.

В шесть Таня написала: «На Адмиралтейской. Метро работает, но много полиции. Перезвоню».

Я ответил: «Жду».

Через полчаса она набрала сама. Голос взволнованный.

– Заяц, ты не поверишь. Тут повсюду что-то странное.

– Что?

– На станции люди бежали. Не много, человек пять. В сторону эскалаторов. У одного лицо было в грязи, или в чём-то. Я не успела разглядеть. Потом в вагоне было пусто. Почти никого. Обычно в час пик полно народу. А тут – пустой вагон.

– Может, все разъехались?

– Не знаю. И ещё. На «Лесной» поезд стоял минуты три. Объявили, что «из-за технических причин». Но в окно я видела – на платформе скорая и полиция. И носилки.

– Может, тебе на такси поехать?

– Не могу. Я уже в метро. Не начинай. Скоро буду.

– Ты одна?

– В вагоне ещё два человека. Старушка и парень в капюшоне. Старушка бормочет, что «город падает». Парень сидит неподвижно и не моргает.

Я сжал телефон.

– Таня, выйди на следующей. Дождись меня.

– Не надо. Я почти приехала. Ты сиди дома. Я люблю тебя.

Она сбросила звонок.

Через двадцать минут – тишина. Через полчаса – ничего.

Я ходил по комнате. Генри следил взглядом, хвост поджат.

В семь пятнадцать Таня набрала.

– Я на Воронцовском. Двор пустой. И в окнах почти нигде нет света.

Я подошёл к окну. Действительно – в соседних домах тёмные окна.

– Тань, беги в подъезд. Или лучше встретить.

– Не надо. Я уже у двери. – Голос дрогнул. – Дим, там внутри кто-то есть. Я слышу шаги.

– Чьи?

– Не знаю. И пахнет… чем-то сладким. Как гнилые цветы.

– Не заходи!

– Лифт работает. Я уже нажала кнопку.

– Таня!

– Всё, я в лифте. Двери закрываются. Я на первом. Еду наверх.

Я слышал гул лифта в трубке. Потом звон – остановка.

– Девятнадцатый, – прошептала она. – Выхожу.

– Там никого?

– Темно. Лампочки погашены. Но кто-то есть. Я слышу – с торца коридора.

– Беги к нашей двери!

Она задышала быстрее. Шаги по бетону. Быстрые.

– Я у двери. Открывай!

Я откинул цепочку, повернул замок, распахнул дверь. Таня влетела внутрь, я захлопнул дверь и запер на все замки.

Она прислонилась к стене, тяжело дыша. В глазах – страх.

– Там кто-то был, – выдохнула она. – В конце коридора. Я не видела лица, но оно дышало. И воняло.

Генри подбежал к ней, ткнулся носом в ногу, заскулил.

– Ты как? – спросил я, обнимая её.

– Не знаю. – Она посмотрела на дверь. – По дороге я видела странные вещи. Пустые машины на Невском. Брошенные. С открытыми дверями. Бегущих людей. И эти новости по радио – «оставайтесь на местах», но никто не объяснял почему.

– Может, теракт?

– Не знаю. Я видела одного человека. Он шёл по переходу. Шаркал, как будто ноги не сгибались. Лицо какое-то серое. Я перешла на другую сторону.

– Наверное, пьяный, – сказал я, хотя сам уже не верил в это.

– Может быть, – ответила она, но в голосе уверенности не было.

Я посмотрел на дверь. За ней было тихо, слишком тихо для Мурино. Генри перестал дрожать, но не отходил от Тани, уткнувшись носом ей в колено. Мы сидели втроём в темнеющей комнате, слушая, как за стеной иногда что-то скребётся, но мы пока не знали – то ли крысы, то ли кто-то покрупнее. Таня молчала и сжимала мою руку. Я молчал и смотрел на дверь. Мы ничего не понимали. Но Генри, кажется, понимал всё.

Глава 2

Леонид Воронов проснулся за полчаса до будильника. Это было странно – он никогда не просыпался сам. Обычно его поднимал вибрирующий телефон, а следом – голос жены Алёны: «Лёнь, вставай, проспишь». Сегодня он открыл глаза и понял, что уже не спит. И что за окном слишком тихо.

Кингисепп в шесть утра обычно не молчит. Где-то лают собаки, где-то сигналит фура на трассе, где-то сосед сверху включает телевизор так громко, будто сам оглох. Но сейчас было тихо. Только редкие птицы за окном – и больше ничего.

Лёня сел на кровати, потёр лицо. Рядом спала Алёна – жена. В соседней комнате, у Олеси Петровны, в той же квартире, спал их сын Иван. Им с женой и сыном выделили комнату на время гостей. Четыре года, сопит, раскинув руки, как будто обнимает весь мир. Лёня посмотрел в сторону детской, потом перевёл взгляд на телефон. Экран горел белым светом: четыре пропущенных от Игната.

Игнат – старый знакомый, ещё со времён, когда Лёня работал на складе в Питере. Сейчас они виделись редко, но созванивались иногда. Игнат работал в охранном предприятии и знал много такого, чего обычные люди не знают.

Лёня вышел на кухню, набрал номер. Игнат ответил после первого гудка.

– Ты живой? – спросил без приветствия.

– В смысле? – Лёня прислонился к холодильнику. – А что случилось?

– Ты новости не смотрел? Телевизор включи.

– С утра пораньше? Игнат, ты чего…

– Лёня, слушай сюда. В городе хаос. Какой-то вирус. Люди нападают на людей. Я сам видел на Привокзальной площади – мужик в грязной одежде кинулся на девушку. Кусал. Прямо на глазах у всех.

Лёня замер.

– Ты серьёзно?

– Я когда шутил? – Игнат зашёлся сухим кашлем. – На работу сегодня не ходи. Вообще никуда не ходи. Я на своём посту сижу, дверь забаррикадировал. У нас тут трое уже… короче, не важно. Ты мать предупреди.

– А что с властями?

– А что власти? – Игнат хмыкнул. – Они сами не знают, что делать. По радио говорят «оставайтесь дома», а по факту – ни полиции, ни скорой. Кое-где военных видели, но их мало. Лёня, я тебе как другу говорю: запасайся, чем можешь, и сиди тихо. Если есть возможность уехать подальше от людей – уезжай.

– Куда уехать? В Читу обратно, что ли? – Лёня хотел пошутить, но голос не слушался.

– Хоть в Читу. Лишь бы подальше. Здесь через неделю будет мясорубка.

Игнат сбросил звонок. Лёня постоял ещё минуту, глядя на погасший экран. Потом медленно, будто во сне, прошёл в комнату, открыл ноутбук, нашёл новости.

Первое, что он увидел, был заголовок: «Беспорядки в Санкт-Петербурге: полиция не справляется». Дальше – видео с телефона: люди бегут по Невскому, кто-то кричит, вдалеке дым. Ещё одно – «Массовые нападения в метро». Ещё – «В Москве введён режим чрезвычайной ситуации».

Лёня выключил ноутбук. Посидел. Потом встал и начал действовать.

Он был из тех, про кого говорят «зимой еврею снег продаст». Не потому, что жадный – просто умел договариваться, находить выходы, обходить преграды. Если нужно было достать что-то дефицитное – он легко доставал. Если нужно было уладить дело с кем-то несговорчивым – он улаживал. Таких не любят в моменте, но уважают после. Потому что они всегда оказываются правы.

В шесть тридцать он уже оделся. В шесть сорок – завёл свою вишнёвую девятку. Она стояла во дворе, аккуратная, блестящая, без единой царапины. Капот отполирован до зеркального блеска, диски литые, салон пахнет кожей и чем-то приятным, как в новой машине. Лёня любил её больше, чем некоторые любят своих жён. И Алёна это знала и, кажется, даже одобряла – потому что эта любовница хотя бы не требовала цветов по пятницам, хоть и по карману иногда тоже била.

Родной отец Лёни был фанатом вождения. Именно он научил сына чувствовать машину, слышать каждый стук в моторе, понимать, когда пора менять масло, а когда можно ещё проехать. Сейчас отец жил в Чите. У него была новая жена и двое детей. Лёня не виделся с ним уже много лет, но всё что впитал с его воспитанием, до сих пор носит с собой.

Девятка завелась с полуоборота, как всегда. Лёня выехал со двора и направился к магазину.

Кингисепп ещё спал. Улицы были пусты – только редкие прохожие, которые шли быстро и не смотрели по сторонам. Одна машина – тёмный джип – пронеслась на красный. Лёня пропустил её и подумал, что кто-то всё же едет сегодня на работу и, судя по всему, очень опаздывает.

Магазин на Ленинградском шоссе работал. Охранник на входе зевнул и даже не спросил, куда он так рано. Лёня взял две тележки и начал набивать их так, будто готовился к осаде. Крупы, тушёнка, спички, соль, сахар, вода в пятилитровых бутылках. Потом подумал и добавил детское питание для Ивана – четыре года, а ест как взрослый, но вдруг пригодится, лекарства из аптечного отдела (жаропонижающее, бинты, йод, активированный уголь) и пару коробок сгущёнки.

На кассе он расплатился картой. Кассирша – молодая девушка с красными глазами, будто только что плакала – спросила:

– Это вы на случай конца света?

– А он начался уже, – ответил Лёня и вышел.

Она не засмеялась.

Домой он вернулся в восемь. Олеся Петровна уже проснулась и сидела на кухне с чашкой чая. Мать. Невысокая, метр шестьдесят, светлые короткие волосы, ясные глаза, прямой взгляд. Спорить с ней было бесполезно, и Лёня это знал с детства.

– Ты куда ездил? – спросила она.

– За продуктами, – Лёня поставил пакеты на стол. – В городе беда. Мы никуда не выходим сегодня.

– Какая беда?

– Игнат звонил. В Питере люди на людей нападают. Какой-то вирус. Кусаются, как бешеные. Власти не справляются.

Олеся Петровна поставила чашку. Её лицо не изменилось – только глаза стали острее. – Я вчера вечером новости смотрела. Думала, преувеличивают.

– Нет, мам. Не преувеличивают. Игнат своими глазами видел.

В этот момент в кухню вошла Алёна – жена Лёни. Заспанная, в халате, с тёмными кругами под глазами. Рядом с ней – Иван, четырёхлетний сонный комок, который тёр кулачками глаза. – Чего случилось? – спросила Алёна, зевая.

Лёня повторил. Алёна побледнела. Иван ничего не понял, сел на пол и начал строить башню из кубиков, которые принёс с собой из комнаты.

– А Коля? – спросил Лёня. – Коля где?

– Спит ещё, – ответила Олеся Петровна. – Он вообще долго спит. Молодой же.

– Разбуди. Надо всем собраться и решить, что делать.

Через час они сидели за кухонным столом: Лёня, Алёна, Олеся Петровна, Коля Стасенко (младший брат, восемнадцать лет, высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и растерянным лицом) и Иван, который уже проснулся окончательно и теперь рисовал что-то на обрывке бумаги.

Лёня объяснил ситуацию. Спокойно, без паники, как привык на работе – чётко, по делу. Игнат позвонил. В Питере хаос. Вирус передаётся через укусы. Власти не контролируют ситуацию. В Кингисеппе пока тихо, но это ненадолго.

– Надо уезжать, – сказал он. – Я предлагаю арендовать маленький частный дом в Сланцах, в районе Лучки. Старый, но крепкий. Огород, колодец, печка. Можно сидеть там месяцами, никто не найдёт.

Алёна закивала. Она слышала об этом районе – Лёня рассказывал. Место глухое, людей мало. Идеальное убежище.

– А что в Лучках? – спросила Олеся Петровна. – Там же никого. Это не город. Если что случится – врача нет, магазина нет.

– В том и плюс, – сказал Лёня. – Там никого нет. А значит – ни вируса, ни паники. Пересидим. А там видно будет.

Коля молчал. Он вообще молчал весь разговор, сидел, сжавшись в комок, и слушал. Из всех присутствующих он был самым младшим и самым испуганным. Ему только восемнадцать, он только школу закончил, по вечерам подрабатывал официантом, но жил с матерью. И сейчас он смотрел на старшего брата так, будто тот был единственным, кто знает ответы.

– А в Читу? – вдруг сказала Олеся Петровна.

Все повернулись к ней.

– Что – в Читу? – переспросил Лёня.

– Поехать в Читу. Моя мама там, – она говорила быстро, как будто боялась, что её перебьют. – Ей семьдесят два. Она одна. Я не могу её бросить. Не могу.

– Мам, – Лёня вздохнул. – Чита – это шесть тысяч километров. Через всю страну. Через Питер, через Москву, через… там же везде эти… – он не знал, как их назвать. – Через всё это. Это не поездка, это самоубийство. Да и не одна она там. Там родственников куча, знакомых, они справятся и без нас.

– А оставить её там – по твоему нормально? – Олеся Петровна смотрела на сына так, что он почувствовал себя маленьким. – Она одна. Без меня. Если этот вирус придёт и туда… что она будет делать?

– Может, она уже… – начал Коля и тут же замолчал, потому что мать посмотрела на него.

– Она жива, – сказала Олеся Петровна твёрдо. – Я знаю. Я чувствую. И мы поедем к ней.

– Нет, мам. – сказал Лёня. – Прости, но я с Ваней никуда не поеду. Это безумие. Ехать через полстраны, когда кругом зомби? Ты с ума сошли.

– Вот именно, – поддержала его Алёна, которая повторила. – Олеся Петровна, вы же врач. Вы должны понимать, что это опасно. Мы не знаем, как распространяется вирус. Может, он уже везде. А вы предлагаете…

– Я не предлагаю, – перебила Олеся Петровна. – Я говорю, что поеду. Одна. На своём УАЗике. С собой возьму Колю. Остальные могут делать что хотят.

На кухне повисла тишина. Коля побледнел. Лёня закрыл глаза.

Он знал свою мать. Она была из тех, про кого говорят: «И коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт». Только она сначала этого коня шуганёт, чтобы без дела не стоял, а потом сама избу подожжёт – потому что всё равно давно ремонт не делали, а так хоть повод будет. Спорить с ней было бесполезно. Её вела не логика – ею правили эмоции. Страх за свою мать, которая осталась одна в Чите. И никакие доводы не могли пересилить этот страх.

– Мам, – тихо сказал Лёня. – Дай мне подумать. Хотя бы до завтра.

– Думай, – разрешила она. – Но я уезжаю послезавтра. С тобой или без тебя.

Она встала, взяла кружку и вышла на балкон. Закрыла за собой дверь.

Остальные сидели молча.

Весь день Лёня провёл в раздумьях. Он несколько раз звонил Игнату – не дозвонился. Смотрел новости – они становились всё хуже. В Питере ввели комендантский час. В Москве стреляют на улицах. В Кингисеппе пока спокойно, но уже начались грабежи – кто-то разбил витрину продуктового на Советском проспекте.

Он всё думал. И чем больше думал, тем яснее понимал: мать не остановить. Если он её отпустит одну – она либо не доедет, либо доедет и там найдёт чёрт знает что. А если поедет с ней – есть шанс, что они все выживут. Хотя бы потому, что он умеет водить. Умеет ремонтировать машины. Умеет договариваться. А ещё у него есть вишнёвая девятка, которая ни разу не подвела. На двух машинах точно доедут.

К вечеру он принял решение.

– Едем в Читу, – сказал он за ужином. – Все.

Алёна уронила ложку.

– Ты с ума сошёл.

– Возможно, – согласился Лёня. – Но я не отпущу мать одну. А её не переубедить. Значит, едем все. Вместе.

– А Ваня? – голос у неё дрожал. – Ты хочешь везти четырёхлетнего ребёнка через всю страну, в которой гуляет непонятный вирус?

– Я хочу, чтобы он был рядом с нами, – ответил Лёня. – Потому что если мы разделимся, я не знаю, увижу ли вас когда-нибудь.

Он посмотрел на мать. Та кивнула.

– Едем, – сказала она коротко.

Коля молчал. Он был не рад, но спорить с матерью не решился. Он вообще никогда с ней не спорил.

Алёна заплакала.

– Мы справимся, – сказал Лёня, обнимая её. – Я обещаю.

Он не добавил «как всегда». Потому что сейчас было не «как всегда».

Лёня вышел на кухню, достал телефон и начал искать карту.

Чита. Шесть тысяч километров. И зомби по всей дороге. И семья, которая ждёт от него решений всех проблем.

– Едем послезавтра, – сказал он, вернувшись в комнату. – Завтра я займусь бензином. Нам нужно много. Очень много.