Семь дней с Арманом

Арман замер. В тусклом свете было видно, как на его скулах заиграли желваки, но он не отстранился. Для него Надин была частью «правильного» мира — мира обязательств, сделок и безупречных репутаций.

Пока Надин, упоенная собственной речью и «случайной» встречей, продолжала щебетать, Майя бесшумно скользнула со стула. Оксфорды мягко коснулись пола. Она чувствовала себя лишним, бракованным элементом в этой картине. Глядя на розовый шелк, обнимающий темно-синий кашемир, Майя поняла: пять лет в Калифорнии не изменили главного. Она всё еще была Д’Артаньяном — пришлым бойцом без рода и племени. А Надин всегда была королевой.

Майя развернулась и пошла прочь из бара. Её шаги были пугающе твердыми, несмотря на три порции чистого виски. Она не оглядывалась. Каждой клеткой тела она ждала, что за спиной раздастся его голос, что он остановит её, что он сбросит эти холеные руки со своих плеч...

Но за спиной царила тишина, заполняемая лишь приторным щебетом об Амстердаме. Арман не пошел за ней. А Надин, кажется, даже не заметила, что до её триумфального появления «Арни» вообще-то был не один.

Майя вышла в холл отеля, где резкий сквозняк ударил ей в лицо, вырывая из оцепенения. Алкоголь больше не грел. В голове пульсировала одна-единственная мысль: ей нужно найти это видео как можно быстрее. Флешка Альфонсо была её единственным реальным оружием против мира «алмазных королей» и их безупречных сыновей.

Она вернулась сюда не за Арманом. Она вернулась, чтобы забрать то, что принадлежало ей по праву боли, и исчезнуть навсегда — на этот раз под своим настоящим именем. Как Марьям Ахмеди.

Глава 2: Понедельник: Дуэль

Утро понедельника в особняке Дюмонов обычно напоминало работу швейцарских часов: стерильная тишина, запах свежей типографской краски и едва слышный звон дорогого фарфора. Но сегодня Себастьян решил разбить этот механизм. Из мощных колонок, скрытых за резными панелями столовой, на полную громкость лилась босанова. Легкий, солнечный ритм бразильских улиц бесцеремонно врывался в холодные коридоры, совершая настоящий акустический террор над вековой чопорностью дома.

Себастьян, в расстегнутой на две пуговицы рубашке, почти пританцовывал вокруг стола. Он лично поправлял приборы и придирчиво следил за тем, как Бенджамин расставляет вазы с экзотическими фруктами, которые выглядели слишком вызывающе на фоне серого монреальского утра.

Кристиан вошел в столовую, щурясь от яркого зимнего солнца. Заразившись настроением брата, он начал подыгрывать ему, имитируя игру на маракасах.

— Что-то случилось? — Крис перекрикивал музыку, сияя так, будто его свадьба была уже сегодня. — У нас карнавал вместо завтрака?

— А разве этого мало?! — Себастьян на ходу подхватил яблоко и подбросил его в воздух. — Они вернулись, Крис! И они едут на завтрак. А потом мы как-нибудь уговорим этих упрямых придурков забрать чемоданы из отеля и вернуться домой.

Кристиан хохотнул, поправляя манжеты:

— Отличный план. Надеюсь, ты распорядился добавить в кофе таблетки против упрямства, ты же знаешь, Парис даст фору мулу Насреддина в этом виде искусства.

В этот момент музыкальный хаос столкнулся с ледяной реальностью: в столовую одновременно вошли Артур и Арман. Со стороны они казались зеркальными отражениями друг друга в разные периоды жизни: та же безупречно прямая спина, тот же тяжелый, сканирующий взгляд. Разницу выдавали лишь седеющие виски Артура — он принципиально не закрашивал седину — и печать хронического недосыпа на лице Армана.

Оба были затянуты в строгие темные костюмы. Пока младшие братья могли позволить себе праздность и обсуждение планов на вечер, старшие уже несли на плечах громаду «Дюмонфарм». Для них утро начиналось не с бразильских ритмов, а с графиков котировок и сводок из лабораторий.

Артур, не меняя выражения лица, подошел к своему стулу. Дождавшись, пока Себастьян сделает музыку тише, он медленно опустился на сиденье и сложил руки на столе.

— Сегодня завтрак подается в комплекте с мигренью? — его голос прозвучал сухо, безжалостно разрезая остатки мелодии. — Или мы празднуем то, что в понедельник утром в этом доме окончательно перестали уважать тишину?

Арман сел напротив, храня мрачное молчание. Он не смотрел на братьев. Его взгляд был прикован к пустой тарелке, а перед глазами всё еще стояло белое облако свитера Майи, исчезающей в дверях отеля.

— Мы празднуем возвращение «мушкетеров», Артур, — Себастьян ничуть не смутился, щедро наливая себе кофе. — И если для этого нужно немного шума, я готов притащить сюда целый симфонический оркестр.

Двери столовой распахнулись, и внутрь вместе с морозным сквозняком ворвалась та самая энергия, которой особняк Дюмонов был лишен пять долгих лет.

Парис вошел первым. Он выглядел так, будто провел ночь в жестоком сражении с собственным телом: темно-синие джинсы и свитер в тон подчеркивали нездоровую бледность. Он шел, заметно морщась при каждом шаге, лицо застыло в гримасе плохо скрываемой боли. Не проронив ни слова приветствия, он просто добрался до стола и рухнул на свое привычное место. В этом жесте было столько обыденности, будто он не пропадал на годы, а просто засиделся в своей комнате за книгой, и теперь его единственное желание — чтобы от него все отвязались.

Следом, словно ослепительная вспышка, появилась Майя. Если вчера в баре она казалась изломанным призраком прошлого, то сегодня предстала настоящей калифорнийкой — дерзкой, витальной и свободной. На ней была простая черная футболка, выгодно подчеркивающая фигуру, и облегающие леопардовые брюки — пощечина строгим стенам особняка. Высокие каблуки звонко чеканили шаг по паркету. Две тугие косы придавали её лицу девичье, почти хулиганское выражение, которое дерзко завершал черный бархатный чокер на шее.

Она сияла. Широкая улыбка не сходила с её губ, словно вчерашний вечер с тремя стаканами виски, удушающая ревность и Надин Дюбуа были лишь дурным сном, растаявшим с рассветом.

— Доброе утро, господа! — звонко произнесла она, обходя стол и по-хозяйски заглядывая в кофейник. — Себастьян, босанова с утра? Ты всегда знал толк в том, как реанимировать это царство вечного сна.

Арман застыл с чашкой в руке, так и не донеся её до губ. Он искал в её глазах хотя бы тень вчерашней слабости, хотя бы отголосок той боли, которая сжигала его самого всю ночь. Но Майя играла свою роль безупречно. Она была живой, ослепительной и совершенно недосягаемой.

Столовая Дюмонов превратилась в сцену из фильма, где главная героиня решила переписать сценарий под себя. Майя в своих леопардовых брюках скользила по комнате как кошка, наполняя застоявшийся воздух калифорнийским солнцем.

Первым делом она подошла к старому Бенджамину, замершему у сервировочного столика, порывисто обняла его и звонко чмокнула в морщинистую щеку.

— Бенджи, если бы ты знал, как мне не хватало твоего кофе в Стэнфорде! — она понизила голос до доверительного полушепота, который, впрочем, прекрасно расслышал каждый. — Давай после свадьбы Кристиана сбежим вместе? У нас там большой дом, и обещаю: никакого официоза. Никаких фраков. Наденем на тебя гавайскую рубашку, шорты, и пока я буду пропадать на лекциях, сможешь клеить старушек на пляже в Пало-Альто.

Она весело подмигнула. Пожилой дворецкий, видевший на своем веку всё, внезапно залился густой краской и смущенно принялся поправлять белоснежную салфетку на сгибе локтя.

— Майя, прекрати переманивать мои лучшие кадры! — подал голос Артур. Вопреки строгому тону, в его глазах блеснула тень редкой, искренней улыбки.

Она не заставила себя ждать и подошла к главе семьи и, совершенно игнорируя его ледяной авторитет, поцеловала Артура в щеку:

— Он не кадр, Артур, он — душа этого дома. И я даю слово, что когда-нибудь выкраду его из твоей каменной крепости.

Затем она бесцеремонно опустилась на свой стул и, обхватив Себастьяна за шею, чмокнула и его:

— Доброе утро, пухлячок!

Себастьян довольно засиял, а Кристиан, который как раз бережно протягивал Парису стакан воды и обезболивающее, возмущенно вскинул брови:

— Эй! Почему в этой раздаче поцелуев забыли меня? Я тут, между прочим, занимаюсь спасением раненых!

Парис, чей взгляд был прикован к таблетке как к святому Граалю, молча взял её из рук друга. А затем, совершенно неожиданно, притянул Кристиана за затылок и коротко поцеловал его в висок.

— Ну что, малыш, теперь твое эго удовлетворено? — прохрипел он с едва заметной, но очень теплой усмешкой.

Столовая взорвалась хохотом. Даже Артур прикрыл рот ладонью, пряча смех. В эту короткую секунду они снова стали той самой неидеальной, но настоящей семьей, которой были до катастрофы.

Все, кроме Армана.

Он сидел неподвижно, сжимая чашку с кофе. Майя поцеловала всех. Она одарила вниманием дворецкого, главу клана, младшего брата... Она скользнула мимо него так, словно на его стуле никого не было. Этот демонстративный вакуум, оставленный специально для него, жег сильнее вчерашнего виски. Он видел, как она смеется, видел этот вызывающий чокер, и каждое её слово, подаренное другим, впивалось в него как отравленная игла. В её новой жизни он был вычеркнут даже из списка тех, кому полагалась дежурная вежливость.

Тем временем Парис театрально закатил глаза и картинно вытер губы рукавом свитера, хотя на дне его зрачков всё ещё плескалась физическая мука.

— Только не вздумай рассказать об этом Гретте, Крис, — пробормотал он, придвигая к себе тарелку. — Иначе мне придётся надевать белое платье и идти к алтарю вместо неё. А я, признаться, не очень эффектно смотрюсь в фатине.

Кристиан так сильно хлопнул ладонью по столу от хохота, что едва не расплескал кофе Артура.

— Ха-ха! Только если её отец, старик Бергсон, не утопит тебя в реке Святого Лаврентия раньше, чем ты дойдешь до церкви! Он крайне трепетно относится к монополии своей дочери на Дюмонов.

Парис тут же обернулся к сестре, картинно вскинув брови:

— Майя, срочно бронируй билеты, мы вылетаем в Калифорнию. Здесь нам угрожают расправой и принудительным венчанием.

Себастьян с видом триумфатора вонзил вилку в пышный омлет и покачал головой.

— Даже не надейтесь, беглецы. Впервые в жизни я по-настоящему благодарен канадскому климату. Метель парализовала город: аэропорт закрыт, трассы завалены. Вы заперты в этом городе вместе с нами как минимум на ближайшую неделю.

Парис перевел взгляд на окно. За толстым стеклом бесновалась белая пелена, и его лицо снова приобрело землистый, изможденный оттенок.

— Ненавижу этот холод, — негромко произнес он. В его голосе проступила неподдельная горечь человека, чьи старые раны начинают невыносимо ныть при одном взгляде на снег.

Улыбка сошла с лица Майи. Она знала: монреальский мороз для Париса — это не просто погода, это стылая память о Багдаде. Изящно подцепив десертной вилкой дольку грейпфрута, она замерла на полпути. Её взгляд скользнул по столовой, словно она только сейчас обнаружила отсутствие важного звена в их семейной цепи.

— Кстати, Артур, — Майя посмотрела прямо на старшего брата. — А где Эльза и дети? Вчера, оглушенная обилием красных пайеток и общей суматохой, я совершенно забыла спросить.

Артур аккуратно отложил нож. При упоминании жены его лицо смягчилось, на мгновение, стерев маску сурового функционера.

— Она в Нью-Брансуике, у родителей. Восстанавливается после родов. Там сейчас спокойнее, чем здесь, в эпицентре предсвадебной суматохи.

Майя удивленно вскинула брови:

— У вас родился еще один ребенок?

— Ах, вы же не в курсе! — Кристиан просиял, подаваясь вперед. — У них третий сын. Назвали Луи. Настоящий крепыш, весь в отца.

Парис, до этого сосредоточенно изучавший содержимое тарелки, иронично фыркнул:

— Снова сын? Вы что, Дюмоны, совсем не умеете делать дочерей? Четверо братьев, теперь три племянника... Это какая-то генетическая тирания.

Арман машинально посмотрел на Майю. Этот разговор мгновенно пробил брешь в его самообладании, вытаскивая на поверхность воспоминание, которое он годами пытался похоронить в самом темном углу памяти.

«Я вырасту и выйду за тебя замуж, хочешь ты этого или нет!» — кричала ему четырнадцатилетняя Майя, когда он пытался заставить ее делать уроки. — «А потом я рожу тебе пятерых дочерей! Таких же несносных, как я, чтобы они выпили из тебя всю кровь за все мои страдания!»

Тогда Арман лишь снисходительно усмехался, скрывая, как бешено колотится сердце от этой детской, но пугающе искренней угрозы.

— Фамилия Дюмон не для девочек, — произнес Арман вслух, повторив свою старую фразу. Голос его прозвучал неожиданно хрипло.

Майя замерла. Она мгновенно считала этот выпад. Это был их личный шифр, старый спор, который сейчас эхом отозвался в звенящей тишине столовой. Она прищурилась, и в её глазах на долю секунды мелькнула та самая девчонка из прошлого.

— А что, если все-таки родится дочь? — с вызовом спросила она, в упор глядя на него. — Что, если однажды природа решит, что в этом доме переизбыток тестостерона и фамильного упрямства?

Арман не отвел взгляда. В его зрачках отражался её черный чокер и две тугие косы — символы её новой, отдельной от него жизни.

— Не родится, — отрезал он, и в этом «не родится» слышалось гораздо больше, чем просто рассуждение о биологии. Это был приговор их несбывшемуся будущему. — Исключено.

Майя подалась вперед, почти касаясь грудью края стола, и впилась в него взглядом.

— Ты не ответил на вопрос. Что ты сделаешь, если родится дочь?

— Я найду ей достойного мужа из хорошей семьи, чтобы она как можно скорее перестала быть проблемой Дюмонов, — язвительно бросил он, надеясь, что этот яд заставит её замолчать.

Но Майя не отступила. Она видела, как под его кожей на скулах ходят желваки, выдавая его с потрохами.

— Я спрашиваю в третий раз, Арман. Что ты сделаешь, если в твоей жизни появится дочь?

Арман почувствовал, как внутри закипает ярость — темная, удушливая, смешанная с невыносимой тоской. Ему хотелось закричать, что он был бы счастлив иметь от неё кого угодно: сыновей, дочерей, даже кого-то неизвестного третьего пола... Ему было плевать на престиж, на генетику, на «Дюмонфарм». Он просто хотел, чтобы это были их дети. Но признаться в этом сейчас, после пяти лет тишины и её вызывающего игнора, означало признать окончательное поражение. Выбросить белый флаг перед женщиной, которая только что целовала всех, кроме него.

— Ничего не будет, Майя, — прошипел он, едва сдерживая голос, который всё равно предательски сорвался. — Потому что этого никогда не случится. По крайней мере, не в моей ветви этой фамилии.

Тишину, последовавшую за этим горьким признанием, разорвал звук мягких шагов. В дверях появилась Надин. Она выглядела слегка помятой, но триумфально сияющей. На ней было всё то же розовое платье — вчерашний шелк, теперь помятый и хранящий на себе следы долгой ночи. Она прошла к столу с ленивой уверенностью женщины, осознавшей свое право хозяйки положения.

Вчера, когда Майя ушла из бара, не обернувшись, в Армане что-то окончательно рухнуло. Уязвленная гордость и дикое, почти животное желание причинить Майе такую же боль, какую чувствовал он сам, толкнули его на безумство. Он привез Надин в особняк. Он провел с ней ночь — грубую, сухую и пустую, — отчаянно пытаясь вытравить из памяти запахи ванили и океанской соли - атрибуты новой Майи.

— Доброе утро, — промурлыкала Надин. Она положила ладонь на плечо Армана, по-хозяйски заглядывая ему в лицо. — Арни, милый, ты так рано выскользнул из спальни. Я даже успела соскучиться.

Майя застыла. Её рука, сжимавшая салфетку, дрогнула лишь на долю секунды. Она смотрела на этот розовый шелк, который в холодном утреннем свете казался ей грязным пятном крови на чистом снегу. Парис же помрачнел, его пальцы впились в край столешницы так, что побелели суставы.

Появление Надин Дюбуа произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все братья понимали: Надин — это не Мелания в пайетках. Она не была одной из тех моделей, которых Арман пачками менял эти пять лет и которых можно было выставить за дверь вместе с чеком на такси. Она была наследницей «алмазного короля». В мире Дюмонов привести такую женщину в родовое гнездо и оставить на ночь означало либо скорое объявление о помолвке, либо объявление войны её отцу. Арман в один ход связал себя обязательствами, от которых невозможно было отмыться, не замарав фамилию.

Артур первым нарушил оцепенение. Он медленно опустил газету, и его взгляд, направленный на Надин, был тяжелым, как могильная плита. Как никто другой, он понимал: этот импульсивный жест Армана может стоить «Дюмонфарм» стратегического альянса или, что хуже, навлечь личную месть Этьена Дюбуа — человека, который не прощал пренебрежения к своей дочери.

— Доброе утро, мадемуазель Дюбуа, — голос Артура звучал подчеркнуто официально, вымораживая остатки гостеприимства. — Надеюсь, ваш автомобиль заглох где-то неподалеку от наших ворот, и мой брат, как истинный джентльмен, просто не смог оставить вас на морозе, предложив провести ночь в гостевом крыле?

Это была неприкрытая, почти отчаянная попытка спасти репутацию фамилии и дать Надин шанс на «пристойный» выход.

Себастьян, однако, не собирался играть в дипломата. Он громко фыркнул, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд с разъяренного Армана на пугающе спокойную Майю.

— Старший брат, ты либо пересмотрел фильмов о Челентано, либо ты сущий придурок, — ядовито бросил Себастьян. — Даже Бенджамин знает, что девушки в спальне Армана по ночам не обсуждают поломку карбюратора. К чему этот пафос? Всё же предельно ясно.

Надин, почувствовав на себе перекрестный огонь взглядов, жеманно опустила ресницы. Она выглядела как кошка, дорвавшаяся до запретных сливок, и совершенно не стеснялась своего мятого розового платья.

— Арни был так убедителен в своем приглашении... — промурлыкала она, нежно сжимая руку Армана. — В такую метель было бы преступлением возвращаться домой.

Майя неспеша перевела взгляд с руки Надин на лицо Армана. Её голос, когда она заговорила, был лишен вчерашней хмельной мягкости — теперь это была сталь, завернутая в бархат.

— Преступление, мадемуазель, — это то, как вы коверкаете его имя. «Арни» — это кличка для спаниеля или комнатного пуделя, но никак не имя этого мужчины.

Арман не верил собственным ушам. В груди болезненно кольнуло: Майя защищала его? Или это была самая изощренная форма издевательства, на которую только она была способна?

Надин, чья улыбка мгновенно превратилась в хищный оскал, окинула Майю оценивающим, ледяным взглядом.

— А вы, собственно, кто такая?

Майя выдержала паузу, достаточно долгую, чтобы тишина в столовой стала осязаемой. Она чуть склонила голову набок, и её косы качнулись в такт движению.

— Я? — Майя обворожительно улыбнулась. — Я, вообще-то, будущая жена Армана.

В этот момент время в особняке Дюмонов остановилось.

Артур, собиравшийся сделать глоток кофе, поперхнулся и зашелся в тяжелом кашле. Парис, чье лицо до этого было маской боли, начал ритмично и громко постукивать тростью по паркету — этот звук напоминал тиканье часового механизма перед взрывом. Арман смотрел на неё, забыв, как дышать. В его глазах читался шок, смешанный с безумной, самоубийственной надеждой.

Лицо Надин стало пунцовым, а затем мертвенно-бледным от ярости. Но прежде чем она успела выплюнуть ответ, Майя звонко и искренне рассмеялась. Этот смех ворвался в столовую, разбивая напряжение на тысячи осколков.

— Помнишь, пухлячок? — Майя весело обернулась к Себастьяну. — Помнишь, как я всё детство терроризировала твоего брата, угрожая выйти за него замуж и превратить его жизнь в ад?

Себастьян, первым почуяв, куда дует ветер, быстро подхватил игру и широко улыбнулся:

— О да! Арман тогда прятался в библиотеке и запирал двери на все засовы.

Майя снова посмотрела на Надин, и в этом взгляде уже не было веселья — только холодное превосходство.

— Успокойтесь, мадемуазель Дюбуа. Это старая семейная шутка. Детские клятвы на крови и всё такое... — Она выпрямила спину , поправляя свой черный чокер. — Сердце нашего мсье... — Майя на секунду замолчала, пронзительно, почти до дрожи глядя Арману прямо в душу. — По крайней мере, его рука — совершенно свободна от обязательств. И у нашего мсье Армана самое красивое имя, — негромко произнесла она, глядя куда-то сквозь Надин. — По крайней мере, второе место в моем личном списке оно занимает по праву.

Надин, чьи пальцы нервно забарабанили по чашке кофе, вскинула подбородок:

— А вы, я так понимаю, большой эксперт в именах?

Парис театрально вздохнул и с грохотом опустил трость на пол:

— Майя - филолог из Стэнфорда, мадемуазель Дюбуа. Она - наше семейное проклятие.

— Да ни черта оно не красивое! — вклинился Себастьян, пытаясь разрядить обстановку, но лишь добавляя ей остроты. — Арман — это же от «hermann», войско, оружие. Сплошная война, дисциплина и насилие. Что тут изящного?

Майя посмотрела прямо на Армана. В этом взгляде было столько невысказанного, что воздух между ними, казалось, начал вибрировать.

— Это с какой стороны посмотреть, Себби.

Арман смотрел на неё не отрываясь. Его зрачки расширились, поглощая её силуэт. Только Майя знала настоящего Армана. Только с ней он когда-то позволял себе быть слабым, живым, настоящим.

— У имени Арман есть и персидские корни, -голос Майи стал глубоким, почти гипнотическим.

Парис усмехнулся, глядя на Надин:

— Я же сказал: филолог из Стэнфорда. Слушайте внимательно, мадемуазель, это бесплатно.

— «Арман» в этом языке имеет почти непереводимое значение, — Майя на секунду замолчала, и эта пауза была пронзительнее крика. — Арман — это шрам, который остается от великой, так и не исполненной мечты. Такой «Арман» живет в сердце каждого человека. Этот шрам — самый драгоценный клад в человеческой душе, память о том, на что ты был готов, но чего так и не достиг. И уж поверьте... — Она смерила Надин уничтожающим взглядом. — Это имя никак не сокращается до «Арни».

— А какое имя первое в твоём личном рейтинге, мадемуазель Майя? — спросил Арман.

Его голос был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг металла. Он задал этот вопрос так, словно от ответа зависела его жизнь или, по крайней мере, остатки его рассудка.

Майя пронзительно посмотрела на него. В этом взгляде была целая вечность — их общее детство, их общие шрамы и пропасть последних пяти лет. Парис рядом с ней резко откашлялся, и этот звук прозвучал как предупредительный выстрел. Он единственный знал правду. Он молил бога, чтобы она не выпалила её сейчас, похоронив их миссию под обломками своего признания.

Майя медленно улыбнулась, и эта улыбка была самой опасной из всех, что Арман видел за это утро.

— О... а это, мсье Арман, мой секрет на миллион. Или даже дороже.

— Это наверняка имя её калифорнийского бойфренда! — влез Себастьян, воодушевленный темой. Его глаза азартно блеснули. — Признавайся, Майя, кто этот счастливчик? Серфер с кубиками пресса или какой-нибудь гений из Кремниевой долины? Кто этот номер один, который обошел нашего сурового кардинала?

Арман не сводил с Майи глаз, игнорируя смех Себастьяна. В его голове, как заезженная пластинка, пульсировала мысль: «Кто?!». Кто тот человек, чье имя для неё звучит красивее, чем память о его собственной неисполненной мечте?

Надин почувствовала, что почва уходит у неё из-под ног, и решила сменить тактику на проверенную веками — прямую агрессию под маской светской заботы. Она тонко, едва заметно улыбнулась, окинув Майю взглядом, в котором читалось неприкрытое презрение к её леопардовым брюкам и дерзким косам.

— Филология, Стэнфорд... как это мило, — протянула Надин. — Я слышала, в Пало-Альто очень развита культура «открытых отношений». Должно быть, трудно удержать первое место в списке имен, когда через твою постель проходит целый факультет.

В столовой повисла звенящая, опасная тишина. Артур нахмурился, а Арман медленно, по-хищному подался вперед, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего Надин следовало бы замолчать. Но Майя даже не повела бровью. Она лишь шире улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что Надин внезапно показалась всем присутствующим вульгарной базарной торговкой.

— Ты совершенно права, Надин, — мягко ответила Майя, и её голос был похож на шелк. — Учиться в Стэнфорде — это как оказаться в самой большой и лучшей кондитерской лавке мира. Огромный выбор, сладости на любой вкус и… размер.

Она намеренно выделила последнее слово, на секунду задержав взгляд на Армане.

Кристиан внезапно густо покраснел и уткнулся в свою чашку. Себастьян же, напротив, восторженно грохнул ладонью по столу, подхватывая её игру.

— Черт возьми, Майя! — захохотал он. — Сразу видно, что ты не теряла времени зря за учебниками.