Семь дней с Арманом

— Майя, не соглашайся, — тихо сказал Парис, глядя сестре прямо в глаза, пытаясь передать ей своё предупреждение. — Это плохая затея. Ты не в том состоянии, чтобы играть с ним.

Майя посмотрела на пустой вход в зал, затем на Себастьяна.

— Он не приедет, — её голос звучал глухо, но уверенно. — Он достаточно зол после завтрака. Ему сейчас не до «Арни» и не до бильярда.

— Тогда тебе нечего бояться, — подмигнул Себастьян. — Соглашайся. Или ты всё-таки трусишь?

Майя выпрямилась, её подбородок взлетел вверх.

— Хорошо. Но если он приедет, и я его обыграю... — она сделала шаг к Себастьяну, и в её глазах вспыхнул холодный огонь, — то ты, Себ, явишься на сегодняшний семейный ужин с фон Бергами в юбке. В самой короткой, которую мы сможем найти в гардеробе Эльзы.

Себастьян поперхнулся виски, а Кристиан расхохотался так, что едва не свалился с дивана.

— Идёт! — Себастьян протянул руку, скрепляя пари. — Но помни, Майя: Арман — чемпион Оксфорда. Он не проигрывал ни разу и никому.

Парис бессильно откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Он слышал, как за окнами клуба завывает ветер, и молился только об одном: чтобы Арман Дюмон проявил благоразумие и остался в своём офисе. Потому что если он переступит порог этого зала, игра в «десерты» может превратиться в настоящую катастрофу.

— Одиннадцать минут осталось, — Кристиан взглянул на часы.

Минуты капали в тишине зала, словно тяжелые капли ртути. Себастьян то и дело поглядывал на свои «Ролексы», Кристиан нервно постукивал пальцами по кожаному подлокотнику, а Парис… Парис, казалось, начал наконец дышать. Напряжение в его плечах спало, он расслабленно откинулся назад, пряча в уголках губ торжествующую улыбку. Он уже чувствовал вкус победы — горько-сладкий вкус сохраненной тайны.

Майя, почуяв близость триумфа, расцвела. Она заказала вторую порцию какао и теперь с нескрываемым удовольствием рассматривала Себастьяна, словно прикидывая фасон той самой юбки.

— Себ, — протянула она, сверкая глазами, — я думаю, тебе пойдет плиссировка. Или, может быть, дерзкое мини в пайетках? У Эльзы наверняка найдется что-то подходящее. Ты будешь звездой вечера, фон Берги оценят твои коленки.

Кристиан сочувственно покачал головой, глядя на брата:

— Прости, Себастьян, но я уже вижу тебя в розовом. Кажется, твоё чутье аристократа на этот раз дало осечку. Арман — не тот человек, который в такую метель потащится в клуб ради каприза любовницы.

Себастьян молчал. Он не спорил, не ерничал. Он просто смотрел на дверь вип-зала с какой-то фаталистичной уверенностью игрока, который поставил на кон всё и знает, что шарик рулетки еще не остановился.

И в этот момент, когда Парис уже готов был объявить время истекшим, тяжелые дубовые двери распахнулись.

В зал вошел Арман.

Холод метели, казалось, ворвался вместе с ним, мгновенно вытесняя уютное тепло камина. Он был в том же безупречном черном костюме, что и за завтраком — строгий, застегнутый на все пуговицы, пугающе неподвижный в своей ярости. Менеджер клуба, бледный и подобострастный, семенил за ним, благоговейно принимая из его рук тяжелое кашемировое пальто, еще покрытое тающим снегом.

Майя замерла с чашкой у самых губ. Веселье испарилось, как иней под паяльной лампой.

Арман не смотрел ни на братьев, ни на застывшего в кресле Париса. Его ледяной, сканирующий взгляд мгновенно нашел Майю. В этом взгляде не было ни капли той «нежности», на которую рассчитывал Себастьян, изображая Надин. Там была темная, густая ярость человека, который понял, что его разыгрывали, но всё равно пришел, потому что не мог не прийти.

— Арни приехал, — прошептал Себастьян, и в его голосе смешались ужас и восторг победителя. — Майя, готовься. Кажется, пришло время для «первого номера».

Арман пересёк зал за три широких шага. Прежде чем кто-то успел вставить слово, он мёртвой хваткой вцепился в лацканы дорогого пиджака Себастьяна, едва не приподнимая его над полом. В его глазах полыхало не просто раздражение — там была ледяная ярость человека, которого сорвали с места унизительной игрой.

— Ты что творишь, идиот? — прорычал Арман прямо ему в лицо. Его голос вибрировал от ярости. — Какого чёрта ты устраиваешь этот цирк среди рабочего совещания?

Себастьян, несмотря на то, что его воротник трещал, сохранил на лице маску невинного мученика. Он поднял руки ладонями вперёд, призывая к миру, и скосил взгляд на застывшую Майю.

— Спокойно, Арни, спокойно! Я ни при чём, — быстро затараторил он, вкладывая в голос максимум притворного сожаления. — Это всё она. Наша калифорнийская звезда. Представляешь, она заявила, что совсем забыла твои уроки. Сказала буквально: «Ничего не хочу знать ни об Армане, ни о его бильярде». Мол, всё это вчерашний день и зря потраченное время.

Майя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Ложь Себастьяна была такой наглой и так точно била в цель, что она на секунду лишилась дара речи.

— Прекрати, Себастьян! — наконец выдохнула она, вскакивая с места. — Это уже не смешно. Ничего подобного я не говорила!

Но Себастьян, почувствовав, что Арман немного ослабил хватку, продолжал «подливать бензин», не обращая на неё внимания:

— Меня так разозлило то, как она о тебе отозвалась, что я не выдержал. Мы поспорили. Если она проиграет тебе в партию — а она проиграет, ты ведь лучший из нас, Арман, чемпион Оксфорда, — то она во всеуслышание назовёт нам имя своего калифорнийского бойфренда. Того самого, который в её списке «номеров» стоит выше тебя.

Руки Армана медленно разжались, отпуская пиджак Себастьяна. Он медленно обернулся к Майе. Его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым. В нём боролись гордость оскорблённого учителя и жгучая, первобытная ревность мужчины, которому только что объявили, что его место в её сердце занято кем-то другим.

Парис на диване побелел. Он видел, как ловушка захлопнулась. Теперь Арман не уйдёт. Его самолюбие было задето так глубоко, что он не сдвинется с места, пока не уничтожит её на этом зелёном сукне и не вырвет из неё это проклятое имя.

— Вот как? — Арман сделал шаг к бильярдному столу, не сводя глаз с Майи. — Значит, мои уроки были «зря потраченным временем»?

Он медленно начал расстёгивать пуговицы своего пиджака, аккуратно снимая его и бросая на руки подоспевшему менеджеру. Затем начал медленно закатывать рукава черной рубашки, обнажая сильные, напряжённые предплечья.

— Бери кий, Майя, — голос Армана стал пугающе спокойным. — Давай проверим, насколько хороши «уроки» твоего калифорнийского номера один.

Майя сделала глубокий вдох, усмиряя дрожь в пальцах. Она поняла: если она продолжит дрожать, Арман уничтожит её за пару минут. Единственный способ выжить — это стать той циничной «калифорнийской шлюхой», которую в ней видела Надин, и которую Себастьян взрастил своим цинизмом.

Майя обошла стол с кошачьей грацией. На ней были те самые леопардовые брюки, которые при каждом движении подчеркивали изгиб бедер. Она знала, что Арман смотрит. Она знала, что он фиксирует каждую деталь.

— Скажи, Арман, — начала она, медленно наклоняясь над столом для удара, так что ткань натянулась до предела. — Твоя мадемуазель Дюбуа... она ведь такая покладистая, верно? Наверняка слушается каждого твоего приказа. Не то что я.

Она нанесла удар. Шар с глухим звуком упал в лузу. Майя выпрямилась, обернулась и встретила его потемневший взгляд.

Арман не спеша подошел к стойке, взял мел и начал втирать его в наконечник кия медленными, почти медитативными движениями. Его глаза не отрывались от её губ.

— Покладистость — это скучно, Майя, — негромко отозвался он, и его голос вибрировал от скрытого напряжения. — Но иногда мужчине нужно просто... отдохнуть от вечной борьбы. Хотя, должен признать, после тебя любой десерт кажется пресным.

Он подошел к столу, но вместо того чтобы ударить, замер, оказавшись в опасной близости от неё.

— А твой «номер один»? — Арман понизил голос, так что его услышала только она. — Он умеет находить твои... болевые точки? Или ты сама направляешь его руку?

Майя почувствовала, как по спине пробежала волна жара. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Её кий уперся ему в грудь, прямо в область сердца.

— Ему не нужны мои слабые точки, Арман. В отличие от тебя, он не пытается меня «воспитывать». Он просто... наслаждается процессом.

Арман перехватил её кий рукой, медленно скользя пальцами по дереву вниз, пока его рука не оказалась в считанных сантиметрах от её пальцев.

—А вот я помню, — прошептал он, склоняясь к её уху, - как ты дрожала, когда я просто касался твоей шеи. Твой калифорниец знает, где находится та самая точка, которая заставляет тебя забыть собственное имя?

— Он заставляет меня выкрикивать его имя, — парировала Майя, хотя её дыхание сбилось. — И поверь, оно звучит гораздо слаще, чем «Арман».

Она резко отстранилась и забила сложнейший шар, даже не глядя на него. Счет был равным.

Кристиан на диване нервно поправил галстук.

— Себастьян, скажи мне, что они просто играют в бильярд, а не пытаются раздеть друг друга взглядами. Это становится невыносимым.

— О, это гораздо лучше, чем просто секс, Крис, — прошептал Себастьян, не отрывая глаз от пары. — Это прелюдия длиной в пять лет. Смотри, как он берет кий. Он хочет её уничтожить и трахнуть одновременно.

Парис сидел, сцепив пальцы на набалдашнике трости так, что костяшки побелели. Он видел, как Арман подошел к Майе, когда настала его очередь бить. Арман намеренно притерся к ней плечом, проходя мимо.

— Ты промажешь, Майя, — выдохнул Арман, наклоняясь над столом так, что его бедро прижалось к её бедру. — Потому что ты всё еще чувствуешь мой запах. Потому что твое тело помнит мой ритм лучше, чем любую теорию из своих учебников.

— Ты слишком самоуверен, «кардинал», — Майя обернулась, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Твой ритм давно сбился. Теперь я задаю темп. И если ты не заметил... я всё еще не проиграла.

Арман резко нанес удар. Шар ворвался в лузу с такой силой, что, казалось, мог расколоть стол. Он выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на неё с вызовом.

Майя забила предпоследний шар. Глухой стук падения в лузу прозвучал в тишине зала как окончательный вердикт. Теперь на столе оставался последний шар — и это был ход Армана. Математически это означало тупик: даже если он забьёт, партия закончится вничью. А ничья означала, что Майя сохранит свою тайну и имя «номер один» останется непроизнесённым.

Но Майе этого было мало. Ей была нужна не просто безопасность — ей была нужна полная, сокрушительная победа над человеком, который считал, что всё ещё имеет над ней власть.

— Господи, — выдохнула Майя, откладывая кий в сторону. — Здесь стало так жарко… Вы чувствуете? Словно в этом клубе внезапно включили обогрев на полную мощность.

Она стояла прямо перед Арманом, который уже наклонился над столом, выстраивая траекторию последнего удара. Майя медленно потянулась к подолу своей чёрной футболки, заправленной в облегающие леопардовые брюки. Одним плавным, почти небрежным движением она вытянула ткань и подняла её вверх, делая вид, что вытирает подолом капельки пота со лба.

На несколько долгих секунд её плоский живот, изящный изгиб талии и кружево белья под грудью оказались на полном обозрении Армана. Это было секундное мгновение — вспышка нежной кожи в полумраке зала, освещённая лишь низко висящей лампой над столом.

Арман замер. Его рука, державшая кий, на мгновение окаменела. Он был не просто опытным игроком — он был «кардиналом», человеком с железным самообладанием. Он прекрасно понимал, что Майя его провоцирует. Он видел этот блеск в её глазах, эту торжествующую усмешку, спрятанную за краем футболки. Но понимание не спасало.

Картинка — её обнажённая кожа, этот дерзкий жест, аромат её тела — ударила по его чувствам мощнее, чем любой из её язвительных комментариев. Его мозг, обычно работающий как швейцарские часы, на долю секунды выдал системный сбой. Вся его концентрация, вся его «оксфордская» выдержка рассыпались в прах.

Он попытался нанести удар. Кий скользнул по шару, издав тихий, позорный звук — кикс. Шар лишь лениво откатился в сторону, даже не коснувшись борта.

В зале воцарилась оглушительная тишина.

— Мимо, Арни, — почти пропела Майя, медленно опуская подол футболки и поправляя пояс брюк. Она сияла. Это была чистая, незамутнённая победа.

— О-о-о… — Себастьян первым нарушил молчание, присвистнув и откидываясь на спинку кресла. — Это было… грязно. Это было абсолютно вне правил, Майя, но это было гениально. Кристиан, ты видел? Наш непобедимый брат только что проиграл из-за куска трикотажа и пары дюймов кожи.

Кристиан лишь покачал головой, пряча улыбку в бокале с виски:

— Я видел, как рушатся империи, Себ. Но я не думал, что империя Армана Дюмона падёт из-за «жары» в бильярдном клубе.

Парис выдохнул так громко, что это было похоже на стон облегчения. Он снова откинулся на диван, чувствуя, как пульс возвращается в норму. Тайна была спасена. Имя его маленькой племянницы осталось при них.

Арман медленно выпрямился. Его лицо было бледным, а взгляд — тёмным и тяжёлым. Он не смотрел на братьев. Он смотрел на Майю, которая стояла перед ним, гордая и неприступная в своём триумфе. Он понимал, что она его переиграла. Не на сукне — в той первобытной игре, где у него не было шансов с самого начала.

— Ты выиграла, Майя, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Надеюсь, эта победа стоит того… климата, который ты здесь создала.

— Стоит каждой секунды, «дорогой старший брат», — Майя подошла к нему вплотную и, забрав у него кий, поставила его в стойку. — Теперь ты знаешь: в Стэнфорде учат не только теории. Там учат использовать все доступные ресурсы для достижения цели.

Себастьян уже вскакивал с места, предвкушая вечер:

— Ну что, господа проигравшие! Раз Майя победила, значит, имя «номер один» остаётся в секрете, а я… — он запнулся, вспоминая условие пари, и его лицо вытянулось. — Подождите. Если она выиграла у Армана… то я должен явиться на ужин в юбке?

Майя обернулась к нему с самой ослепительной улыбкой, которую Себастьян видел в своей жизни.

— Именно, Себби. Самой короткой, которую мы найдём. Думаю, у Эльзы есть пара отличных вариантов в стиле «диско». По коням, мальчики! Нам пора готовиться к встрече с фон Бергами

****

Ужин с фон Бергами напоминал идеально отрепетированный спектакль. Тяжелые бархатные шторы отсекали звуки заснеженного Монреаля, а звон хрусталя заглушал отголоски дневных драм.

Артур Дюмон восседал во главе стола с видом человека, который полностью контролирует ситуацию.

— Прошу прощения за отсутствие моего брата, — произнес он, слегка наклонив голову в сторону Гретты и её родителей. — Срочные дела в Нью-Йорке потребовали его личного присутствия. Арман крайне сожалеет, что не может быть с нами в этот важный вечер.

Ложь Артура была гладкой, как шелк, но все присутствующие — кроме, пожалуй, самих фон Бергов — понимали её цену. В такую метель даже птицы не рискнули бы взлететь, не то что частный джет в Нью-Йорк. Арман просто не мог выйти к ним. Он не мог сидеть за одним столом с женщиной, которая лишила его брони, и при этом делать вид, что обсуждает будущее Кристиана.

Себастьян проявил неожиданную для него изобретательность. Он явился на ужин первым, облаченный в классический шотландский килт из дорогой темной шерсти. Это был его единственный шанс выполнить условия пари и не быть вышвырнутым Артуром за дверь. Себастьян весь вечер не вставал с места, прикрывая колени салфеткой, и лишь изредка обменивался многозначительными взглядами с Майей.

Майя превзошла саму себя. На ней было закрытое темно-синее платье, волосы уложены в строгий узел, а на лице сияла маска безупречной воспитанности. Она знала, что этот вечер принадлежит Гретте фон Берг — хрупкой, бледной девушке с аристократическим профилем, которой предстояло стать частью их безумной семьи. Майя не проронила ни одного двусмысленного слова, не позволила себе ни одной колкости. Она была само воплощение «приличной калифорнийской родственницы».

Парис же взял на себя роль дипломата. Он сидел по левую руку от Гретты, и его голос, тихий и бархатистый, не умолкал.

— Кристиан всегда был самым рассудительным из нас, — с теплой улыбкой говорил он отцу Гретты. — Его преданность делу и семье — это то, на чем держится наше спокойствие. Гретте очень повезло, но, признаться, Кристиану повезло гораздо больше.

Кристиан благодарно кивнул другу. В этот вечер он выглядел по-настоящему счастливым — или, по крайней мере, очень старался им быть.

****

Пар ложился на зеркальную поверхность воды, окутывая Майю коконом тепла. В этом огромном люксе отеля «Монреаль» было слишком тихо. Братья уехали прожигать ночь, Арман исчез в своей ярости, а она, наконец, могла смыть с себя маску «воспитанной девушки Дюмон».

Майя откинула голову на мягкий бортик джакузи и закрыла глаза. Гул воды превратился в другой шум — далекий, пугающий, вибрирующий в самой глубине земли. Шум, который она безуспешно пыталась забыть двадцать лет.

Перед мысленным взором всплыл их дом в Багдаде. Он всегда пах сухой пылью, шафраном и старыми книгами. Её отец, Кыйас Ахмеди, был человеком слова. В их семье литература ценилась выше золота. Марьям помнила, как отец читал им вслух, а мама в это время возилась на кухне, и по дому разносился аромат свежих лепешек. У них было всё: смех старших братьев, защита крепких стен и солнце, которое казалось вечным. Но однажды солнце померкло.

В памяти вспыхнули рваные кадры:

Гром: Это был не гром грозы. Это был звук, от которого задрожали кости.

Пыль: Серая, едкая взвесь, заполнившая рот и легкие, когда их мир буквально сложился внутрь себя.

Крик: Её собственный голос, сорванный от ужаса, когда она пыталась найти маму в руинах того, что еще пять минут назад было их кухней.

Она помнила, как вытаскивала Феруза. Своего маленького, отважного брата. Его нога была придавлена обломком балки — именно тогда он получил ту травму, которая превратила его в Париса с тростью. Марьям тянула его, обдирая ногти в кровь, пока вокруг падали огненные капли с неба.

Они остались одни. Двое детей в городе, который превращался в кладбище.

Потом был лагерь беженцев, бесконечные очереди за водой и холодные глаза волонтеров благотворительной организации. Их, как «особо тяжелых» сирот, отобрали для программы переселения.

Майя (тогда еще Марьям) до сих пор помнила тот день, когда они сошли с трапа самолета. После пятидесятиградусной жары Багдада канадский воздух ударил в лицо, как физическая пощечина.

Первый снег: Он не казался ей красивым. Он казался ей пеплом от сожженного мира.

Чужие имена: В приюте им сказали, что так будет проще. Марьям стала Майей, Феруз — Парисом, а фамилия Ахмеди заменена на избитую Стюарт. Новые имена, как новые одежды, были колючими и не по размеру.