Семь дней с Арманом

— Ну да, ну да, — протянула она с убийственной мягкостью. — И красная сутана при нем.

Себастьян разразился громким смехом, едва не пролив кофе. Он мгновенно считал метафору: Мелания в своем вызывающем алом платье, сидящая по правую руку от «Кардинала» Армана, идеально завершала образ интригана Версальского дворца.

Сама Мелания, кажется, жила в иной вселенной. На её лице отразилось почти детское недоумение.

— А кто такие мушкетеры и Д’Артаньян? — спросила она.

В столовой повисла такая тишина, что стало слышно, как бьется в стекло обезумевшая метель. Артур замер с ножом над маслом. В доме, где цитаты были частью повседневного языка, этот вопрос прозвучал как святотатство.

Майя продолжала смотреть на Армана. Её взгляд был красноречивее слов.

— Это персонажи книги, Мелания, — наконец произнесла Майя. — Но, видимо, чтение — не совсем твое хобби.

Мелания, не заметив яда, безмятежно улыбнулась.

— Да, я больше по кино. Не люблю книги, они такие занудные.

— А чем же ты тогда занимаешься, Мелания? — вкрадчиво уточнила Майя.

— Я актриса, — гордо выпрямилась блондинка. — Кстати, Арман обещал мне главную роль у Дени Вильнёва. Мы как раз обсуждали это вчера ночью.

Майя медленно кивнула. На её губах заиграла горькая усмешка. Она знала Армана лучше всех: он ненавидел дилетантство.

— Раз мсье Арман обещал — он сделает. Не сомневайся.

Арман сжал вилку мертвой хваткой. Майя препарировала его жизнь, выставляя напоказ всю пустоту его случайных связей. Парис, постукивая пальцами по трости, прищурился как исследователь перед редким экземпляром.

— Мелания, вы наверняка где-то учились? — мягко спросил он. — Консерватория в Торонто? Джульярд?

Мелания замялась, тронув свое колье.

— Я... я не училась. У меня талант от рождения. Агент говорит, у меня «природная органика».

— Самородок! — воскликнул Себастьян, всплеснув руками. — Неограненный алмаз. Какая находка для канадского кино.

Майя решила нанести удар с другой стороны — через притворное сочувствие.

— Себастьян, не будь букой. Девушка попала в руки лучшего ювелира. Мсье Арман знает толк в форме. Он сделает из неё звезду. Главное ведь огранка?

Арман наконец поднял глаза.

— Поверь мне, Майя, — его голос вибрировал от ярости, — с неограненными алмазами работать куда приятнее, чем с теми, кто считает себя недосягаемой вершиной от рождения. В ней, по крайней мере, ноль высокомерия.

— И ноль IQ, — добавил Себастьян в пространство, словно ставя точку в диагнозе.

Кристиан нервно кашлянул, а Артур прикрыл глаза, понимая: «мушкетеры» официально объявили войну «кардиналу». Парис ловко подхватил ускользающую нить разговора.

— Кстати, о «ноль IQ», — он лукаво взглянул на младшего Дюмона, — вернемся к Кристиану. Который, вопреки логике, решил жениться.

Артур медленно опустил приборы.

— А вот это интересно. Откуда вы узнали о предстоящей свадьбе? Мы еще не давали заявлений в прессу.

Парис усмехнулся.

— В деловых кругах Калифорнии вовсю шептались о слиянии «Дюмонфарм» и «Бергсонбанка». Я просто сложил два и два. И понял, что Кристиан взял штурмом крепость под названием Гретта фон Берг. Поздравляю, Крис.

Никто не обратил внимания на аналитические способности Париса. В воздухе повисло лишь одно слово.

— Калифорния?! — Себастьян и Кристиан выпалили это в унисон.

— Вы всё это время жили в Калифорнии? — глаза Себастьяна округлились. — Прямо под носом! Я был уверен, что вас украли марсиане, раз даже великий Арман со всеми его ресурсами не смог вас найти.

Арман почувствовал, как к горлу подкатывает жар. Это было то, чего он боялся больше всего - признания в слабости. Он потратил состояние на детективов, лично вылетал по ложным следам... И слышать сейчас, что всё было тщетно, было хуже физической боли.

— Что вы там делали, гаденыши? — Кристиан покачал головой с безмерным облегчением.

Парис пожал плечами.

— Обычная американская жизнь. Я занимаюсь архитектурой компьютерных игр. А Майя... — он взглянул на сестру, — Майя учится в Стэнфорде. На филолога.

Майя посмотрела на Армана с неожиданной, почти болезненной мягкостью. В этом взгляде не было торжества — только усталое понимание того, какую цену он заплатил за свои тщетные поиски.

— Арман не смог найти нас, потому что мы сменили имена, — тихо произнесла она. — Точнее, мы просто вернули те, что были даны нам при рождении. Марьям и Феруз Ахмеди.

Мелания, до этого лишь хлопавшая ресницами, внезапно издала короткий, резкий звук, похожий на смешок. Она презрительно фыркнула, кривя губы:

— Так вы что... мусульмане?

Артур, сохранявший дипломатичный нейтралитет, медленно поднял взгляд на Меланию. Его брови сошлись у переносицы, а в глазах полыхнул холодный, карающий огонь. Майя, однако, даже не вздрогнула. Она сохраняла тот же легкий, почти безмятежный тон, каким обычно обсуждают сорт чая.

— Да, Мелания. Мы родом из Багдада. Мы оказались в Монреале еще детьми.

Она говорила об этом так просто, будто речь шла о заурядном переезде. Но за этим спокойствием пульсировала правда, которую знал каждый из братьев Дюмон. Они помнили двух испуганных, обожженных войной сирот, вырванных из пекла рушащегося города.

— Мы просто вернули себя себе, — добавила она, глядя прямо в расширившиеся зрачки Армана. — Майя и Парис остались в Монреале, в той, прежней жизни. А в Калифорнии жили Марьям и Феруз.

Арман не выдержал. Глупость Мелании стала последней каплей в чаше его терпения, которая сегодня переполнялась слишком быстро. Он даже не удостоил спутницу взглядом, его глаза были прикованы только к Майе, но голос прозвучал как удар хлыста:

— Мелания, тебе пора. Бенджамин, вызови такси. Прямо сейчас.

Блондинка в алом платье застыла с открытым ртом, не понимая, как она — без пяти минут звезда большого экрана — может быть так бесцеремонно выставлена вон. Но каменный профиль Армана не оставлял пространства для протеста.

Но вместо Мелании со своего места поднялась Майя.

— Не стоит изменять своим вкусам из-за призраков, мсье Арман, — произнесла она мягко, но с отчетливым привкусом издевки. — Мы уедем сами.

Она встала с той врожденной грацией, которую не смогли приглушить даже строгие коридоры Стэнфорда. Парис поднялся следом. Тяжело опершись на трость, он выудил из кармана пиджака лаконичную визитку и точным щелчком отправил её на середину стола. Карточка заскользила по дереву и замерла точно в центре, как брошенный вызов.

— Крис, Себ, — Парис кивнул младшим братьям, в чьих глазах читалось отчаяние пополам с восторгом. — Мы в городе до конца свадебных торжеств. Остановились в отеле «Монреаль». Еще увидимся. Всем приятного дня.

Близнецы направились к выходу так же стремительно, как и ворвались в этот дом. Двери столовой закрылись за ними, оставив братьев Дюмон в звенящей тишине. Мелания, почуяв, что атмосфера в комнате стала по-настоящему взрывоопасной, поспешно схватила сумочку и юркнула в коридор вслед за Бенджамином, стараясь не производить лишнего шума своими пайетками.

****

Апартаменты отеля «Монреаль» встретили их сдержанной роскошью и тишиной — настолько плотной, что после наэлектризованного воздуха в особняке Дюмонов она казалась физически ощутимой. Едва за ними захлопнулась тяжелая дверь, маска беззаботного «Д’Артаньяна» осыпалась с лица Майи, как сухая штукатурка.

Она начала сдирать перчатки, буквально выламывая пальцы из узкой кожи. Дыхание сбилось. Роль дерзкой, неуязвимой женщины, которую она пять лет репетировала в Калифорнии, теперь душила её, как тесный корсет. Внутри всё выжгло ядовитое пламя ревности. Пять лет она хранила верность призраку: ни один мужчина не смел даже коснуться её руки, пока она зарывалась в книги в Стэнфорде, пытаясь склеить осколки собственной души. А он... Арман сидел рядом с этой куклой в пайетках, раздавая обещания и роли, будто их общая страсть была мимолетным титром перед началом дешевого фильма.

Парис со стоном опустился на низкую софу, обитую дымчатым шелком. Отложив трость, он принялся медленно, методично растирать правое бедро. Монреальская влажность всегда была его личным палачом: старая багдадская травма отозвалась тупой болью, которая поднималась от колена, сковывая мышцы.

Майя замерла у панорамного окна. Зимнее солнце слепило, отражаясь от свежего снега на крышах города, но перед её глазами стоял лишь темный, непоколебимый силуэт Армана. Она соскучилась по нему до ломоты в костях, что сейчас была готова разбить стекло голыми руками, лишь бы заглушить эту ледяную пустоту в груди.

— Всё-таки нам не стоило приезжать, — негромко произнес Парис, не прерывая своего занятия. В его голосе не слышалось упрека, только бездонная усталость. — Я предупреждал тебя, Марьям. Ты не готова. Один его взгляд — и ты снова та испуганная девчонка.

— Я никогда не буду готова, Парис. — Майя резко обернулась; на её щеках горели лихорадочные пятна. Она усилием воли заставила слезы застыть льдом в глазах. — Но мне нужна флешка старика Альфонсо. Ты же знаешь, что там записано. Без этого мне не обрести покоя — ни в Стэнфорде, ни на краю земли.

Парис на мгновение замер, его пальцы до белизны впились в ткань брюк.

— Откуда у тебя уверенность, что этот параноик спрятал её именно в особняке? Альфонсо Дюмон не доверял даже собственной тени. Флешка может быть в ячейке швейцарского банка, замурована в фундамент его виллы в Провансе или...

— Нет, — отрезала Майя. — Он доверял только своим стенам. На время свадебных торжеств в доме будет достаточно суматохи, прислуги и чужаков, чтобы мы могли обыскать каждый угол. Свадьба Кристиана — наш единственный легальный пропуск в этот склеп.

Парис тяжело поднялся, навалившись на трость. Он посмотрел на сестру — такую хрупкую на фоне панорамного окна и такую пугающе решительную.

— Надеюсь, пока ты будешь охотиться за этим носителем, ты не потеряешь то, что осталось от тебя самой. — Он направился к своей спальне, и каждое его движение сопровождалось глухим, мерным постукиванием трости по дорогому ворсу ковра. — Я иду спать. Эта нога доконает меня раньше, чем Дюмоны.

Майя не ответила. Она снова повернулась к стеклу. Внизу, по заснеженным артериям улиц, текли черные точки машин. Где-то там, в сером каменном особняке, Арман Дюмон наверняка тоже смотрел на падающий снег, не подозревая: его «призраки» вернулись не за прощением. Они вернулись за видео, запертым в крошечном цифровом чипе.

****

Пока в отеле «Монреаль» Майя подрагивающими руками наполняла ванну, надеясь смыть ароматом масел ледяной прием Армана, в особняке Дюмонов разыгрывалась личная трагедия.

Арман не помнил, как поднялся по лестнице. Он не слышал, как младшие воодушевленно обсуждали воскрешение старых друзей. Арман шел, ведомый инстинктом раненого зверя, которому необходимо скрыться в норе.

Щелчок замка в спальне прозвучал как выстрел. В комнате царил густой полумрак — тяжелые портьеры не пропускали холодный солнечный свет, который так радовал Кристиана. Арман начал избавляться от брони с несвойственной ему суетой: на пол полетели туфли, галстук был сорван и отброшен на кровать, пиджак бесформенной грудой осел на ковер.

Он опустился в кожаное кресло, в самую темноту, и закрыл лицо ладонями.

Первая мысль ударила под дых, вышибая воздух. Она жива. Господи, она жива. Пять лет он существовал в аду догадок. Он видел её в каждом случайном силуэте, он опознавал тела в моргах, он просыпался в липком поту, уверенный, что её больше нет на этой земле. Пять лет поисков, превратившихся в одержимость, закончились отчаянием. И вот она — сидит за его столом, дышит, язвит. Это было чудо, от которого хотелось кричать.

Но следом, подобно ледяному цунами, накрыла вторая мысль. Она вернулась, но не к нему.

Майя смотрела на него так, словно он был назойливым незнакомцем или, что еще хуже, предметом мебели, оставшимся от прежних жильцов. Она позволяла Себастьяну обнимать себя, она делилась секретами с братьями — она была «своей» для всех, кроме него. Для Армана она выстроила стену выше и прочнее, чем стены их особняка.

Чувство вины, которое он нес годами, вспыхнуло с новой силой. Он всегда знал: в её исчезновении виноват он. Что-то случилось в ту последнюю ночь перед Рождеством — или чего-то не случилось по его вине. Его терзала неизвестность: в чем его главный грех?

Демонстративное игнорирование Майи было страшнее любого обвинения. Это было молчаливое клеймо: «Ты виноват в чем-то настолько ужасном, Арман, что я не удостою тебя даже своей ненависти».

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В тишине спальни было слышно только его неритмичное дыхание. Он обрел ее годы спустя. Но глядя на свои пустые руки, Арман понимал: Марьям, которую он только что видел, была потеряна для него еще безнадежнее, чем пять лет назад.

Она была здесь, в Монреале, но расстояние между их креслами за завтраком оказалось длиннее, чем путь от Канады до Ирака. И этот путь Арману предстояло пройти заново — если он хотел узнать, почему его личный рай стал пепелищем.

****

Вечерний Монреаль казался вымершим. Снег перестал падать - теперь он лежал неподвижным саваном, отражая мертвенно-бледный свет фонарей. В апартаментах близнецов царил полумрак, нарушаемый лишь мерным дыханием Париса за стеной — лекарства подавили боль, отправив его в глубокое, тяжелое забытье.

Майя встала с постели, чувствуя себя разбитой. Сон не принес очищения. Кожа всё еще хранила аромат масел, но внутри по-прежнему саднило. Она переоделась быстро, стараясь избавиться от образа «леди из высшего общества»: простые джинсы, объемный белый свитер тонкой вязки, в котором она казалась почти прозрачной, и мягкие оксфорды. Она не стала собирать волосы — тяжелый черный шелк рассыпался по плечам до самой талии.

Бар отеля встретил её приглушенным янтарным светом, запахом дорогого табака и старой кожи. Зал был почти пуст; метель превратила заведение в интимное, почти сакральное убежище для тех немногих, кто рискнул спуститься. Бармен с лицом, исчерченным морщинами опыта, меланхолично протирал бокал. Его взгляд был спокойным и не требующим лишних слов.

Майя замерла у стойки. Ряды бутылок за спиной бармена мерцали, как алтарь в пустом храме. Она не знала, чего хочет от алкоголя — окончательно забыться или, наоборот, почувствовать всё еще острее.

— Вино... — раздался низкий, бархатистый голос, от которого у неё внутри всё болезненно сжалось. — «Шато Марго» для мадемуазель. И двойной виски для меня. Без льда.

Арман опустился на соседний стул тяжело, всем телом, будто на его плечи давил не кашемировый джемпер, а гранитная плита. Он не смог усидеть дома или поехать в офис зная, что Майя, наконец-то, здесь - в Монреале. Несмотря на заваленные снегом дороги он сел в свой «Астон Мартин» и оказался здесь. И теперь, когда она была рядом в нескольких сантиметрах, Арман не знал что сказать. Майя тоже не проронила ни слова, впившись взглядом в глянцевую поверхность стойки.

Бармен, старый профи, уловивший вибрации этой встречи, выставил перед Арманом стакан с янтарной жидкостью. Но когда он потянулся за бокалом для вина, Майя резким, почти грубым жестом остановила его и придвинула к себе стакан с виски.

Арман едва заметно дернул уголком рта. Его голос прозвучал сухо, с отчетливой ноткой едкой горечи:

— Виски? Раньше ты морщилась даже от запаха солода. В Калифорнии научили «глушить» реальность по-взрослому?

Майя сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло, высекая из глаз непрошеные слезы, но она лишь крепче сжала стекло.

— В Калифорнии меня научили, что иногда обжигать изнутри — единственный способ не превратиться в кусок льда. — Она медленно повернула голову, и в её взгляде блеснула опасная искра. — Хотя тебе ли не знать, как эффективно работает анестезия.

Арман поморщился, его ладонь на стакане напряглась.

— Ненавижу, когда ты играешь "Себастьяна в юбке" . Этот его дешевый цинизм тебе не идет. Он всегда был плохим учителем.

Майя горько усмехнулась. Придвинувшись чуть ближе, так что он мог почувствовать аромат ее парфюма, смешанный с запахом алкоголя, она прошептала:

— Ну конечно... Теперь тебе нравятся другие типажи. Безмоглые блондинки в пайетках.

Она допила виски одним глотком и, стукнув дном стакана по дереву, кивнула бармену:

— Повторите.

Арман повернул к ней голову. Его лицо в тусклом свете бара казалось высеченным из камня, а в глазах застыла изнуренность человека, который слишком долго бежал за тенью.

— Они хотя бы честны в своей безмозглости, — отрезал он. — С ними всё ясно с первой секунды. Они не исчезают в Рождественскую ночь, оставляя после себя лишь пустоту.

— Боже мой, «честность»... Какое пафосное слово, Арман.

Она произнесла его имя с той самой интонацией, которой он бредил последние пять лет. Арману стало не по себе. Когда она звала его так — не «мсье Арман», не «дорогой старший брат», а просто по имени — вся его броня осыпалась прахом. Это имя из её уст всегда было его ахиллесовой пятой, его точкой невозврата. Он почувствовал, как в груди тупо заныла старая, наспех заштопанная рана.

Тем временем бармен подал вторую порцию. Майя взяла стакан уверенно, без тени колебания. Она осушила его, почти не морщась, и только расширенные зрачки выдавали пожар, разгорающийся у неё внутри. В баре было мертвенно тихо, музыка едва теплилась, и в этой тишине их упреки звучали как молитвы людей, потерявших всякую надежду на спасение.

Майя вскинула руку, и её пальцы, едва заметно подрагивающие, вновь указали на пустой стакан. Бармен, почуяв неладное, заколебался, переводя взгляд с хрупкой девушки в белом свитере на мужчину, чей силуэт, казалось, вытеснил из пространства стойки весь воздух.

Арман накрыл её ладонь своей. Его рука была горячей и тяжелой, как свинец.

— Решила напиться и уснуть прямо здесь? — его голос понизился до опасного рокота. — Если это твой план, Майя, то он из рук вон плох. Потому что если ты потеряешь сознание прямо за стойкой, я — как истинный джентльмен — не стану провожать тебя в номер. Я заберу тебя в неизвестном направлении и запру под замок. Пока не вытрясу правду. Пока не узнаю до последней буквы, почему ты исчезла пять лет назад.

Бармен громко откашлялся, полируя один и тот же бокал уже пятую минуту. Слова Армана прозвучали слишком веско, слишком похоже на обещание похищения, чтобы оставаться в рамках светской беседы.

Майя не отдернула руку. Напротив, она посмотрела на него сквозь пелену золотистого тумана и рассмеялась — звонко, с той самой надтреснутой ноткой, которая выдавала её отчаяние.

— О, старая добрая тирания! — она восторженно округлила глаза, продолжая свою игру в «Себастьяна в юбке». — Знаешь, когда я жила в Калифорнии, мне вечно казалось, что чего-то не хватает. Всё думала: солнце есть, океан есть, Стэнфорд под боком... чего же для счастья мало? Оказалось — твоих угроз, Арман! Твоего удушающего контроля!

Она сморщила нос — точно так же, как в детстве. Этот жест, такой родной и невыносимый, заставил сердце Армана пропустить удар. Тем временем Майя, улучив момент, когда он ослабил хватку, перехватила третий стакан, выставленный барменом секундой ранее, и осушила его залпом.

Стекло глухо ударилось о дерево. Она вновь кивнула бармену, вызывающе вскинув подбородок.

— Еще один. Пожалуйста.

Бармен потянулся к бутылке, но Арман перехватил его взгляд. В его глазах сейчас не было ни капли рыцарства — только абсолютная власть человека, привыкшего стирать препятствия в пыль.

— Если ты это сделаешь, — произнес Арман так тихо, что звук едва перекрыл шелест вентиляции, — я куплю этот отель завтра к полудню. И первым моим указом будет твоё увольнение. Без выходного пособия и малейшего шанса на рекомендации.

Бармен замер; его рука так и осталась висеть над горлышком. В тишине стало слышно, как тяжело и часто дышит Майя. Она сидела, покачиваясь на высоком стуле, её черные волосы спутанным облаком лежали на плечах, а взгляд был полон такой яростной любви и такой же глубокой ненависти, что воздух вокруг, казалось, начал плавиться.

Арман не стал ждать ответа. С болезненной усмешкой он рывком поднялся и, не давая ей опомниться, притянул Майю к себе. Его пальцы твердо легли на её талию, напоминая о том, что он никогда не умел отпускать то, что однажды назвал своим.

Бармен, мгновенно оценив ситуацию, прибавил громкость. Медленная, тягучая мелодия саксофона заполнила пустоту, создавая иллюзию, что мир за пределами этого круга света перестал существовать. Арман повел её в центр зала.

Они танцевали почти неподвижно. Майя, обычно острая на язык, теперь молчала. Алкоголь вовсю хозяйничал в её крови, окутывая сознание мягким туманом, но даже эта хмельная храбрость не помогала ей поднять взгляд. Она упрямо смотрела вниз: на свои оксфорды, на его начищенные туфли, на то, как их тени переплетаются на паркете. Она знала: стоит ей заглянуть в его глаза, и вся её калифорнийская дерзость расплавится. Она боялась просто закричать от осознания того, как невыносимо ей его не хватало.

Арману было больно. Держать её в объятиях после пяти лет пустоты — это было сродни пытке и высшему блаженству одновременно. Он чувствовал через тонкую вязку свитера жар её кожи, слышал её сбивчивое, пахнущее виски и горьким миндалем дыхание. Пять лет он пытался вытравить это ощущение, засыпая в объятиях женщин, чьих имен не хотел помнить. Он убеждал себя, что забыл изгиб её шеи и то, как она замирает, когда он оказывается слишком близко.

Он лгал себе. Каждую секунду этих пяти лет.

Вопросы жгли изнутри. Где она была? Почему Марьям? Кто помогал ей скрываться все эти годы? И самое главное — зачем она вернулась именно сейчас, к свадьбе Кристиана? Но глядя на её макушку, на рассыпавшиеся по его плечу черные волосы, Арман вдруг понял, что сейчас ему не нужны ответы. Пропасть в пять лет никуда не делась, но в этом полумраке она была здесь. В его руках. И этого осознания, горького и пьянящего, ему хватало, чтобы на несколько минут перестать ненавидеть весь мир.

Последний аккорд музыки растворился в тяжелых складках портьер, оставив их в тишине, которая была весомее любого оркестра. Майя, всё еще оставаясь в кольце его рук, медленно подняла голову. В её глазах, подернутых хмельной дымкой, блеснула та самая «гасконская» искра, которую он так ненавидел и которой втайне бредил.

— Ну что, кардинал, — выдохнула она почти в самые его губы, — экзекуция окончена? Вы довольны результатом, или мне ждать этапа в Бастилию прямо сейчас?

Арман тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри сворачивается тугой узел досады. Эта броня, этот заимствованный у Себастьяна язвительный тон — лишь попытка вернуть дистанцию там, где их тела только что свели её на нет.

— Пожалуй, будет лучше, если бармен нальет тебе еще, — Арман отпустил её талию, но ладонь всё еще жгло от тепла её тела. — Молчащая Майя нравится мне определенно больше. С ней хотя бы можно дышать в одной комнате.

Майя рассмеялась — горько и коротко. Они вернулись к стойке и заняли свои места, как два боксера, разошедшихся по углам после изматывающего раунда.

— Твое увольнение отменяется, — Майя подмигнула бармену; её движения стали чуть более размашистыми. — Налей мне еще. Сегодня платит его высокопреосвященство.

Бармен, чувствуя себя так, словно балансирует над пропастью, не решался шевельнуться. Он посмотрел на Армана, ожидая окончательного приговора. Тот скупо, почти нехотя, кивнул. Но едва хрусталь коснулся дерева стойки, как уютный полумрак прорезал чей-то звонкий, до приторности радостный голос:

— Арни! Какой сюрприз!

К ним подошла женщина, казавшаяся воплощением всего, что Майя презирала. Элегантное розовое платье, безупречная укладка и шлейф духов настолько дорогих, что их аромат мгновенно вытеснил запах виски и табака. Она подошла к Арману со спины и по-хозяйски — с той долей интимности, которая не оставляет места сомнениям, — положила руки ему на плечи.

Майя узнала её мгновенно. Даже сквозь хмельную дымку этот силуэт невозможно было спутать. Надин Дюбуа. «принцесса Монреаля» и единственная женщина, которую покойный Альфонсо считал достойной фамилии Дюмон.

Надин была живым напоминанием о том, кем Майя никогда не станет. Дочь «алмазного короля», она обладала той мягкой уверенностью, что дается лишь тем, кто с колыбели спит на шелках. В детстве Майя задыхалась от ревности, видя их рядом. Арман и Надин смотрелись как пара с обложки — два наследника империй, идеально дополняющие друг друга.

— Я только что из Амстердама, — защебетала Надин; её голос напоминал перезвон дорогого хрусталя. Она продолжала держать ладони на плечах Армана, а её пальцы в бриллиантах ласково касались его кашемирового джемпера. — Там уже по-весеннему тепло, представляешь? А в Монреале зима не намерена отступать. Я проезжала мимо, увидела твой автомобиль... узнаю его из тысячи. И решила заглянуть. Давно мы не болтали, Арни.