Дуалы Розенталь

Он аккуратно подошел к кровати и подал брату влажную ткань. Переводя взгляд на пол, Симон невольно обратил внимание на глубокий медный таз у подножия кровати. Ребекка уже успела незаметно обновить и вымыть судно, куда по кожаной трубке стекала моча. Симон помнил, как еще утром брезгливо думал о том, кто будет этим заниматься. А теперь всё было сделано, чисто, тихо и без лишних слов.

Его взгляд скользнул выше: шерстяное одеяло окутывало брата плотно и правильно, защищая от малейшего сквозняка, а камин в углу спальни был искусно разожжен и прикрыт специальной кованой перегородкой — так, чтобы тепло мягко шло по комнате, но случайные искры не могли долететь до постели и Лукка не мерз. Симону пришлось признать про себя, что в целом, Ребекка обустроила этот скорбный покой с дотошной заботой.

— Я схожу за лекарем… слишком долго уже идет. Может надо что-то подложить...? — глухо бормотал Симон и засуетился, мерея шагами комнату, потирая виски. — Я спрошу у него. И у Бекки спрошу, если она в курсе, когда он придет и говорил ли что-то на этот счет твоего комфорта когда лежишь… И если он что-то говорил... как надо делать...

— Симон, успокойся, — Лукка резко прервал его путаную речь. Парень чуть нахмурился, глядя на старшего брата. — Ты когда начинаешь так суетиться, забываешь еще больше. — Он постарался вдохнуть побольше воздуха, чтобы сказать больше, — помнишь наш последний экзамен в Империи? Ты так хотел быть первым... но в итоге сломал перо от бешеного нажима. Выбился из колеи... переписывая со психу... абсолютно верное решение.

— Да… ты прав. Я просто… — Симон бессильно опустил плечи, присел на жесткий стул у кровати и уставился в пол.

Лукка, пожалуй, был единственным человеком во всем мире, кто мог видеть эту изнанку его характера. Видеть, как с его гениального ума слетает вся спесь, и Симон, щелкающий сложнейшие задачки по финансам, как орехи, пасует перед простыми, но лично для него неподъемными бытовыми вещами.

— Я просто… загнался, — тихо признался Симон, сцепив пальцы в замок. — Больше, чем мог себе позволить.

Лукка понимающе промолчал, бережно сжимая в ладони влажное полотенце, а затем перевел тему:

— Кто такой этот Берт?

— Это… ну, тот самый парень, который привел тебя домой после... после всего, — Симон поднял голову и посмотрел на брата, подбирая слова. — Слегка эксцентричный богач из центра.

— Ты… что он хотел? — Лукка нахмурился, тщетно пытаясь восстановить события того дня.

Он почти ничего не помнил о том, как брел от здания кандзиров. Это воспоминание застряло в памяти одной большой, черной, физически и морально тяжелой вспышкой. Лукка помнил лишь, как у него спросили домашний адрес, а потом — обрывки: Симон крепко держит его за плечи, а пьяный лекарь бешено орет на весь дом, чтобы старший брат держал еще сильнее, иначе парень изойдет кровью. И самое четкое, осознанное воспоминание — как он впервые очнулся уже вечером, когда всё было кончено.

— Просил помощи? Денег? — Лукка тревожно заглянул брату в глаза.

— Нет, — Симон соединил пальцы в замок, медленно провел ими от лба по волосам и оставил ладони на затылке. — Он вроде даже неплохой парень оказался. Знаешь, у тебя всегда был этот редкий талант — притягивать хороших людей и качественные знакомства на свою сторону. Каким-то чудом.

Лукка слабо, чуть слышно рассмеялся, но тут же осекся, почувствовав, как внизу живота разливается едкое жжение, а мочевой пузырь начинает ощутимо и тяжело давить.

— Это не я притягивал, Симон, — выдохнул он, пережидая спазм. — Просто... тебе самому нужно быть менее критичным.

— Ой, да ладно тебе! — Симон резко и чуть гордо повернул голову. — Если я и критиковал кого-то, то только когда человек откровенно косячил в отчетах. И мне просто нужно было сразу указать на ошибку, чтобы до него дошло с первого же раза. Хм.

— Симоно-о-он… , — Лукка слабо улыбнулся. — Признай... что ты просто вредный. Но Берта ты пустил... к нам.

— Не мог отказать, он чересчур дружелюбен, Лукка. Я таких людей, кроме тебя, вообще в жизни не видел, — Симон снова посерьезнел. — Из-за этого я сначала даже засомневался, подумал, что он какой-то мутный тип или притворяется. А пришел он за обычной консультацией. Хочет легально сберечь свои капиталы от этих тупых, грабительских поборов северян. Не желает сдавать золото в их банк. Вот и решил спросить совета у меня.

— Неплохо он так консультанта выбрал, — Лукка уважительно качнул головой.

— Я тоже сначала подумал, что это слишком удачное совпадение, но черт его знает… — Симон оборвал фразу на полуслове. Он внезапно заметил, как Лукка стремительно побледнел, а его губы посинели. — Ты… что такое?! Что случилось? Где… где болит?!

— Мне… мне просто невыносимо хочется в туалет, Симон… — Лукка судорожно сжал пальцами простыню. — И этот шланг, или как его там… Я не понимаю, что делать. Живот распирает.

Симон мгновенно вскочил со стула и испуганно заглянул под кровать. Медный таз стоял на прежнем месте. Но Симона словно током ударило: он осознал, что когда пришел дно таза было сухим и эти несколько минут, пока он здесь, из-под простынного каркаса не доносится этого привычного, мерного звука «дзинь». Канал забился, и моча перестала выходить, скапливаясь внутри раненого тела.

— Ребекка! — Симон просто вылетел из спальни, буквально перепрыгивая через три ступени и с грохотом пролетая лестничные пролеты. — Ребекка, черт, где она?!

Он ураганом ворвался на кухню в ту самую секунду, когда девушка только-только выключила плиту и накрыла кастрюлю с супом тяжелой крышкой.

— Ты что снова сделала?! — Симон, находясь в состоянии чистой, первобытной панической атаки, мертвой хваткой схватил её за хрупкие плечи и с силой встряхнул. Ладони дрожали, лицо перекосило от ужаса. — Как… как ты, черт возьми, порядок там наводила?! Что с трубкой?! Лукка… он же сейчас просто умрет! Из-за тебя! — Симон стал багровым от подступившей к горлу паники, в глазах помутилось. — Ей-богу, если с ним что-то случится, я тебя прямо здесь прибью!

В следующее мгновение по полумраку кухни разнесся хлесткий, оглушительный хлопок. Симон с размаху получил от неё тяжелую пощечину. Кожа на его щеке мгновенно вспыхнула багровым.

Ребекка дошла до предела, она смертельно устала от его вечных беспочвенных обвинений, была дико зла и глубоко обижена. Резким, яростным движением вырвавшись из его ослабевшей от шока хватки, она быстрыми, четкими шагами подошла к настенной аптечке. Девушка рванула на себя стеклянную дверцу, достала длинный стеклянный шприц, затем из нижней тумбочки выхватила чистую мерную чашку. Точным, заученным движением она насыпала туда горсть крупной соли и положила сверху серебряную мешалку — чистая дистиллированная вода для раствора уже стояла в кувшине на третьем этаже.

— Я ударю тебя еще раз, Симон, если ты хоть пальцем меня снова тронешь. Достал уже! — она обернулась и обожгла его таким лютым, злым взглядом, что банкир невольно сделал шаг назад.

Сгрузив все инструменты на плоский металлический поднос, который жалобно звякнул, Ребекка стремительно пошла к выходу из кухни. Она почти бежала вверх по лестнице, на ходу соображая, как именно нужно промывать серебряную канюлю от забивших её кровяных сгустков — лекарь вчера подробно объяснял ей эту процедуру на случай экстренного застоя. Симон, тяжело и хрипло дыша, бросился следом за ней.

Ребекка стремительно подошла к постели. Её движения были четкими, хотя сердце колотилось в самые ребра.

— Тихо, тихо, милый… Сейчас станет легче, сейчас, потерпи, — зашептала она, стараясь, чтобы её голос звучал максимально спокойно и уверенно.

Ласково коснувшись бледной щеки Лукки, она плавно, но быстро сняла легкую ткань с обруча и убрала медицинскую палатку в сторону, полностью обнажая паховую зону. Лукка инстинктивно дернулся, пытаясь опустить подбородок и посмотреть вниз.

— Смотри не на меня, а наверх, ладно? В потолок смотри, Лукка. Дыши глубже, — твердо приказала она.

Ей самой было невыносимо, до тошноты тяжело видеть эти бинты и торчащий металл. Но Бекка за секунду выстроила внутри себя глухую каменную стену, на кону стояла жизнь её мужчины. Нужно было просто в точности повторить то, что показывал ей лекарь.

В этот момент в спальню, тяжело дыша, влетел Симон. Он выглядел бледным как полотно.

— Быстро подай мне воду со стола! — крикнула ему Ребекка, резко придвигая жесткий стул вплотную к матрасу. На стул она водрузила металлический поднос со шприцем. — Живее, Симон! И не вздумай даже каплю разлить, у нас нет времени бегать вниз!

— Л-ладно… — Симона буквально трясло от первобытного страха.

Вся его спесь и ледяная выдержка окончательно испарились, он схватил тяжелый хрустальный графин обеими руками, словно это было величайшее сокровище на земле, и, едва дыша, донес его до девушки.

— Налей сюда, — Ребекка подставила мерный стакан с солью. — Ровно до середины. И попробуй только пролить больше, до запасов соли в кладовой тоже далеко идти. Живее давай!

Симон, сцепив зубы, налил воду ровно до серебряной отметки. На лбу у него выступил крупный пот, и он замер рядом, превратившись в безмолвную тень.

— Лукка, взгляд в потолок, — еще раз повторила Бекка, быстро размешивая кристаллы соли серебряной ложкой, пока они полностью не растворились в теплой воде. — Дыши через нос. Равномерно.

Она взяла массивный стеклянный шприц, опустила иглу в стакан и плавно потянула поршень на себя, набирая прозрачный солевой раствор. Воздуха внутри не осталось — она аккуратно щелкнула по стеклу ногтем, выбив крошечный пузырек.

Промывание канюли при задержке мочи требует точности и аккуратности. Если ввести раствор слишком быстро или под сильным давлением, можно повредить воспаленные стенки мочевого пузыря, а если пережать трубку — раствор уйдет в открытую рану, вызвав сильнейший воспалительный процесс. Ребекка опустилась на колени у самого края матраса. Одной рукой, она легонько придержала основание серебряной канюли, глубоко уходящей в паховый рубец Лукки. Парень при этом прикосновении судорожно сжал челюсти, а пальцы мертвой хваткой впились в матрас.

Второй рукой Бекка осторожно отсоединила гибкий шланг от серебряного переходника и из отверстия трубки тут же показался густой, запекшийся бордовый сгусток крови. Именно он, словно плотная пробка, наглухо заблокировал отток жидкости.

Действуя без промедления, Ребекка плотно приставила носик шприца к открытому устью серебряной канюли.

— Держи его за плечи, Симон. Мягко, но чтобы не дернулся, — тихо скомандовала она и тот тут же навалился сверху, фиксируя грудь брата.

Бекка начала медленно, с по-милиметру начала давить на поршень. Теплый солевой раствор плавно пошел внутрь канюли, разжижая и разбивая кровяной тромб. Лукка глухо, страшно застонал сквозь сомкнутые зубы, его тело под одеялом натянулось как струна, а на шее вздулись толстые вены.

Из глубины раны, преодолевая сопротивление, послышался тихий, свистящий звук. Ребекка не останавливалась, удерживая ровное, мягкое давление, наконец поршень шприца внезапно пошел легко и свободно и пробка была пробита. Бекка резко отдернула шприц назад, быстро подставив попавшийся под руку стакан с солью. В ту же секунду из серебряной трубочки под давлением хлынула скопившаяся темная жидкость, смешанная с хлопьями раствора и остатками размытого сгустка. Девушка ловким, заученным движением мгновенно вернула кожаный шланг на место.

Конец трубки, опущенный в медный таз на полу, глухо задрожал. И через мгновение по комнате снова разнесся тот самый, долгожданный, мерный и спасительный звук: дзинь… дзинь… дзинь… Живот Лукки заметно опал, парень судорожно, со свистом выдохнул, его голова бессильно упала назад на плоскую подушку, а веки тяжело прикрылись от нахлынувшего чувства дикого физического облегчения. Напряжение, сковавшее его тело, наконец-то отпустило.

Ребекка обессиленно откинулась назад, садясь прямо на пятки прямо на полу у кровати. Её руки, только что действовавшие как у заправского хирурга, теперь крупно, неудержимо задрожали. Но она быстро поднялась и шумно выдохнула. Быстрыми движениями собрала все использованные инструменты на металлический поднос, она ласково склонилась над постелью:

— Всё хорошо, ты такой молодец, милый… Там просто небольшой сгусток был, ничего страшного.

Она нежно провела внешней стороной ладони по его бледной, влажной от пота щеке. Лукка слабо приподнял голову и с безмерной благодарностью поцелова её пальцы.

— Спасибо, Бек… Ужасно неприятно было, — хрипло прошептал он, ловя ртом воздух. — Ты когда только всему этому научиться успела?

— Да я просто очень внимательно слушала всё, что говорил лекарь, — Бекка мягко улыбнулась, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Потом он все эти инструкции подробно записал на листе, а я их просто наизусть выучила за один вечер. Прости меня, пожалуйста, что так поздно среагировала, надо было раньше проверить… Ты долго не кушал, а я там как раз приготовила легкий суп из овощей. Принесу тебе горячую тарелку.

При этом она демонстративно, жестко игнорировала застывшего у кровати Симона, будто его вообще не было в спальне. Нехотя высвободив ладонь из пальцев Лукки, Бекка подхватила звенящий поднос и быстрым шагом спустилась вниз, на первый этаж.

— Симон… Ты чего завис-то? — слабо позвал младший брат, прерывая затянувшееся молчание.

— Что?.. — Симон вздрогнул, словно от толчка.

У него только-только перестало бешено выпрыгивать из груди сердце и унималась паническая атака. Оглядевшись, он с опозданием заметил, что Ребекка уже вышла из комнаты. Его щека, получившая пощечину, всё еще горела и глубок внутри у Розенталя-старшего произошел сильный, тектонический сдвиг — Ребекка только что спасла его брату жизнь, пока он сам парализованно задыхался от страха.

— Я… сейчас, Лукка. Я мигом, — глухо бросил Симон.

Он быстро, почти не глядя, поставил хрустальный графин обратно на туалетный столик и со всех ног побежал вниз по лестнице вслед за Ребеккой, намереваясь перехватить её на кухне.

Когда Симон тяжело, запыхавшись, влетел на кухню, Бекка уже вовсю собирала поднос для Лукки. На деревянное основание она бережно постелила чистую цветную тканевую салфетку, поверх установила подставку для горячего, а на неё — красивую, эмалевую белую чашку с приятно пахнущим, золотистым овощным бульоном. Ножом она заранее аккуратно разделила мягкие овощи, чтобы они не плавали крупными кусками, а легко помещались в ложку по одному.

— Ты можешь просто оставить меня в покое? — негромко, но до предела сухо спросила она, даже не повернув головы в сторону Симона. — Хотя бы сегодня. Обед на плите готов. Там в кастрюле еще тушеная картошка, просто положи себе в тарелку и съешь. Хлеб на деревянном блюде, как обычно, в шкафу масло. Чай в заварнике, только подогрей воду. Всё.

— Ребекка, послушай… — Симон сделал шаг вперед, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его щека, горевшая после пощечины, до сих пор саднила.

— Симон, — она резко выпрямилась и наконец повернулась к нему, насквозь прожигая ледяным, монолитным взглядом. — Мне абсолютно, глубоко всё равно на то, что ты сейчас собираешься мне сказать.

Пусть в этом опустевшем из-за войны особняке она временно взяла на себя тяжелую роль кухарки и сиделки, пусть ради приличия и безопасности семьи она терпела его дикие выходки при господине Берте — с Ребеккой ди Нойтресс никому и никогда не было дозволено обращаться как с грязью. Она была морально готова наступить любому человеку на горло ровно столько раз, сколько тот посмеет её незаслуженно обидеть. А таких безумцев в её жизни всегда находилось мало. Но Симон сегодня просто перешел все мыслимые границы, которые она строила.

— В смысле? — Симон растерянно моргнул, его хваленая министерская броня окончательно пошла трещинами перед её твердостью. — Я… я вообще-то хотел перед тобой извиниться. По-человечески.

— Да мне плевать, — Ребекка процедила это обжигающе холодным тоном, резко и тихо, так, чтобы её голос ни в коем случае не долетел до третьего этажа и Лукка не заволновался.

Она сделала шаг вперед, нависая над Симоном всем своим хрупким, но внезапно ставшим стальным телом.

— Ты взял себе за правило и моду обвинять меня в том, к чему я вообще не причастна. Это первое. Второе: ты, такой весь из себя благоговерный, смеешь унижать и выставлять дурой благородную даму перед едва знакомым тебе человеком? Ты что о себе возомнил вообще, Симон? Ты, человек, который за просто так швыряет мне в лицо самые обидные, мерзкие вещи, серьезно думаешь, что если я женщина, я буду всё это молча терпеть, м?

Она подошла к нему почти вплотную. Симон, который был выше её на целую голову, под этим взглядом невольно замер.

— Мне противен один только факт, — Ребекка заговорила еще тише, и в её голосе прорезалось глубокое, искреннее отвращение, — что ты и Лукка — это, по сути, одна кровь. То, что вы родные братья… И при этом ты настолько по своему уродливому характеру хуже его. Ты и мизинца его не стоишь, Симон.

Она резко отвернулась, давая понять, что этот разговор для неё исчерпан, и потянулась к металлическому подносу, на котором исходил паром идеальный, бережно приготовленный для больного бульон.

— А я сказал, что хочу извиниться, поэтому подожди одну минуту, — Симон не стал отступать. — Пожалуйста.

Ребекка замерла и чуть развернулась к нему лицом, продолжая крепко и уверенно держать в руках тяжелый металлический поднос. В её глазах всё еще стоял холод, но она была готова все таки выслушать.

— Я это делаю из благодарности, потому что мне бесконечно дорог мой брат, — Симон сглотнул, заставив себя смотреть ей прямо в глаза, как бы тяжело это ни было. — Я… я ни в коем случае не хотел причинить тебе тут вред на кухне. И более того, я не тот человек, кто бы когда-либо посмел тронуть леди. Твоя забота о Лукке буквально спасает его жизнь прямо сейчас. Так как мне… — он едва выдавил из себя эти слова, чувствуя, как трещит по швам его гордость, — мне совершенно не дается и быт и уход.

Симон сделал глубокий, прерывистый вдох. Это взрослое, предельно честное признание собственной слабости далось тяжелее всего сейчас:

— Но… мне сейчас правда очень, очень трудно, Ребекка. Я остался один на один с этой войной и крахом. И я… я просто не знаю, как смогу дальше быть без Лукки. Без моего нормального, здорового брата.

В полумраке кухни воцарилась короткая, но уже совсем другая пауза. Лед в глазах Ребекки медленно растаял, уступив место тяжелому, чисто человеческому пониманию. Каким бы невыносимым сухарем ни был Симон, они оба сейчас сидели в одной тонущей лодке.

— Принято. Хорошо, что ты смог это сказать, — Бекка полностью повернулась к нему, а напряжение в её плечах наконец спало. — Всегда лучше честно сказать о том, что тебе тяжело и страшно, чем продолжать делать вид, что всё нормально, и бросаться на людей. Прости меня за пощечину на кухне, — она скользнула взглядом по его покрасневшей щеке, — но не пугай меня больше так. Никогда.

Она больше не добавила ни слова, вышла из кухни и со спокойным, размеренным стуком каблуков ушла по лестнице на третий этаж, неся Лукке его горячий овощной бульон. Симон остался стоять посреди пустой кухни один. Бешеная паника и глухая ярость наконец-то полностью оставили его, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую усталость. Он посмотрел на плиту, где под крышкой его ждал обед, и впервые за весь этот бесконечный день смог выдохнуть полной грудью.

Симон молча взял тяжелую фаянсовую тарелку, наложил себе тушеной картошки, оторвал кусок свежего хлеба и достал из шкафа масло, которое так аккуратно припрятала Ребекка. Он сел за грубый деревянный стол, за которым раньше в этом роскошном особняке обедала только прислуга, и принялся механически жевать. Признавать свою слабость перед кем-то было тошно, но в то же время, где-то в самой глубине души, Симону действительно стало чуточку легче от того, что эти слова наконец были произнесены вслух. Но это признание, ни на йоту не отменяло того глухого факта, что он до зубовного скрежета оставался зол на Ребекку.

Симон вообще не знал, прощают ли подобные вещи в реальной жизни. Он не понимал, как со всем этим справляться, так как оказался абсолютно не готов ко всему, что сейчас происходило с Дагартой и его семьей. Ведь до войны он всё безупречно рассчитал, точно знал: для чего живет, что делает, какие к нему предъявляются требования, где он работает и где будет жить через десять лет. В его закрытом, холодном мире мало кто имел значение, кроме людей в его семье. А теперь он с ужасом осознавал, что вся его семья — это один только тающий на глазах Лукка. И как они будут существовать дальше, на какие шиши и в каком статусе, Симон в корне не понимал… И самое страшное, что точно так же сейчас жили абсолютно все вокруг.

Он быстро, почти не чувствуя вкуса, доел остывающую картошку. И ровно в тот момент, когда он проглатывал последний кусок, в парадную дверь снова настойчиво постучали.

— Да что блин еще такое… — Симон резко вскочил из-за стола. Раздражение снова обожгло нервы. — Уже вечер, черт возьми, сидите дома!

Он быстрыми шагами вышел в холл и распахнул створку. К огромному облегчению на крыльце стоял домашний лекарь. Врач выглядел изможденным, осунувшимся и пугающе бледным, но он был полностью, абсолютно трезв.

— Вечер добрый, господин Розенталь, — тихо сказал он, поправляя воротник потертого пальто. — Я всё-таки добрался до вас сегодня. Можно пройти?

Симон, едва дожевывая застрявший в горле хлеб, покорно отступил назад:

— Вы… да. Конечно, заходите. Ему вроде как лучше.

В этот момент с деревянного балкончика галереи третьего этажа бесшумно выглянула Ребекка. Услышав голоса, она посмотрела вниз:

— Ох, добрый вечер! Поднимайтесь, пожалуйста, мы вас очень ждали.

Симон решил просто остаться внизу. Подниматься снова в спальню и переживать этот медицинский ад у него не было никаких моральных сил. Он лишь коротко кивнул лекарю, закрыл дверь на засов и негромко бросил ему в спину:

— Будете уходить — позовите, пожалуйста. Я буду на кухне.

Тяжелые, шаркающие шаги лекаря послышались на лестнице минут через двадцать. Он вошел на кухню, устало отдуваясь, и тяжело опустился на деревянный стул напротив Симона:

— Ну что, господин Розенталь, — негромко начал он, уперев локти в стол. — Давайте говорить на чистоту. Парень ваш сегодня едва к праотцам не отправился. Если бы леди Ребекка не пробила эту чертову кровяную пробку соляным раствором, к текущему моменту у него бы начался бы разрыв мочевого пузыря или страшное заражение тазовой клетчатки. Вы бы его потеряли.

Симон замер, сжав кулаки на коленях. Сердце снова глухо стукнуло в ребра.

— Он… он выживет после этого кризиса? — едва выдавил он, глядя на осунувшееся лицо врача. — Вы же профи. Скажите прямо.

— Прямо? — лекарь горько и сухо усмехнулся. — Шок первых трех дней мы миновали, рана чистая, антонова огня и гнили внутри нет, деготь с медом делают свое дело. Кризис с канюлей леди Нойтресс купировала блестяще. Если продолжится всё так в ближайшие десять дней и мы удержим его от инфекции и рана продолжит затягиваться вторичным натяжением — он будет жить. Но… — врач подался вперед, и его голос упал до сурового шепота. — Для этого мне нужны лекарства. Настоящие имперские медикаменты, а не дедовские мази из смолы.

Врач залез во внутренний карман потертого пальто и вытащил клочок бумаги, на котором химическим карандашом были набросаны названия.

— Мне жизненно необходим чистый медицинский спирт. Промывать трубки, протирать ему затекшую спину от пролежней и дезинфицировать канюлю при каждом шевелении. И нужны порошки белого стрептоцида или хотя бы качественный опийный раствор — лихорадка утихла, но сейчас начнется зуд и жгучая, дергающая боль. Парень от нее спать не сможет, начнет метаться в постели, а ему категорически нельзя шевелить тазом.

Лекарь постучал пальцем по бумажке и хмуро посмотрел на Симона через стол:

— В аптеках нашего квартала — шаром покати, всё реквизировано северянами. Спирт у кандзиров только на военных складах. Достанете это в ближайшие двое суток — я гарантирую, что Лукка встанет на ноги через полтора месяца. Не достанете… любая случайная соринка в уретре устроит ему новый застой, и в следующий раз шприц с солью уже не поможет. Я сделал все возможные запросы, но никто ничем помочь не может. У вас может быть получится найти дефицит в оккупированном городе?

Симон медленно взял листок, разглядывая кривые строчки. Чистый спирт и имперские порошки сейчас ценились на вес золота, и легально купить их в городе было невозможно. В его голове мгновенно вспыхнули недавние слова о «донах» мафии, которые держали весь черный рынок Дагарты.

— Я достану, — твердо, без тени сомнения ответил Симон. — Всё что угодно, чтобы его спасти. Будете чай? — он сказал это исключительно из вежливости и ни с кем и ничем своим делиться не хотел.