Станция, которой нет

— То есть?

— Возвращаться вовремя.

Она поднялась.

— И не оставайтесь там, где вам покажется легче. Легче — это у них главный товар.

За окном поле начало редеть. Появились деревья. Сначала по одному, потом целыми тёмными группами. Между ними мелькали огни. Низкие, жёлтые, не похожие на городские. Поезд замедлялся.

Лампы в вагоне мигнули ещё раз. Из динамика под потолком раздалось шипение. Потом голос. Не тот вокзальный женский, а другой — мужской, глухой, будто говорил человек, закрытый в шкафу.

— Уважаемые пассажиры. Через пять минут прибытие на станцию Остался. Стоянка сорок минут. Пассажирам направления «До себя» просьба не забывать личные вещи и чужие оправдания.

Аля тихо сказала:

— Ну всё, началось.

Геннадий Аркадьевич вскочил.

— Я никуда не выйду.

— Так не выходите, — сказал Лёха. — Кто вас тянет?

— Это провокация.

— Конечно. Просто очень хорошо организованная.

Тамара Игоревна достала из сумки салфетку и стала вытирать контейнер, который и так был чистый. Виктор Петрович положил ладонь на футляр. Никита Сергеевич снова достал блокнот, но теперь не писал, а просто держал его, как щит.

Михаил смотрел в окно.

Поле закончилось. За ним появились дачные домики, гаражи, низкая платформа, одинокий фонарь, старый синий павильон с облупленной краской. На вывеске крупными белыми буквами было написано:

ОСТАЛСЯ

Поезд тормозил медленно, с длинным металлическим вздохом. За окном, на пустой платформе, стоял мальчик лет семи в синей куртке и смешной шапке с помпоном. Он держал за руку женщину. Женщина была молодая, с тёмными волосами, в дешёвом пуховике, с уставшим красивым лицом.

Лена.

Не сегодняшняя. Не та Лена, которая писала про документы из машины. А Лена из той жизни, где они ещё снимали первую квартиру, спорили из-за стирального порошка, ели макароны с сосисками и думали, что бедность — это временная болезнь молодых.

Мальчик рядом с ней повернулся к вагону.

У него были глаза Артёма.

Михаил встал так резко, что ударился плечом о край полки.

Лёха посмотрел на него.

— Твоя?

Михаил не ответил.

Поезд остановился.

Двери открылись.

Глава 3. Станция Остался

Михаил всегда думал, что если невозможное всё-таки случится, у него будет больше внутреннего благородства. Ну хотя бы минимальный набор: прямой взгляд, спокойный голос, умение не споткнуться на первой же ступеньке. В кино люди выходили навстречу судьбе красиво. Пальто развевалось, музыка поднималась, лицо становилось немного крупнее самой жизни. У Михаила пальто не было. Была куртка, аптечный пакет и плечо, которым он только что врезался в полку. Поэтому навстречу судьбе он вышел, держась за поручень обеими руками, как человек, которому не хватало не смысла жизни, а нормального вестибулярного аппарата.

Платформа оказалась низкой. Пришлось почти прыгать. Он неловко приземлился на мокрый бетон, и в левом колене что-то хрустнуло с таким звуком, будто организм решил тоже высказаться. За спиной в дверях вагона стояла Варвара Семёновна.

— Сорок минут, Рябинин, — сказала она. — Не начинайте там новую ипотеку.

— А если я не вернусь?

— Тогда бельё за вами не числится. Вы его ещё не получили.

— Это всё, что вас волнует?

— Нет. Ещё чтобы вы не делали вид, что вас никто не предупреждал.

Дверь за ней осталась открытой. Из вагона пахло чаем, курицей и человеческим страхом. Лёха-Пельмень высунулся из-за плеча проводницы.

— Мишаня, если там будет киоск, возьми воды. Газированной. Только не эту вашу лечебную, от которой язык грустит.

— Ты серьёзно?

— Нет, но мне спокойнее, когда я даю поручения.

Аля стояла чуть дальше в проходе. В руках у неё был телефон. Экран не светился.

— Не тупи, — сказала она.

— Спасибо за поддержку.

— Это не поддержка. Это инструкция.

Двери не закрылись. Поезд стоял и дышал паром. Странное дело: он выглядел сейчас совершенно обычным. Никакого сияния, никакой музыки, никакой мистической дрожи. Просто состав на маленькой платформе, усталый металл, жёлтые окна, в которых сидели люди, неудачно купившие билеты в собственные проблемы.

Михаил повернулся к платформе.

Лена всё ещё стояла у фонаря. Молодая Лена. Другая Лена. Та, у которой под глазами ещё не было этой тонкой усталости от многолетнего брака с человеком, который всё время «разбирался». Волосы собраны в хвост, из-под шапки выбилась прядь, нос красный от холода. На ней был дешёвый пуховик, который они покупали на распродаже в торговом центре, где тогда ещё работал фонтан и продавали ужасный кофе в бумажных стаканах. Михаил помнил этот пуховик. Или думал, что помнил. Синий, с чуть блестящей тканью. Она его ненавидела, потому что в нём «плечи как у охранника». Он говорил, что зато тепло. Они тогда ещё умели спорить без последней капли яда.

Рядом с ней стоял мальчик. Синяя куртка, шапка с помпоном, варежки на резинке. Артём. Маленький Артём. Такой, у которого щёки ещё круглые, рот всё время чуть приоткрыт, а глаза смотрят на тебя не как на задолженность, а как на человека, который может поднять на плечи.

— Пап! — крикнул мальчик.

Михаил не сразу понял, что это ему. Слово ударило в грудь не красиво, а почти физически. Как мяч, который в детстве прилетает тебе в живот, и ты стоишь, пытаешься сделать вид, что не больно, хотя внутри всё сложилось пополам.

Мальчик отпустил Ленину руку и побежал к нему. Не очень быстро, потому что платформа была скользкая, а дети в зимней одежде бегают как маленькие космонавты на задании. Михаил успел только присесть. Артём врезался в него всем телом, обхватил за шею, ткнулся холодным носом в щёку.

— Ты приехал! — сказал он.

— Да, — сказал Михаил.

Голос вышел чужой. Сухой, ломкий. Как будто им давно не пользовались по назначению.

— А мы думали, ты опоздаешь.

Лена подошла ближе. Посмотрела на Михаила внимательно. Не испуганно. Не странно. Так, как жена смотрит на мужа, который опять где-то задержался и теперь, конечно, будет изображать жертву обстоятельств.

— Ты где был? — спросила она. — Я тебе звонила.

Михаил машинально полез в карман за телефоном. Телефон был там. Чёрный, современный, с треснувшим стеклом. Не из этой версии. На экране — нет связи, нет времени, только мутное отражение его лица.

— Телефон сел, — сказал он первое, что пришло в голову.

— Очень неожиданно, — сказала Лена.

И вот это было так по-настоящему, что у Михаила внутри что-то дрогнуло. Не «о боже, это моя альтернативная жизнь», не «я попал в прошлое», а обычное семейное раздражение. Слегка подмороженное, знакомое, с маленькой ложкой старой обиды. От него сразу стало и теплее, и хуже.

— Мы замёрзли, — сказала Лена. — Артём уже весь мозг вынес.

— Я не выносил, — сказал Артём, не отпуская Михаила. — Я просто спрашивал.

— Ты спрашивал каждые сорок секунд.

— Потому что папа обещал.

Михаил сглотнул.

— Я обещал?

Артём отстранился и посмотрел на него с удивлением.

— Ну да. Что мы поедем домой вместе. И ты мне покажешь, как поезд отцепляют.

— А.

— Ты что, забыл?

Можно было бы соврать. Взрослые часто врут детям с лёгкостью, которую потом называют заботой. «Нет, конечно, не забыл». «Просто проверяю». «Я помню». В семейной жизни есть целый склад таких мелких упаковочных материалов, которыми оборачивают собственную невнимательность. Михаил открыл рот, но Лена его опередила:

— Он не забыл. Он устал. Пойдёмте уже, автобус через шесть минут.

— Какой автобус? — спросил Михаил.

Лена посмотрела на него ещё внимательнее.

— Домой, Миш. Ты точно нормально?

— Да. Просто… голова.

— Давление?

— Наверное.

— Таблетки взял?

Он машинально поднял аптечный пакет. Лена скользнула по нему взглядом.

— Слава богу. Хоть что-то.

Слова были обычные, но в них уже лежала та маленькая супружеская бухгалтерия, где годами копятся не вынесенный мусор, забытые обещания, поздние возвращения, недосказанные фразы, таблетки, которые один взрослый человек должен был положить себе в карман без напоминания другого взрослого человека. Михаил вдруг увидел, что эта Лена тоже устала. Не так, как его нынешняя, не до холодной вежливости. Ещё нет. Но уже начала.

Они пошли по платформе. Артём держал Михаила за руку. Тёплая маленькая ладонь в варежке. Варежка была мокрая. Михаил чувствовал влажную шерсть через кожу и почему-то боялся шевельнуть пальцами. Казалось, если сожмёт сильнее, всё исчезнет. Если слабее — тоже.

На вывеске станции крупными буквами было написано: ОСТАЛСЯ. Под ней висело расписание. Бумажное, старое, под стеклом. Время прибытия поездов было заменено словами. Михаил успел прочитать несколько строк, пока они проходили мимо.

Не рискнул — ежедневно.

Промолчал — по нечётным.

Смирился — без остановок.

Потом — отменён.

— Что это? — спросил он.

Лена даже не посмотрела.

— Что?

— Расписание.

— Миш, ну какое расписание? Ты сейчас правда будешь читать расписание?

— Там странное написано.

— Там всегда странное написано. Это же пригородная станция. Здесь даже туалет работает по настроению.

Артём засмеялся. Михаил посмотрел на него и чуть не остановился. Смех маленького Артёма был не похож на нынешний смех сына, который он слышал редко и обычно не в свой адрес. Этот смех был лёгким, доверчивым, с маленьким всхлипом в конце. Михаил помнил его. Нет, не помнил. Он сейчас понял, что почти забыл. Не полностью, но так, как забывают запах старой квартиры: узнаешь только когда снова в него входишь.

Автобус ждал у выхода со станции. Маленький, жёлтый, с грязными боками. Внутри пахло бензином, мокрой одеждой и печкой, которая жарила без всякой меры, как будто пыталась искупить грехи муниципального транспорта. Они сели на заднее сиденье. Артём сразу забрался к окну, нарисовал пальцем на запотевшем стекле кривой поезд и подписал: «ПАПА». Буква «Я» была в другую сторону.

— Красиво, — сказал Михаил.

— Это ты, — сказал Артём.

— Я похож на поезд?

— Ну да. Ты всё время куда-то едешь.

Лена посмотрела в окно. Ничего не сказала.

Автобус тронулся. За окнами поплыли дома. Сначала дачные, потом пятиэтажки, потом маленькие магазины с вывесками, которые Михаил не узнавал и одновременно будто видел всю жизнь. «Продукты 24», хотя было очевидно, что после десяти там никого не добудишь даже с пожаром. «Ремонт обуви». «Цветы у Нины». Аптека с зелёным крестом. Остановка «Поликлиника». Дворы, где снег у подъездов был чёрным от машин, а детские площадки выглядели так, будто детство в этом районе проходило испытательный срок.

— На работе опять задержали? — спросила Лена.

— На работе?

— Нет, в цирке. Конечно, на работе.

— Да. Задержали.

— Зарплату дали?

Вопрос был короткий. И это тоже было больно. Не «как день?», не «ты ел?», не «что случилось?». Зарплату дали. Он вдруг понял, что в этой версии они живут не в катастрофе, а в хронической усталости. Такая жизнь не взрывается. Она капает. Месяц за месяцем. Чек за чеком. Детский сад, школа, секция, коммуналка, куртка ребёнку, сапоги Лене, зубной врач, сломанный кран, «может, в этом году не поедем к морю», «ничего, зато вместе». Сначала это звучит как любовь. Потом иногда как приговор.

— Дали, — сказал Михаил.

— Всю?

Он не знал.

— Почти.

Лена усмехнулась.

— Почти — это уже наш семейный бренд.

— Лен.

— Что?

— Ничего.

Она устало потерла переносицу.

— Не начинай. Я не ругаюсь. Просто надо понимать. За квартиру завтра. За английский Артёма в пятницу. И твоя мама звонила, просила купить ей таблетки. Я сказала, что заедем в выходные.

Мама.

Слово встало между ними в тесном автобусе, как ещё один пассажир.

— Она жива? — спросил Михаил.

Лена повернулась к нему.

— Кто?

— Мама.

— Миш, ты меня пугаешь.

— Нет, я… я имел в виду, как она?

— Нормально. Давление скачет. Ты же с ней вчера разговаривал.

— Да.

— Что «да»?

— Разговаривал.

— И?

— Ничего. Она… просила таблетки.

Лена смотрела на него уже без раздражения. С тревогой. Это было хуже. Раздражение хотя бы оставляло человеку право быть идиотом. Тревога сразу делала его больным.

— Ты точно в порядке?

— Да.

— У тебя лицо странное.

— У меня лицо давно странное.

— Не шути так.

Он хотел сказать: «Я видел тебя старше. Ты ушла от меня. Мы продали машину. Артём пишет мне как соседу сверху. Мама умерла, а я не успел». Но автобус дёрнулся на яме, Артём рассмеялся, кто-то впереди выругался, а кондукторша крикнула: «Передаём за проезд, не делаем вид, что у всех бесплатная экскурсия». Мир был слишком плотный для таких признаний.

Михаил достал кошелёк. В нём были его нынешние карты, немного наличных, старая фотография Артёма из детского сада, которую он зачем-то носил, хотя давно не смотрел. На фотографии Артём был в костюме гриба. Гриб получился недовольный. Михаил тогда опоздал на утренник. Приехал к концу. Лена сказала: «Ничего, он не заметил». Но Артём заметил. Дети вообще замечают всё, просто не сразу присылают счёт.

Он передал деньги за проезд. Кондукторша дала билетик. На нём было напечатано: Маршрут 36. Остался — Дом.

— Дом, — тихо сказал Михаил.

— Что? — спросила Лена.

— Ничего.

Они вышли через четыре остановки. Двор был незнакомый и родной. Девятиэтажка с облупленным подъездом, машины, втиснутые куда только можно, лавочка, на которой две женщины обсуждали кого-то с таким видом, будто вершили международный суд. У подъезда стояла искусственная ёлка в ведре с песком, хотя до Нового года, кажется, было ещё далеко. Или уже прошло. В этой станции время вело себя как семейная память: что удобно, оставляло; что мешало, сдвигало.

— Пап, а ты сегодня будешь играть? — спросил Артём.

— Во что?

— В поезд.

Лена фыркнула.

— Символично.

— Что?

— Ничего.

Артём потянул Михаила за руку.

— Ты обещал. У меня станция новая есть. Из коробки от обуви.

— Конечно, буду.

Слово выскочило слишком быстро. Жадно. Михаил сам испугался. В его настоящей жизни он тоже часто говорил «конечно», когда не был уверен даже в ближайших двадцати минутах. Но здесь он хотел. Правда хотел. Сесть на ковёр, взять игрушечный поезд, слушать, как маленький сын объясняет правила, ошибаться в названиях станций и быть за это высмеянным. Хотел так сильно, что почти забыл про сорок минут, про поезд, про Варвару Семёновну, про открытую дверь вагона, про «не начинайте там новую ипотеку».

В подъезде пахло кошками, сыростью и чужими ужинами. На стене кто-то написал «ДИМА ЛОХ», потом кто-то другой дописал «САМ ТАКОЙ». Народная литература подъезда, короткая форма. Лифт не работал. Разумеется. В любой версии жизни лифт в доме Михаила не работал хотя бы для сохранения художественного единства.

— Опять, — сказала Лена.

— Может, пешком? — бодро сказал Артём.

— У нас шестой этаж, — сказала Лена.

— Зато полезно.

— Тебе полезно, ты маленький и злой.

Артём засмеялся. Михаил взял у Лены сумку. Она не сразу отдала.

— Ты чего?

— Дай, я понесу.

— Серьёзно?

— Да.

— Ладно.

В сумке были продукты. Молоко, гречка, яблоки, хлеб, пакет с куриным филе по акции. Ничего особенного. Но Михаил нёс её так, будто это был мешок с доказательствами другой жизни. На третьем этаже Лена остановилась, отдышалась, поправила шапку.

— Ты сегодня странный, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты можешь сказать, что случилось?

— Не уверен.

— Это связано с работой?

Он хотел ответить «нет». Потом подумал, что в этой жизни, возможно, всё связано с работой. С тем, что он не ушёл, не рискнул, не открыл свою фирму, не встретил Серёжу в офисе с инвесторами, не взял кредиты, не проиграл миллионы. Может быть, здесь он остался обычным сотрудником в логистической компании. Диспетчером. Менеджером. Человеком, который каждый день отправляет чужие грузы в чужие города, а сам возвращается домой на автобусе с пакетом гречки. Без банкротства. Без суда. Без предательства. Без развода. С живой матерью. С сыном, который держит за руку. С женой, которая ещё не ушла.

И почему-то в этой версии у него тоже было лицо мужчины, которому тесно.

— С работой, — сказал он.

— Ты опять про своё дело думал?

Вот она, трещина.

— Какое дело?

Лена закрыла глаза.

— Миш.

— Что?

— Пожалуйста. Только не сегодня.

— Я просто спросил.

— Ты не просто спросил. Ты уже неделю ходишь с этим лицом. «А вот если бы тогда», «а вот надо было», «а вот Серёга предлагал». У нас нет денег на твои «если бы». У нас ребёнок, квартира, твоя мама, мой зуб, который я лечу уже мысленно третий месяц. Ты можешь хотя бы сегодня не смотреть так, будто мы тебя все держим за ноги?

Слова были сказаны тихо. На лестнице. Между третьим и четвёртым этажом. Рядом кто-то выставил старую тумбочку, на ней стоял пустой цветочный горшок. Из квартиры этажом выше пахло жареным луком. Всё было ужасно буднично. Именно поэтому слова попали точно.

Артём стоял ниже на две ступеньки и делал вид, что рассматривает перила. Дети, когда взрослые ссорятся, становятся очень занятыми предметами.

— Я так смотрю? — спросил Михаил.

Лена усмехнулась. Не зло. Устало.

— Ты иногда смотришь на нас, как на неправильный поворот.

Он ничего не сказал.

В другой жизни Лена говорила ему, что он ждёт, пока всё развалится. В этой — что он смотрит на семью как на неправильный поворот. Получалось, в какой бы поезд он ни сел, кое-что ехало с ним без билета.

— Я не хотел, — сказал он.

— Что именно?

Он не нашёл ответа. Хотелось сказать: «Не хотел тебя ранить. Не хотел обижать сына. Не хотел так жить. Не хотел не так жить. Не хотел быть человеком, которому везде мало воздуха». Но это звучало как плохой адвокат самого себя.

— Пойдём, — сказала Лена. — Артём замёрз.

Квартира была маленькая. Двухкомнатная, с узким коридором, шкафом, который мешал открывать входную дверь полностью, и ковриком, на котором было написано «WELCOME». Коврик выглядел как вещь, купленная Леной в приступе надежды и быстро побеждённая российской грязью. В прихожей висели детские куртки, зонтик, пакет с пакетами, ложка для обуви на верёвке. На тумбочке лежали ключи, квитанции и маленькая машинка без колеса.

Михаил вошёл и сразу почувствовал запах. Их запах. Не из настоящей жизни, где квартира давно была продана, вещи поделены, а в воздухе осталась смесь пыли и чужих просмотров недвижимости. Здесь пахло супом, стиральным порошком, детским пластилином, Лениной косметикой, мокрыми варежками и чем-то ещё — не счастьем, нет. Счастье пахнет редко и недолго. Здесь пахло обитаемостью. Люди жили. Ссорились, ели, спали, теряли носки, забывали оплатить интернет, покупали яблоки, клеили поделки, болели, мирились, раздражались. Жили.

— Руки мыть, — сказала Лена.

— Я знаю, — сказал Артём.

— Ты знаешь теоретически.

— Пап, пойдём, я покажу станцию!

Он уже снял куртку и бросил её на пол. Лена подняла.

— Артём.

— Что?

— Куртка.

— Я потом.

Михаил тихо усмехнулся. Потом. Вот оно. Семейная реликвия, передаётся по мужской линии.

Лена бросила на него взгляд.

— Смешно?

— Очень узнаваемо.

— Тогда подай пример.

Он поднял свою куртку, повесил. Потом поднял куртку Артёма и повесил рядом. Лена на секунду задержала на нём взгляд. Маленькое удивление. Почти незаметное. Как будто она увидела, что старый прибор вдруг заработал без удара кулаком.

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста.

Это было такое маленькое «спасибо», что в обычной жизни он бы его не заметил. Прошёл бы мимо, думая о кредитах, встречах, Серёже, сообщениях, собственной усталости. А здесь заметил. Может быть, потому что знал, как выглядит жизнь, где даже такие слова превращаются в деловую переписку.

Артём потащил его в комнату.

Детская была одновременно детской и кабинетом. У окна стоял стол с компьютером, старым монитором и кипой бумаг. На стене — карта мира, где Австралия была заклеена наклейкой с динозавром. На полу — железная дорога из пластика, коробок, кубиков и книг. Станция из обувной коробки стояла в центре ковра. На ней фломастером было написано: ГЛАВНАЯ. Рядом — маленькие человечки, поезд, кусок картона с нарисованным шлагбаумом и игрушечный тигр, видимо, выполнявший функции начальника охраны.

— Смотри, — сказал Артём. — Это станция. Тут люди садятся, но не все.

— Почему?

— Потому что у некоторых нет билета.

— А где они берут билет?

— У тигра.

— Логично.

— Тигр строгий. Он плохих не пускает.

— А как он понимает, кто плохой?

Артём задумался.

— Ну… если человек обещал и не пришёл.

Михаил сел на ковёр. Сел слишком резко, колено опять хрустнуло. Артём этого не заметил. Он уже расставлял фигурки.

— Ты будешь машинистом.

— А ты?

— Я буду главным по станции.

— Начальником?

— Нет. Главным. Начальники скучные.

Из кухни донёсся звук воды. Лена мыла посуду. Потом зазвонил её телефон. Она ответила приглушённо:

— Да, мам… Нет, пришёл… Устал просто… Не знаю… Мам, я не могу сейчас.

Михаил взял маленький пластиковый поезд. Красный, с облезлой крышей. У поезда не хватало одного колеса, но он всё равно ездил, если его сильно не унижать поворотами.

— Пап, ты чего?

— Ничего.

— Ты неправильно едешь. Тут надо сначала на Главную, потом на Маленькую, потом через тоннель.

— А куда тоннель ведёт?

— Пока не придумал.

— Хороший тоннель.

Артём лёг на живот, подперев подбородок руками.

— А ты в детстве играл в поезд?

— Играл.

— С кем?

— Один. И с мамой иногда.

— С бабушкой?

— Да.

— Она строгая?

— Бабушка?

— Угу.

Михаил посмотрел на поезд.

— Она разная.

— Как погода?

— Почти.

— Она мне вчера сказала, что я похож на тебя.

— И что ты ответил?

— Что сочувствую.

Михаил засмеялся. Настояще. Не вежливо, не для ребёнка. Артём тоже засмеялся, довольный собой. Из кухни Лена крикнула:

— Что там?

— Он сказал, что сочувствует себе, потому что похож на меня!

— Ну, ребёнок растёт честным.

— Спасибо!

— Я не тебя хвалю!

И всё это было так просто, так болезненно возможно, что Михаил на секунду потерял осторожность. Вот она, думал он, хотя не хотел думать такими большими словами. Вот жизнь, где всё осталось. Не идеально. Денег мало. Лифт не работает. Лена устала. Он, видимо, ноет о несбывшемся деле. Но сын рядом. Мать жива. Вечером можно играть в поезд на ковре. Можно встать, пойти на кухню, обнять Лену со спины, если она не оттолкнёт локтем, потом позвонить матери, сказать: «Мам, какие таблетки купить?» Можно остаться. Не вообще философски, а физически. В этой комнате. На этом ковре. С красным поездом в руке.

Из прихожей донёсся тихий звон.

Михаил сначала не понял, что это. Потом вспомнил: билет. Он лежал в кармане куртки. Звон повторился. Не телефонный. Металлический. Как маленький колокольчик.

Артём поднял голову.

— Что это?

— Не знаю.

— Пап, у тебя карман звенит.

— Бывает.

— У взрослых странные вещи.

Михаил встал.

— Я сейчас.

В прихожей он достал билет. Бумага была всё такая же кремовая, но на обороте появилась строка, которой раньше не было.

Остаться — не всегда значит любить. Иногда это значит бояться выйти.

Он прочитал один раз. Потом второй. Слова не изменились.

— Миш, — позвала Лена из кухни. — Ты можешь картошку почистить? Или у тебя опять важный взгляд в пустоту?

Он спрятал билет обратно.

— Могу.

Кухня была маленькая, с круглым столом, клеёнкой в лимонах, холодильником, на котором висели магнитики из городов, где они, похоже, никогда не были, но кто-то привозил. На плите кипел суп. На подоконнике стоял алоэ в треснувшем горшке. У батареи сушились детские варежки. На столе лежали картошка, нож, пакет из магазина и квитанция за квартиру.

Лена стояла у раковины, закатав рукава. На шее у неё выбился маленький завиток волос. Михаил вдруг вспомнил, как целовал это место в их настоящей жизни, когда они ещё не умели ранить друг друга профессионально. Вспомнил так ясно, что стало почти неприлично.

— Чего смотришь? — спросила она.

— Так.

— Не надо «так». Ты весь вечер как после привидения.

— Может, я и видел привидение.

— Главное, чтобы оно оплатило английский.

Он взял нож и картофелину. Начал чистить. Кожура пошла толсто, неровно.