Хождение за три моря

Отношения их с Аленом выстраивались так, что Ален не спрашивал о планах Тимофея, ни прежних, ни будущих. Он предлагал свои. Тимофей слушал. Ален не ставил никаких жестких условий, не интересовался, связан ли Тимофей с другими галереями. Тимофей же считал глупым попусту хвалиться имеющимися предложениями, когда не спрашивают, если это не противоречит предложениям Алена.

Между тем с крупной берлинской галереей подписан был контракт на выставку, на февраль следующего года, и работы для выставки находились уже в Берлине. Кроме того, еще до знакомства с Аленом Тимофей задумал поездку в Нью-Йорк. Никаких противоречий тут не было, Тимофей без колебаний принял предложение Алена. Последней этой встречей поставлены были все точки над «I», а вскоре Тимофей отправился за океан.

* * *

В Нью-Йорке был бум. И конечно же Тимофею интересно было оказаться там: примерить и на себя это одеяло. И что же? И там оказался неожиданный успех. Он не строил никаких планов, задача была показать и получить оценку. В результате приглашений на выставки оказалась целая обойма.

Опять головная боль.

Сам Нью-Йорк восьмидесятых представлял собой картину интересную. Роскошные улицы, по которым шагают башни-великаны во всем своем блеске и величии, обрываются вдруг и продолжают свой ход заваленными баррикадами мусора. Вдрызг разбитые по всему городу дороги. Проезжая по знаменитой Wall Street, где крутится основной капитал планеты, по ухабам, – тут держись, кабы не вылетели зубы. А среди обыкновенной городской застройки можно увидеть настоящие индейские вигвамы с их обитателями. И даже в Манхэттене (не будем удаляться в другие районы, там уже совсем другая песня и о каждом можно написать книгу) наткнуться можно на районы с сожженными домами, без окон, с вросшими в землю ржавыми, без колес авто.

Тимофею нравится этот безумный ералаш. Как художественная форма. Отдельный интерес представляли машины. Наряду с дорогими, лучших мировых марок или отечественных лимузинов – как корабли (при виде такого чудовища Тимофея всякий раз посещала мысль, не раз видел в кино: как пассажиры такого салона не спеша тянут маленькими наперсточками вкусный ликер, как это удается по таким дорогам?) – шныряют раскуроченные телеги. С побитыми боками, это в порядке вещей; без лобовых стекол, без капота. Или так, через дыры, ломом пробитыми, капот прихвачен гигантским амбарным замком. Машины без дверей, машины без бампера и т. д. Если машина едет, значит на ней ездят.

В одной галерее получил Тимофей заманчивое предложение. Старик, владелец галереи, как потом узнал Тимофей, многие мировые звезды вышли из-под его руки, – настоящий «монстр». Сам он утверждал, что он «сделал» все современное американское искусство. Но простим старику его заблуждение за истинные его заслуги.

Итак, Тимофей с двумя помощниками держали развернутые из рулона холсты. Легендарный старик долго, внимательно разглядывал работы, Тимофей – старика. Наконец тот заговорил. Вначале прошелся, а как же иначе, по именам, коих он возвеличил, затем к делу:

– Поздравляю, превосходно. Я могу сделать вам выставку через два года, до того все время расписано.

Тимофею показался такой срок нереальным, забыв, что берлинская выставка была назначена за год вперед, причем вставили Тимофея в середину очереди, кого-то подвинув.

– Главное, – продолжал старик, – чтоб эти замечательные вещи не уезжали из Америки, все должно оставаться здесь. Сделаем так: вы надевайте холсты на подрамники, находите квартиру в хорошем месте и недалеко, делаете там экспозицию, как будет все готово, сообщайте мне адрес. И, если уж вам так неймется, но лучше, если бы все же остались в Нью-Йорке, – поезжайте в свою Европу, а я буду водить туда коллекционеров, прессу и т. д. За два эти года серьезную работу проделать надо, подготовить публику к вашей выставке. Они придут смотреть уже известного, интересующего их художника. Итак, желаю удачи, не тяните с этим делом, и как все будет готово, жду вас у себя.

Тонкая игла шпиля вскинулась к небу, затертая меж громад даун-тауна, угрожающих раздавить ее, ничуть не теряет своего величия и кажется еще более хрупкой и изящной. Тимофей взял кусок пиццы и пристроился среди сидящей толпы. Полдень, кажется, весь даун-таун вылез из своих нор. Со скамейками в этом городе туго. Тимофей пристроился на свободный камень, жадно стал рвать зубами обжигающее тесто. «Удачное место, – отметил Тимофей, – скрыто от палящего солнца и присесть можно. То-то тут людей не проломиться». А на чем это он уселся, интересно? Глянул между ног и обнаружил могильную плиту. Господи, неловко-то как. Он встал, соображая, куда можно направиться, но обратил внимание, что все могильные плиты как мухами усижены были жующими свои сандвичи. Тимофей опустился на свое место.

Остаться в этом городе… Старик человек дела, никакие доводы в обратном направлении не имеют для него смысла.

Тимофей заметил, что с его ракурса шпиль проецировался на небе вровень с окружающими громадами и казался парящим высоко над ними. В глазах стоял последний день перед отъездом. Младший только начал нормально ходить и кое-что говорить. Старший по осени пойдет в подготовительный класс школы. Держа в каждой руке по крошечной ручке, они идут в парк недалеко от дома. На краю тропинки вылезло широколистное чудовище с острыми шипами. Младший приседает, тянется к нему и, не доведя пару сантиметров, резко одергивает руку и смешно прячет за спиной. «Колюч», – говорит он. И, вспоминая это мило произнесенное слово, у Тимофея перехватывает горло. Старший смотрит остановившимися большими глазами: «Не хочу, чтобы ты уезжал», – выдавливает туго, будто тоже только начал говорить.

На какую карьеру можно променять такие глаза?..

Не стал бы Тимофей ломать голову над такой заковыристой комбинацией. Но подвернулся – такой вариант.

В Ист-Виллидже сели в суши-бар. Тимофей, Маша, его знакомая, и ее муж Майкл. Майкл прибыл из провинции, молодой начинающий адвокат. В делании блестящей карьеры настроен решительно. В респектабельном районе снял большую хорошую квартиру. Жену отхватил красавицу – тоже важный элемент в деле. Он был весельчак, но сквозь веселье во всем торчала деловая хватка.

– Какая тематика твоего творчества? Ага… Значит, тебе (на «ты» на третьей минуте знакомства; профессиональное чутье – с кем и как) надо обращаться в организации, крупные корпорации, банки, занятые в этой области, и получить их поддержку: ты популяризируешь их дело, они поддерживают тебя.

Просто чтоб поддержать разговор, Тимофей рассказал о предложении старика. Майкл вспыхнул.

– Почему бы не сделать такую постоянную экспозицию в нашей квартире? Маша могла бы в любое время принимать гостей.

Майкл нуждался в расширении связей, создавал будущую клиентуру. Ему было выгодно, лестно, приглашая важных нужных людей, чтоб квартира его выглядела оригинально, увешанная современным искусством: еще один штрих к созданию своего образа.

Назавтра у них была запланирована поездка на Лонг-Айленд, на весь день. Майкл дал Тимофею ключи от квартиры, сказал:

– Привози картины, развешивай на свой вкус, стены пустые.

Следующим утром с помощником – тот заказал фургон, помогал грузить – привезли к Майклу десяток больших картин.

– Ого, вот это квартирка, – сказал помощник. – Да тут музей можно устроить.

Леня из наших бывших, из тех, что не знают, зачем они тут явились. Бессмысленный, беспросветный бездельник, получает свой ВЕЛФЕР – маловато, конечно, но, учитывая, что ни за что, то уже неплохо. Не пропускает ничего, где что можно получить даром, а при случае и умыкнуть. В Америке он сразу стал называть себя Леон.

Осмотревшись, тут же полез в холодильник.

– Смотри, у них тут полно жратвы.

Входя в кухню, Тимофей застал Леона с ополовиненной бутылкой коньяка в руке, из которой тот успел отхлебнуть пару глотков.

– Ты чего делаешь, ты в чужом доме.

– Да что им жалко, что ли, тут полный холодильник.

– Прекрати немедленно.

Но Леня не собирался выпускать бутылку из рук и продолжал копаться в холодильнике. Тимофей понял, что воевать с этим обсосом бесполезно и некогда.

– Послушай, ты сейчас ничего тут не трогаешь, когда мы выйдем, я куплю тебе такую же бутылку, целую.

Сообразив, что целое лучше ополовиненного, Леон сразу присмирел.

Вечером позвонила Маша.

– Ну, просто дико, дико красиво. Майкл еще не вернулся, умчался по другим делам. Приедет, будет в восторге.

Утром разбудил Машин звонок.

– Кошмар, Майкл не спал всю ночь и сейчас вот просто сбежал из квартиры. Тебе придется срочно забрать картины обратно. У Майкла сделался сильнейший приступ аллергии.

Картины пахнут.

Пришлось опять видеть Леона-Леню, опять стойка на голове.

Аллергия бывает, конечно. Это надо же, у такого румяного здоровяка… Но закрадывалось у Тимофея подозрение, что Майкл, увидев свои стены, пришел в ужас, примерив ЭТО на свою публику. Прибавят ли веса ему подобные картинки? Хотя во вкусах зрителей и черту разобраться трудно. Так, например, в Нью-Йорке крупный бизнесмен украсил главный зал своего офиса, где проходят переговоры, заключаются серьезные сделки, картиной Тимофея, изображавшей компанию развеселых забулдыг. Такая же примерно повисла в офисе московского делового человека. А однажды, неожиданно для себя Тимофей сделал картину на эротическую тему. В Париже на выставке подошла к нему сухонькая старушка, пожирая его глазами, сказала, что это гениально, что никогда не видела ничего подобного.

Неожиданно позвонил Ален. Он был в панике.

И вопрос и тон были странны. Вроде разговора с нашкодившим пятилетним ребенком. Тимофей не знал, что отвечать на это.

– Ален, в чем проблема?

– У нас же выставка, вы забрали работы, уехали в Нью-Йорк.

– Сейчас май, выставка в октябре. Через две недели я возвращаюсь в Париж.

– Но зачем вы забрали работы?

– Из тех, что отобраны для выставки, я взял две, я хотел их показывать и безусловно привезу обратно. В этом и цель моей поездки – увидеть свои работы в другом окружении. До выставки достаточно времени, волноваться нет причин.

Разговор закончился на том, что все идет как надо, проблем не предвидится. Ален успокоился. Но через день Ален позвонил снова и звонил затем каждый день, а то и по нескольку раз в день. Выдвигал нелепые доводы, обвинения, как капризная барышня.

– Я же говорю, Ален, работы, намеченные для выставки, будут в Париже.

– А если вы не вернетесь?

– Да как же это? Вернусь обязательно.

Кончилось тем, что он объявил:

– Я не могу рисковать, готовить выставку, когда и вы и работы находятся за океаном. Увы, я вынужден разорвать наш договор. Я уже потратил значительные средства. Заказал плакат, внес аванс за каталог, пригласительные, оформил графику… Я хотел бы получить в виде неустойки две картины. Если вы согласны, скажите, какие картины я могу взять.

– Я тоже сожалею, – отвечал Тимофей, – что не могу убедить вас в обратном. Картины можете взять любые.

Ясно, что опасаться Алену было нечего. Была простая человеческая ревность. Ален влюбился в Тимофея, считал, что сделал открытие, и готов был на многое для Тимофея, готов не только вкладывать деньги, но грызться за него зубами. Тимофей не понял вовремя этой глубины. Нью-Йорк был принят Аленом как предательство.

Через год Тимофей зашел на парижскую ярмарку искусства, каждую осень устраивается в Grand Palais — самой большой выставочной площадке Парижа – такое представление. Один стенд привлек его внимание. Название галереи ни о чем ему не говорило. Он шагнул вглубь пространства и почти столкнулся с Аленом. Растерялись оба.

– Это ваша галерея? Поздравляю.

Ален стоял с каменным лицом, затем истерически почти взвизгнул:

– Да, это моя галерея.

Метнулся к маленькому шкафчику, выхватил бутылку коньяка, плеснул полстакана и залпом выпил.

* * *

Записки Тимофея

А Игорек? Тоже хорош был. Энергичен невозможно, только для дела энергия эта никогда не доставала. Хватало лишь для создания петушиного образа или скандала, где можно полюбоваться собой.

Выставку он, помню, устроил. Знакомый его изостудией руководил. По воскресеньям собирались с десяток девчонок да пара-тройка бабушек-пенсионерок и рисовали натюрморты с яблоками. Аудитория как раз для его представления.

Однодневная выставка. Объявлено о выставке было заранее. Кое-кто из девчонок притащил подруг.

Выставлена была лишь одна работа – автопортрет. Собравшимся произведение было представлено на манер открытия памятников, сдернув закрывающую портрет тряпку. В более натуральной величине изобразил он часть своего тела – от пупка до чуть выше колен – со спущенными штанами. Дальше он подходил ко всем (девчонки сидели уткнувшись в пол) и требовал высказать свое мнение…