Свет в окнах

Потом, глядя куда-то мимо сына, добавила тише:— Когда он вернулся, сильно пил тогда. Стоял под окнами, кричал, требовал увидеть тебя. А потом потом он сам этого стыдился. Бросил пить — после инфаркта. Но я уже не могла по-другому.

Она устало потерла лоб.

— Ты не видел его тогда, Андрей. После зоны, после запоев Я сама его боялась. И себя боялась. Думала — подпущу снова, и все опять развалится.

Она встала, выдвинула ящик старого комода и достала оттуда коробку из-под обуви, перетянутую канцелярской резинкой. Внутри лежали пожелтевшие конверты.— Вот. Он тебе из колонии писал. Каждый месяц. Может, теперь поймешь Может, тогда и меня простишь.

Андрей, сам не зная зачем, выхватил у нее из рук коробку.

— Вы оба мне врали, — сказал он глухо и вышел вон, хлопнув дверью.

Гнев прошел, но появилась какая-то досада. Дома бросил коробку на верхнюю полку шкафа, даже не открыв. Хотел, чтобы все оставалось по-прежнему. Но по-прежнему уже не получалось.

Глава 3. Надоедливый старик

Через день Андрей снова приехал к матери — проверить проводку в коридоре, которую сам же и оборвал, хлопнув дверью. Еще с лестничной клетки услышал металлический скрежет. На кухне, стоя на коленях, его отец — худой, сутулый, седой старик с выцветшими голубыми глазами — менял прокладку под раковиной. Большие рабочие руки ловко орудовали разводным ключом.

— Я уже все, Андрюш, я ухожу, — пробормотал он.

Андрей ничего не сказал. Но его передернуло от этого «Андрюш» и от того, как ловко старик разобрался с раковиной — по-хозяйски, словно имел на это право.

Через неделю он застал его снова. Виктор Павлович сидел в прихожей и прикручивал новый звонок — мать жаловалась на сердце от треска старого. Потом он подклеивал ножку табурета, которая шаталась уже лет десять. Делал это медленно, бережно, придерживая деревяшку коленом.

И тут Андрей сорвался:— Ты двадцать лет где был?! Чего ты теперь ходишь, как хозяин? Лампочки он меняет, звонки вешает Думаешь, откупиться?

Старик замер. Распрямился медленно, держась за поясницу. Посмотрел на сына, и в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, застарелую боль.— А тебя ко мне пускали? — спросил он тихо. — Я три раза приезжал после освобождения. Под окнами стоял. Я тебе письма писал. Ты хоть одно прочитал?

Виктора Павловича вдруг согнуло пополам от кашля — сухого, надсадного. Он схватился за край стола. На тыльной стороне ладони остался темный след. Это была кровь. Андрей растерянно смотрел на темное пятно. Раздражение ушло, оставив место недоумению.

Глава 4. Неожиданный свидетель

Правда открылась ему неожиданно. В местной аптеке, куда он зашел за таблетками для матери, перед ним стоял сухонький дедок с тяжелой тростью. Андрей машинально положил рецепт на стойку, и тут старик, бросив взгляд на фамилию, вдруг оживился:— Крылов? Виктора, что ли, сын?Это был бывший участковый.— Отец-то твой не был бандитом. Дураком был — да, — он тяжело вздохнул, — но не подлецом.

Старик разговорился неожиданно легко — видно было, что прошлое давно стало для него важнее настоящего. Он рассказал все: как пьяная компания приставала к беременной женщине возле ДК, как Виктор, молодой сварщик, заступился, как один из хулиганов достал нож. В драке тот неудачно упал — виском на бетонный бордюр. Смерть и срок.— Он на суде даже оправдываться толком не стал. Все твердил: «Лишь бы мальчишку моего не трогали».

Андрей вышел на крыльцо и закурил дрожащими руками. Он не сразу осознал услышанное и стоял в полном замешательстве

Тот ноябрьский вечер выдался промозглым и ветреным. С темного, низко нависшего неба сеял мелкий ледяной дождь, стуча по голым черным веткам тополей и стекая в лужицы в выбоинах асфальта. Андрей с лекарствами к матери. У самых дверей, в желтом дрожащем пятне фонаря, он увидел отца.

Виктор Павлович стоял, прижимая к груди пакет. Увидел сына, дернулся навстречу — и вдруг закашлялся. Страшно, надсадно, всем телом. Пакет выскользнул из ослабевших пальцев и упал на мокрый асфальт.

По асфальту раскатились мандарины — ярко-оранжевые шары на черной дороге. За ними выпали таблетки и несколько новеньких лампочек, которые чудом не разбились.

Виктор Павлович начал медленно оседать на колени.

Андрей бросил сумку. Подхватил отца под мышки. И первое, что его поразило — легкость. Тот, кого он всю жизнь представлял огромным и давящим, весил как ребенок. Сквозь мокрую рубашку Андрей чувствовал дрожащие, выступающие ребра, частое, сбивчивое дыхание.

Старик вцепился в рукав его куртки с неожиданной, отчаянной силой и прохрипел:— Андрюх ты только мать не ругай Она не со зла

Это «Андрюх» — хриплое, беспомощное, почти детское — ударило сильнее, чем любой крик.

— Скорая! — рявкнул Андрей в темноту двора. — Вызовите кто-нибудь скорую!

Но никто не отозвался. Он опустил отца на скамейку, придерживая его за плечи, и дрожащими руками набрал 112.

Глава 5. Духовная больница

В больнице лечащий врач, усталая женщина с темными кругами под глазами, сказала прямо:— У вашего отца рак легких. Четвертая стадия. Попробуем химию. Но вы должны понимать процесс уже зашел слишком далеко.

Андрей стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и чувствовал, как внутри все немеет. Он машинально отметил трещину на потолке и, как профессионал, то, что одна лампочка в плафоне перегорела.

Когда он вошел в палату, Виктор Павлович лежал под серым казенным одеялом, еще более худой и бледный, чем вчера. Андрей сел на скрипучий стул рядом с кроватью.

Первым заговорил отец:— Ты это не вини себя. Я давно уже знал. Просто не хотел вас тревожить. Андрюш тут такое дело Сходим в храм? Где тебя крестили. Я после химии оклемаюсь немного, и сходим. А?

В его выцветших глазах мелькнула надежда — робкая, почти детская. Видно, что с этим храмом у него были связаны какие-то важные воспоминания.

— Сходим, — сказал Андрей коротко, и горький ком подкатил к горлу. — Ты только поправляйся давай

Через две недели, после первого курса химиотерапии, они сели в автобус и поехали на окраину города — туда, где возле старого кладбища стоял маленький храм.

На литургии было немноголюдно. Пахло ладаном и воском. Отец стоял, тяжело дыша. Андрей был рядом, у колонны, и не знал, куда деть руки. Он не молился. Просто смотрел, как старушки в темных платках подают записки, как дрожит огонь в лампадке у иконы Спасителя.

После Евангелия священник вышел на амвон и в проповеди напомнил слова Спасителя: «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши».

Андрей опустил глаза. Простить — оказалось труднее, чем он думал. Даже теперь внутри еще жило прежнее: обида, стыд, злость на мать, на себя, на этого умирающего старика. Но впервые за много лет он почувствовал не ненависть, а жалость.

Дома, после литургии, Андрей достал из шкафа коробку. Потрясенный, Андрей перечитывал письма отца. Там не было жалоб — только беспокойство о нем и о матери. В одном отец писал: «Я не прошу тебя меня прощать. Я прошу только, чтобы ты вырос хорошим человеком».

А потом была та ночь в палате. Виктор Павлович лежал, белый, как простыня, и дышал тяжело, с присвистом. Андрей сидел рядом на скрипучем больничном стуле. Старик вдруг с трудом разлепил веки и прошептал, глядя в потолок:

— Прости меня, сынок что жизни тебе нормальной не дал.

Андрей не ответил, только сжал холодную руку отца. Он плакал молча, по-мужски, пряча лицо в тень. И почувствовал, как слабые пальцы старика отвечают ему почти неуловимым пожатием.

Под утро его дыхание стало реже и тише. Виктор Павлович уже не открывал глаз, только все пытался нащупать рукой ладонь сына. Андрей сидел рядом до самого конца.

Когда за окном начал сереть рассвет, отец тихо выдохнул — и больше не вдохнул.

Глава 6. Мягкий свет

После похорон, скромных и тихих, они стояли рядом с отцом Алексием, немолодым священником с хрипловатым голосом, у покосившейся ограды. Андрей, сам не понимая зачем, поделился с ним своей историей. Священник долго молчал, глядя на свежий холм земли, а потом сказал:

— Знаешь, Андрей, самое страшное — не когда человек умер, а когда ты его в своем сердце похоронил. Ты тридцать лет в душе жил со своей обидой. А обида — она ведь всегда глухая. Ей чужих слов не слышно. Так и ты был глух и слеп. Господь же открывает правду только тогда, когда человек уже способен ее принять.

На следующий день Андрей поехал к матери. Валентина Сергеевна совсем сдала. Сидела на кухне, ссутулившись, и бесцельно перебирала рукой дешевые карамельки. В коридоре снова перегорела лампочка.

Андрей молча принес табурет, вкрутил новую, поправил старый патрон, осторожно придерживая плафон. Мать, наблюдая за ним, сказала негромко:— Ты очень похож на него

Лампочка мигнула и загорелась, залив тесную прихожую мягким желтым светом. Андрей посмотрел на нее и впервые за много лет ответил без злости:— Я знаю, мам.

Он слез с табурета, достал из кармана телефон и набрал дочери. Гудки шли долго. Он уже почти сдался, когда в трубке раздалось сонное, недовольное:— Пап, ты чего? Я еще сплю!

— Ничего, Лиз, — сказал он севшим голосом. — Я просто так. Извини. Я позже наберу.

Он положил трубку, постоял и вдруг чему-то улыбнулся. Потом подошел к матери и неожиданно обнял ее за плечи.

За окном валил снег, укрывая город белым, чистым одеялом.

Крёстная

Часть 1. Болезнь

Марина открыла дверь и увидела сестру с опухшим от слёз лицом. Она стояла, прижимая к груди клетчатый пакет.

— Кате стало хуже, — выдохнула Наталья потрескавшимися губами, нервно теребя край полиэтилена. — Её кладут в больницу. Я прошу тебя об одном — сходи в храм. Ты ведь крёстная.

Марина раздражённо хотела отмахнуться привычным: «Я занята», — но взгляд сестры, в котором была отчаянная мольба, остановил её. Она промолчала.

Только сейчас Марина заметила, как страшно похудела Наталья: из-под выцветшего ворота кофты проступали острые ключицы, а в её русых, когда-то густых волосах блестела целая серебряная прядь у самого виска — словно седина пробилась за одну эту бессонную ночь. И от этого почти незаметного чужому глазу изменения сестры у Марины что-то оборвалось внутри. Она вдруг отчётливо поняла, что не сможет оставить сестру одну с её горем.

К тридцати трём годам Марина привыкла считать, что её жизнь удалась. Аккуратные стрелки на глазах, безупречное омбре на русых волосах и ни одного лишнего сантиметра на талии — всё было под контролем. «Салон Марины» на Октябрьском проспекте приносил стабильный доход, позволяя раз в полгода летать в Сочи. Она десять лет назад, после развода родителей, дала себе обещание: больше никогда не зависеть ни от чьего настроения и никого к себе не подпускать слишком близко. Даже к сестре, которая иногда плакала у неё на плече, Марина применяла принцип «холодного ума» — перевела деньги, но души ей не открыла. Она согласилась стать крёстной для Кати только потому, что это красивый обряд, который не отнимет много времени. Сделала дорогой подарок — и можно забыть до следующего дня рождения.

Вечером в тот день, оставшись одна в своей светлой квартире в спальном районе, купленной в ипотеку, с видом на соседнюю высотку, Марина неожиданно поняла, что ей страшно. Её объяла не та привычная деловая тревога о кредитах и прибыли, а какая-то глубинная, холодная дрожь, которая поднималась с самого дна души. Она села за стол, заваленный глянцевыми журналами, открыла ноутбук и, почти бессознательно набрала в поисковике: «молитва крёстной матери». А потом заплакала. Слёзы были жгучими, они смывали тушь, оставляя грязные разводы на щеках, и вместе с ними будто таяла тонкая ледяная корка, которой она обложила своё сердце.

На другой день, с красными глазами, без макияжа, она впервые за много лет зашла в храм. Дверь была тяжёлой и поддалась с трудом. Внутри пахло ладаном. Марина неловко перекрестилась и подошла к свечному ящику. Купила свечу и оглянулась, не зная, куда её поставить. Взгляд упал на икону Божией Матери «Скоропослушница».

— Перед ней молятся в самых безнадёжных случаях, — поймав её взгляд, сказала пожилая свечница.

— Я совсем не знаю молитв, — неуверенно произнесла Марина. — У меня крестница сильно болеет.— Тогда купите вот этот Молитвослов — там есть раздел «Молитвы на всяку потребу» и «О болящих», — участливо предложила церковница.

Марина купила в церковной лавке Молитвослов в твёрдом переплёте и стала листать его. Вскоре она нашла нужный раздел с молитвами о болящих ко Господу, Божией Матери, целителю Пантелеимону. Взгляд её упал на совсем коротенькую:«Пресвята́я Богоро́дица, всеси́льным заступле́нием Твои́м помоги́ мне умоли́ть Сы́на Твоего́, Бо́га моего́, об исцеле́нии рабы Бо́жией Кати», — прочитала она и вдруг заплакала. А с иконы на неё смотрели грустные и понимающие глаза Богородицы.

Часть 2. Больница

В больнице Катя лежала в палате на трёх человек, и воздух здесь пах лекарствами и озоном от кварцевой лампы. На тумбочке стоял увядший букет в пластиковой бутылке из-под воды — мамин, наверное, из дома. Девочка спала, сжавшись калачиком на железной койке. Волосы после химиотерапии почти полностью выпали, и бледную головку покрывал мятый ситцевый платок в горошек. Под полупрозрачной кожей маленькой руки просвечивали синие нити вен. Восемь лет — а выглядела она на шесть, не больше.

Марина села на шаткий стул возле кровати и вдруг вспомнила, как держала эту маленькую ладошку семь лет назад у купели. Тогда она думала только о том, как быстрее уйти на фуршет, а священник говорил о какой-то ответственности перед Богом. Ей это показалось тогда пустыми словами.

Марина оглянулась. На соседних койках лежали две девочки — постарше, лет одиннадцати, с абсолютно лысыми головами и одинаковыми синими повязками на глаза: они играли в угадайку, тыкая пальцами в раскрытую книжку-раскраску. У ближней на запястье торчала капельница — прозрачная трубка тянулась к пакету с желтоватой жидкостью, мерно капавшей в такт тиканью настенных часов. Дальняя девочка вдруг сдвинула повязку на лоб, глянула на Марину блестящими карими глазами, ничуть не смутившись, громко спросила:

— А вы к Кате? Она хорошая, только очень грустная.

И тут же вернула повязку на место, продолжая водить пальцем по странице. Марина сглотнула — эти дети, с их привычной игрой посреди больничной тоски, показались ей страшнее любой тишины.

Часть 3. Евангелие от Луки

На третье посещение она принесла Евангелие — небольшую книжечку, которую ей дал доброволец на входе в больницу. Это был парень по имени Сергей — студент семинарии, в очках с металлической оправой, которые вечно сползали на нос. Он оказался православным волонтёром, помогавшим в детском отделении.

— Я как-то лежал здесь с тяжёлым диагнозом. В больнице понял — здесь моё место, среди человеческого страдания, — сказал он, поправляя очки, когда она спросила, зачем он это делает.

Его лицо было некрасивым: крупные черты, ранние залысины, зато глаза — синие-синие, как весеннее небо, — светились такой теплотой, что становилось не по себе.

— Почитай мне, тётя Марина, — слабым голосом попросила Катя, когда проснулась и увидела в руках крёстной книгу.

И Марина начала читать. Неуверенно, спотыкаясь на непонятных словах, которые пестрели на каждой странице, — а потом всё громче и твёрже. Когда она читала Евангелие от Луки:

«Все плакали и рыдали о ней. Но Он сказал: не плачьте; она не умерла, но спит. И смеялись над Ним, зная, что она умерла. Он же, выслав всех вон и взяв её за руку, возгласил: девица! встань. И возвратился дух её; она тотчас встала, и Он велел дать ей есть» (Лк.8:52-55),

голос у неё сорвался, она сбилась и замолчала.

И тогда маленькая Катя, которая почти не реагировала на окружающих, вдруг открыла глаза, долго и пристально посмотрела на Марину, а потом молча положила свою крошечную горячую ладонь поверх её руки. И замерла.

Часть 4. Молитва

Через две недели Марина уже знала всех детей по именам. Она помогала волонтёрам, читала девочкам сказки, а сама каждое утро начинала с молитвы Богородице и великомученику Пантелеимону, хотя слова тяжело ей давались. Однажды Сергей вручил ей записку с молитвой святителю Луке, которую она потом выучила наизусть.

Марина перестала бесконечно проверять отчёты по телефону, уволила администраторшу, которая постоянно обсчитывала клиентов, а часть прибыли начала переводить в больничный фонд. Реклама нового ботокса больше не интересовала её — теперь она листала не ленту соцсетей, а Молитвослов в твёрдом переплёте, купленный в церковной лавке. Слова «Господи, помилуй» сначала казались чужими, но с каждым днём всё больше входили в ритм её жизни.

— Знаешь, — сказала как-то Наталья, глядя на сестру, которая помогала персоналу разносить еду. — Ты изменилась. Я тебя не узнаю.

Марина промолчала.

Врач, пожилой онколог с сединой на висках, и старшая медсестра, которая украдкой крестилась каждый раз, когда проходила мимо иконы в коридоре, — не скрывали удивления тем, как быстро пошла на поправку девочка. Показатели Кати выровнялись. Лейкоциты пошли вверх, температура спала. А Марина каждый вечер опускалась на колени перед иконой Спасителя и шептала слова, которые выучила за эти недели: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных».

В день выписки Катя, уже с бледным пушком на голове, похожая на одуванчик, подбежала к Марине и обняла.

— Я теперь тоже буду крёстной, когда вырасту, — серьёзно сказала она. — Как ты. Сильной.

Марина заплакала, гладя её по макушке, и не могла сдержать себя.

Часть 5. Благодарность

Через месяц, холодным весенним утром, когда небо было бледно-голубым, а по асфальту бежали быстрые талые ручьи, Марина вошла в храм. Она подошла к иконе Богородицы, перед которой теплилась лампада, и опустила в ящик для пожертвований конверт. В нём был её «неприкосновенный запас», отложенный на очередную поездку в Сочи. В это время с низкого клироса тихо пели «Взбранной Воеводе». Марина долго стояла, глядя на огонёк лампады, и шептала слова благодарности.

Выйдя на паперть, она достала телефон и набрала номер Натальи.

— Я тут подумала, — сказала Марина, вдыхая холодный весенний воздух, пахнущий оттепелью и свежей землёй. — Кате нужна будет реабилитация. Я нашла центр и оплатила первый курс.

Где-то за облаками, на звоннице, ударил колокол, и звук поплыл над крышами, растворяясь в чистом небе. Марина убрала телефон и не спеша перекрестилась. И почувствовала, как горячая волна от сердца разливалась по всей груди.

Сбор закрыт

Глава 1. Скандал

В то воскресенье скандал случился прямо у свечного ящика.

— Оленька, а куда ты дела те двести тысяч, что мы насобирали на операцию Данечке?

Народ уже расходился, пахло остывающим воском и ладаном, сквозь высокие окна лился серый ноябрьский свет. У свечного ящика, как всегда, хлопотала Ольга Сергеевна — высокая, статная, с тугой русой косой, уложенной вокруг головы, и быстрыми, уверенными движениями. Ее громкий голос разносился по притвору, перекрывая гул прихожан. Елена Петровна, член попечительского совета, дама грузная, с дорогим платком и хорошо поставленным голосом и привычкой резать правду-матку, подошла вплотную, уперев руки в бока:

— Родители говорят — им ничего не перечислили. Ты уж объясни людям!

Обернулись почти все, кто еще оставался в храме.

Ольга замерла, так и не опустив руку с запиской. Щеки ее медленно зарумянились. Побелели даже костяшки пальцев, сжимавших бумажку. В воздухе повисла звенящая тишина. Ольга огляделась, ища поддержки, но лица немногочисленных оставшихся прихожан были отстраненными, а кто-то просто отводил глаза. Она еще не знала, что двумя часами раньше выложили в церковный чат скриншоты с суммами и едкой пометкой: «деньги исчезли». Знала она одно: двести тысяч действительно зависли по непонятной причине. Но они не украдены.

Глава 2. Ольга

Она пришла в наш храм после третьего выкидыша — молодая, горячая, с лихорадочным блеском в серых глазах. Господь не дал ей своих детей, и она, как часто бывает, включилась в церковную жизнь с неистовой силой. Организовывала сборы на лечение чужих ребятишек, обивала пороги благотворительных фондов, находила врачей, договаривалась о квотах: на лечение ребенка с онкологией, на операцию подростку после ДТП, на помощь дальним монастырям. Приход ее уважал, но и побаивался: спорить с ней было бесполезно, она всегда оказывалась права.

Помню, как однажды после собрания я ей сказал:

— Ольга Сергеевна, вы много на себе несете. Тяжело, наверное.

Она отмахнулась:

— Без меня никто не соберет, батюшка. Люди просто не сумеют.

Тогда я списал это на энтузиазм неофита.

Дома у Ольги было неладно. Муж Алексей, инженер-проектировщик, сутуловатый, с ранней сединой в черных волосах на висках и усталыми, словно выцветшими синими глазами, в храм не ходил. Он не спорил с женой, но все больше отстранялся. Вечерами она сидела в чатах и созвонах, а он ужинал в одиночестве перед телевизором.

— Ты живешь в своем кругу, — сказал он ей как-то устало, — и не замечаешь, что меня уже лет пять нет рядом.

Ольга раздраженно махнула рукой, мол «ты не понимаешь»: сбор на операцию семилетнему Дане из глубинки как раз набирал обороты.

Глава 3. Катастрофа

Именно этот сбор и дал трещину. Сумма большая, сроки сжатые. Ольга взялась с привычной энергией. Но в середине сбора часть средств зависла. Со стороны это выглядело как исчезновение. Родители Дани, под давлением родственников, начали задавать вопросы.

Елена Петровна сама когда-то стала жертвой церковного мошенника, исчезнувшего с пожертвованиями на колокол. С тех пор любое подозрение в подобных историях вызывало у нее почти болезненный страх. Потому и подошла она к Ольге не только с возмущением, но и с давней, незажившей тревогой.

Вечером того дня Ольга осталась одна. Алексей после короткого, тяжелого разговора ушел в спальню, плотно прикрыв дверь, — и в этой закрытой двери было больше горечи, чем в любых словах. Она сидела на кухне, вцепившись в телефон.

Чат не умолкал. Сперва осторожные вопросы, потом резче: «Вечно она все контролировала, вот и доконтролировалась». Кто-то из тех, с кем она годами делила радости и беды, написал: «Я всегда говорил — слишком любит чужими деньгами распоряжаться». Она перечитала эту фразу трижды и не узнала автора.

Телефон дрожал в ее пальцах. Хотелось крикнуть всем: «Я не воровка, вы же меня знаете!» Набрала: «Это ошибка банка, не я». Отправила. Тут же прилетело: «Конечно, все так говорят». А следом — ее же фотография с коробкой для пожертвований и подпись: «Вот так и собирают. А куда — никто не знает».

Староста соседнего прихода написал коротко: «Наш храм с такими людьми сотрудничать не будет». Не с ней. С «такими людьми».

Ольга отложила телефон. В тишине кухни она услышала собственное дыхание — частое, рваное, испуганное. И поняла: это не спор и не выяснение правды. Это суд, на котором ее признали виновной еще до того, как она успела открыть рот в свое оправдание.

В тот же вечер мать другого больного ребенка, напуганная слухами, в эмоциональном порыве подала заявление в полицию о мошенничестве. На следующий день Ольгу вызвали к следователю — не как обвиняемую, а «для выяснения обстоятельств», но сам вызов перепугал ее до полусмерти.

Секретарь из епархии холодно потребовал письменного объяснения от настоятеля.

А родители Дани под чужим давлением написали в чат: «Мы благодарны Ольге, но вынуждены просить перевести остаток другому координатору. Простите нас». Это было, как нож в спину.

Добавилась новая беда: чиновник из департамента здравоохранения, от которого зависела квота на операцию, рявкнул в трубку:

— Мне передали, что у вас сбор закрыли из-за хищений. Вы понимаете, что подставляете и нас? Квоту могут отозвать! — и бросил трубку.

Доверие рушилось как карточный домик.

Глава 4. Беда не приходит одна

Самый страшный разговор случился через день дома. Алексей встретил ее в прихожей. Он не кричал, только стоял, сутулый, с красными от недосыпа глазами, и говорил устало: