Свет в окнах

— Вам четыреста двадцать, — бросил он мне, сунув мятые купюры.

Я взял деньги. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же отвел глаза — не как человек, которому стыдно, а как тот, кому просто все равно. Его руки, покрытые сеткой синеватых шрамов, хранили память о литейном цехе, как я узнал позднее — уже перекладывали какие-то бумаги на замызганном столе. Я уехал, но лицо этого человека, в котором словно не осталось ни капли жизни, запало в память. «Господи, — подумалось мне тогда, — как же можно так окаменеть сердцем?»

Антонина Сергеевна, его квартирная хозяйка, была единственным человеком, с которым он разговаривал по-человечески. Об этом мне рассказал сам Семеныч много позже. Старуха восьмидесяти четырех лет, согнутая почти до земли, с лицом, собранным в мелкую сетку морщин, и руками, узловатыми от артрита. Она по вечерам стучала в его дверь и молча ставила на стол тарелку с горячим. Иногда — борщ с говяжьей косточкой, иногда — пшенную кашу с тыквой. Никогда не спрашивала, почему от него пахнет водкой. Только смотрела поверх запотевших очков долгим, все понимающим взглядом, и от этого взгляда у Семеныча перехватывало горло. Однажды, когда он после недельного запоя лежал пластом, Антонина Сергеевна заштопала ему рукав на единственной куртке и положила сверху записку: «Ты только совсем не пропадай, Семен. А то кто ж мне таблетку подаст». Он тогда хмыкнул, но записку не выбросил. Потом много раз находил у двери банку с солеными огурцами, завернутые в газету пирожки. Или таблетки, аккуратно разложенные по дням.

И вот теперь ее не стало

Глава 2. Похороны

На отпевании в Никольском храме Семеныч стоял у гроба, непривычно трезвый, в чужом пиджаке — у Мамеда с плеча. Запах ладана, воска и лампадного масла напомнил детство: мать зажигает свечку, поет «Верую», а он стоит рядом и подпевает.

Когда священник возгласил «Вечная память», Семеныч вздрогнул всем телом. По его щеке медленно покатилась единственная слеза — тихая, почти незаметная. Он зло вытер ее рукавом.

Вернувшись в каморку, попытался пить. Водка не шла — всегдашний друг неожиданно стал противен. Это испугало его сильнее всего.

Тогда он зажег настольную лампу с абажуром из пожелтевшей газеты и достал то самое Евангелие. Долго сидел, не открывая. Потом неуклюже перекрестился — забыл, как правильно складывать пальцы. Его рука снова нашарила крестик на груди, и он прижал его, не снимая, к губам.

— Господи если Ты есть помоги, — прошептал он.

Открыл наугад. Евангелие от Матфея, глава одиннадцатая. Глаза спотыкались на ять и мелком шрифте, но одно место вдруг остановило его:

«Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

Семеныч прикрыл глаза. Эти слова упали в него, как камень в стоячую воду. «Труждающиеся обремененные упокою» — это было про него. Про двадцать лет у плавильной печи, про Чечню, про жену Нину, уехавшую навсегда, про сына Пашку. И про Антонину Сергеевну, которая не укоряла его ни разу, хотя имела полное право.

Он читал до третьих петухов. Заснул прямо за столом, уткнувшись головой в раскрытую книгу.

Три следующих дня Семеныч ходил как потерянный. Ахмед, заметив его состояние, молча принес ему яблоко и положил на стол. Семеныч кивнул и впервые за много лет ответил не ругательством, а человеческим словом:

— Спасибо.

Ахмед смутился, но улыбнулся.

Вечером Семеныч зажег свечку перед старой, поставленной на подоконник иконой, и попытался молиться. Своими словами. Не вышло. Он злился, срывался в привычный мат — и тут же осекался. Он пытался вспомнить даже не слова — как вообще начинают говорить с Богом.

— Не умею. Разучился, — бормотал он.

И вдруг вспомнил материнскую молитву: «Богородице, Дево» Читал тонким, срывающимся голосом, как в детстве, и рука сама легла на крестик.

Глава 3. Нервный срыв

На четвертый день Семеныча накрыло.

Он пошел не домой, а в знакомый гараж к давнему собутыльнику Коляну по кличке Гусь. Там уже «грелись» трое. Семеныч сел, молча налил себе полный стакан, выпил залпом. Сначала над ним собутыльники беззлобно подтрунивали:

— Че-то ты в язвенники-трезвенники записался. Не заходишь.

Семеныч молчал. Но какое-то мрачное раздражение подступило к горлу. И вдруг ему стало страшно. Если он сейчас снова запьет — назад дороги уже не будет.

И тут Колян заметил Евангелие, торчавшее из кармана его куртки. Он потянулся и выхватил книгу. Увидев, что это, собутыльник оторопел:

— Ты че, в церковь ходишь? Святошей стал?

Семеныч вскочил.

— Отдай, — сказал он тихо.

Но Колян уже раскрыл Евангелие и начал с хохотом читать вслух нараспев. Остальные подхватили:

— Глянь на него. С Библией бухать пришел!

— Батюшкой станет, — заржал Гусь.

— Ты еще с кадилом ходить начни, — подхватили дружки.

Семеныч вырвал книгу, толкнув Коляна в грудь. Чья-то рука схватила его за плечо, пытаясь остановить. Он рывком сбросил ее и тут же началась драка. Краткая, жестокая.

Семеныч не помнил, как его ударили монтировкой. Не видел, как приехала скорая. И как оказался в реанимации.

В больнице медсестра, прежде чем подключить капельницу, попыталась снять с него крестик — металлические предметы не допускались при процедуре рентгена. Семеныч, еще в полубреду, неожиданно сильно сжал ее запястье:

— Не трожь... Верни...

Медсестра удивилась, но кивнула и пообещала: «Не волнуйтесь, он будет у вас в тумбочке». И сдержала слово.

Глава 4. Исповедь

Меня вызвали через два дня: в больнице попросили священника — пациент из реанимации, тяжелый, требовал сам.

Я вошел в палату и узнал его. Того самого приемщика с мутными глазами. Сейчас передо мной лежал раздавленный, но совершенно другой человек. Матовая пелена исчезла из глаз — они покраснели и воспалились, но в глубине их мерцал свет надежды.

— Батюшка — прошептал Семеныч. — Я ведь никого не видел. Люди, работа все как железо было. Я сам как железяка стал. Пустой совсем

Он плакал, не стесняясь слез. Исповедь была горячей, сбивчивой:

— Сына похоронил — и будто все внутри заколотили досками

— Живой был, а сам как покойник ходил

— Даже мать перед смертью не вспоминал годами

Потом попросил привезти Евангелие и вернуть крестик. Я выполнил обе просьбы. Крестик он сразу надел, прижал к губам и вздохнул с облегчением. Пальцы у него дрожали так сильно, что он не сразу попал в ушко шнурка.

Как он мне рассказал, Павлуша — его родной сын — утонул в одиннадцать лет, в мутной илистой речке, когда они жили в Ельце. А потом была Чечня, горы в дыму, мокрый бушлат. Корнеев, показывающий фотографии дочери за пять минут до того, как его накрыло миной. Это было страшно и неправильно. Семеныч тогда потерял веру — не в Бога, а в справедливость. Он не срывал крестик с шеи, нет — просто перестал молиться. И крестик, когда-то подаренный матерью на крестины Пашке, а после его похорон надетый Семенычем на свою грудь, стал просто воспоминанием о сыне, не больше.

На следующий день я пришел с книгой. Семеныч, еще очень слабый, попросил почитать вслух. Я открыл притчу о блудном сыне.

— «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился, и, побежав, пал ему на шею и целовал его».

Семеныч закрыл глаза. По щекам текли слезы. В палате стало очень тихо. Слышно было только его тяжелое дыхание и пиканье монитора.

Эпилог

Через месяц Семеныч выписался. Худой, бледный до прозрачности. Он пришел в Никольский храм — тот самый, где отпевали Антонину Сергеевну. Неуклюже крестился, поставил свечу перед образом Спасителя. Задержался на службе.

Он стоял в углу, у колонны. Слезы текли по щекам, и старушка, молившаяся неподалеку, протянула ему свежий платок.

— Держись, сынок. Господь управит, — сказала она тихо.

Семеныч кивнул. Хор запел «Херувимскую», запахло ладаном и воском. Все это складывалось в его душе в цельную картину — будто разбитое зеркало собрали, и сквозь трещинки стал виден белый свет

Он по-прежнему работает на том же пункте приема. Но теперь не отводит воровато взгляд, а смотрит людям прямо в глаза. Однажды я снова приехал сдавать лом и видел, как он помог Ахмеду донести тяжелый ящик. Тот удивленно спросил его:

— Ей, ара, что с тобой случилось?

— Да вот в себя прихожу понемногу, — ответил просто Семеныч.

А немного спустя на какого-то нерасторопного клиента не заорал, как раньше, а лишь покачал головой и сказал:

— Ничего, бывает.

И крестик его, все тот же, потемневший, уже не прятался под воротом спецовки.

Отче наш

Катастрофа

Мужчина поспешно вошел в храм, когда уже шла Божественная литургия. Он тяжело дышал, будто бежал, и, казалось, не сразу понял, куда попал. Несколько человек обернулись на него, но тут же снова обратились к молитве. Мужчина остановился у самого входа, держась за косяк двери, и закрыл глаза. За полчаса до этого ему сообщили — его сын попал в реанимацию

В то ноябрьское утро в областном городе было особенно промозгло. Первый снег, едва коснувшись асфальта, сразу же превращался в серую слякоть под колесами редких машин. Ветер задувал с реки, пронизывая до костей. Храм в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» стоял на пригорке, и его золотой купол, мокрый от дождя, тускло поблескивал в утренних сумерках.

Сергей Иванович Молчанов, водитель-дальнобойщик пятидесяти двух лет, в тот день вернулся домой очень злой. Рейс сорвался: фура встала намертво еще на выезде из города — что-то с топливной аппаратурой. Пока механики возились с ремонтом, пока ждал запчасть — драгоценное время ушло, а вместе с ним и хороший заказ. Он хлопнул дверью своей холостяцкой квартиры, швырнул ключи на тумбочку и уже собирался завалиться спать, когда зазвонил телефон.

— Отец, привет, — голос сына, Кирилла, звучал бодро, но с какой-то натянутой ноткой. — Слушай, я тут ремонт затеял, леса поставил. Одному тяжело, может, подсобишь?

Кирилл жил в частном доме на окраине города. Сергей поморщился.

— Некогда мне, Кирилл! — рявкнул он в трубку. — У меня работа!

В трубке повисла пауза.

— Ладно, понял, — тихо сказал Кирилл и отключился.

Сергей бросил телефон на диван. Внутри поднималось чувство вины. Но он тут же привычно от него отмахнулся: «Я же обеспечиваю их. Недавно деньги им отправил — что еще от меня нужно? Больше ничего им не должен!» И провалился в тяжелый сон.

Разбудил его новый звонок — часа через три. Высветился номер Ларисы — бывшей жены. Она не звонила ему годами, только сухо поздравляла с днем рождения эсэмэской. А тут — звонок. Он сразу понял: случилось что-то неладное.

— Сережа, — голос ее срывался, захлебывался от рыданий. — Кирилл... с лесов упал... голова... реанимация

— Где он лежит, в какой больнице? — коротко спросил Сергей.

Лариса назвала городскую клинику. Дальше он не слушал. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он бросил трубку, натянул куртку прямо на домашнюю футболку и выскочил на улицу.

Он шел, не разбирая дороги. Серые ноябрьские улицы, слякоть под ногами, мокрый снег за воротником. Мысль билась в голове одна: «Сын... мой сын...». Он не знал, куда идет. В больницу? Но что он там сделает? Будет сидеть под дверью и ждать, пока его пустят? Он привык решать проблемы силой и напором — на трассе иначе нельзя. Если колесо спустило — взял и поменял. Если двигатель забарахлил — разобрал и починил. А тут... тут он ничего не мог. Совсем ничего.

Ноги сами принесли его к храму. Дверь была приоткрыта, изнутри доносилось пение — негромкое, стройное, какое-то неземное. Сергей, сам не понимая зачем, шагнул внутрь — просто чтобы спрятаться от холода и дождя, а может чтобы перевести дух.

Отче наш

В храме было тепло и полутемно. Пахло воском и ладаном. Служба шла своим чередом. Сергей, прижавшись к стене у входа, озирался растерянно, не находя себе места. Иконостас мерцал золотом, лики святых смотрели строго и в то же время с какой-то непостижимой любовью. Он не понимал ни слова из того, что пел хор и возглашал диакон, но вдруг слух его уловил в общем потоке знакомые слова: «О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих... и о спасении их, Господу помолимся».

«Недугующих... страждущих...» — повторил он про себя. Это о Кирилле. О его сыне, который сейчас лежит в реанимации, опутанный проводами и трубками. Сергей поднял глаза на образ Спасителя. Строгий, но не суровый лик. Глаза, которые словно смотрят прямо в душу — в ту самую душу, которую Сергей всю жизнь прятал за броней грубости и напускного равнодушия.

Сергей не помнил, сколько простоял так, глядя в глаза Спасителя. Казалось, время остановилось

И вдруг наступила тишина — такая глубокая, что стало слышно, как потрескивают свечи. А затем священник в алтаре возгласил:

— И сподоби нас, Владыко, со дерзновением неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго Бога Отца, и глаголати...

И весь храм, как один человек, запел:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Сергей вздрогнул. Эти слова он помнил. Бабушка, тихая старушка в белом платочке, учила его когда-то, в далеком детстве. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами друг в друга, и слушал.

«Отче наш...»

«Отче». Слово будто пронзило его. Какой он отец? Бросил семью, откупился деньгами, был занят только собой, своей работой, своей свободой. Видел сына раз в полгода, звонил по праздникам. А теперь Кирилл, возможно, умирает, и он, Сергей, ничего не может сделать.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь...»

Что он дал своему сыну, кроме денег? Давал ли он ему то, что действительно нужно — любовь, время, участие? Вспомнилось, как десять лет назад на трассе он вытаскивал женщину с ребенком из горящей легковушки. Тогда он не думал о себе — просто разбил стекло и полез. Почему же для родного сына у него никогда не находилось времени?

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...»

Его долг перед сыном казался непомерным. И он не может «оставить» его сам себе. Сергей вдруг понял простую и страшную вещь: он, возможно, впервые в жизни оказался в ситуации, которую не может «продавить» силой. В этом случае его напор, умение «решать вопросы» — ничто. Все, что он может — это просить о помощи.

Он опустил голову. По обветренному, продубленному ветрами лицу потекли слезы, смешиваясь с каплями растаявшего снега. Он не замечал их. Губы сами зашептали — хрипло, прерывисто, коряво:

— Господи... если Ты есть... если слышишь... помоги. Я не знаю, как... но я все исправлю... Только спаси моего сына...

Это не была молитва из Молитвослова. Но это был крик души, вырвавшийся из самой глубины. И в этот момент что-то в нем переломилось. Он признал свое поражение и слабость. Признал свою вину. И с этой минуты он уже не был прежним Сергеем.

Одинокая фигура у Распятия

После службы, когда храм опустел, иеромонах Евстахий, выходя последним из алтаря, заметил одинокую фигуру у Распятия. Мужчина лет пятидесяти, кряжистый, с коротким ершиком седых волос, стоял, опустив плечи. В больших мозолистых руках он мял мокрую кепку. Отец Евстахий, спокойный, немногословный священник с внимательным взглядом, подошел не сразу — дал человеку время помолиться.

— Мы скоро закрываем храм, — сказал он негромко. — Приходите на вечернюю службу.

Сергей поднял тяжелый взгляд. И вдруг заговорил — глухо, отрывисто, словно выдавливая из себя каждое слово. Рассказал все: о сыне, о разводе, о своем бессилии.

Отец Евстахий слушал, не перебивая. Потом, помолчав, произнес:

— Вы сделали самое главное. Перестали надеяться только на себя. Господь не случайно привел вас сюда. Молитва — это дверь. Вы начали ее открывать.

— Я не умею молиться, — хрипло ответил Сергей. — Я и слов-то молитв не знаю.

— А вы уже начали молиться, — мягко возразил священник. — Не слова важны, а сердце. Приходите. Будем молиться вместе. Постепенно научитесь. Но помните и другую важную вещь. Грех, — добавил он тихо, — словно камень, брошенный в воду. Круги расходятся далеко. Иногда они касаются и самых близких, особенно наших детей. По учению святых отцов, наши грехи отражаются на всем мире, не только на нас. На Суде Божием каждый понесет ответственность за свои личные грехи, но в этом мире мы терпим скорби как за свои грехи, так и наших близких, и далеких.

— Да, я много нагрешил, — горько вздохнул мужчина. — Особенно после развода. Да и когда вместе жили — мира не было, одна ругань. Но что же делать? Неужели ничего нельзя изменить?

— Покаяние все меняет, — мягко ответил священник. — «Покаяние — это не просто сожаление, а перемена ума и жизни». Начните с этого. Покаяние омывает от грехов. Следовательно, оно может, а часто и действительно избавляет и от их последствий.

Он протянул Сергею маленькую бумажную иконку Спасителя.

— Это вам. И запомните: «для истинного покаяния не нужны ни годы, ни месяцы, а мгновение решительного поворота от грешной жизни к жизни во Христе».

Надежда

В больницу Сергей ехал, прижимая иконку в кармане к сердцу. Врач из реанимации нейрохирургического отделения вышел только через час и говорил сдержанно:

— Состояние стабилизировалось, отек мозга спадает, динамика положительная.

Еще он говорил о правильно подобранной терапии и надежде на выздоровление. Но Сергей верил: это не просто терапия. Это ответ на его первую, неумелую, но искреннюю молитву.

Он сидел в больничном коридоре на жестком стуле и смотрел на закрытую дверь реанимации. За этой дверью боролся за жизнь его сын. А он, Сергей, впервые за много лет просто ждал — без злобы, без раздражения, без желания все «продавить», ускорить. Он учился ждать и верить.

Исповедь

С того дня Сергей стал приходить в храм. Сначала — из страха: боялся, что если перестанет молиться, кризис вернется. Стоял на службах, не понимая многого: слова молитв были чужими, пение — незнакомым. Но сердце чувствовало: ему здесь нужно быть. Он вглядывался в лики икон, вслушивался в чтение Евангелия, и постепенно страх сменялся потребностью. Он уже не мог не приходить в храм.

Настал день первой исповеди. Сергей долго не решался, но отец Евстахий сам позвал его после вечерней службы, когда храм почти опустел. Сергей встал перед аналоем с крестом и Евангелием, опустил голову и молчал. Слова не шли.

— Расскажите все, как есть, — тихо сказал священник. — Господь знает ваше сердце.

И Сергей заговорил. Урывками, путано, повторяясь. О том, как бросил жену с маленьким сыном, оправдывая себя работой. Как годами отделывался от них деньгами, боясь душевной близости. Как кричал на Кирилла, когда тот просил помощи. Он перечислял грехи, словно грязь вытряхивал из уголков души. Отец Евстахий слушал, не перебивая, лишь иногда кивал.

Когда мужчина умолк, священник накрыл его голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Сергей вышел из храма с ощущением, будто с плеч сняли многопудовый груз. Он не стал сразу идеальным. Продолжал водить фуру, иногда срывался на других водителей, мог резко ответить. Но теперь у него появился ориентир — Христос. Он начал замечать людей: старушку, которой помог донести сумки, парня на трассе, которому уступил дорогу. Учился прощать и просить прощения.

Через три недели Кирилла перевели в общую палату. Врачи разводили руками: динамика удивительная. А Сергей, стоя в больничном коридоре, крестился неумело и шептал: «Слава Тебе, Господи».

А потом был разговор с сыном. Первый настоящий за много лет. Кирилл лежал в палате, бледный, с заживающим шрамом на виске. Сергей сел на край кровати, долго молчал, теребя в руках край халата.

— Сынок... — голос его дрогнул. — Прости меня. За все. Я... я не был тебе хорошим отцом. Боялся. Деньгами откупался. А ты... ты чуть не погиб из-за меня.

Кирилл смотрел в потолок. Молчал. Пауза длилась мучительно долго.

— Я не держу зла, отец, — наконец сказал он тихо. — Просто... я все эти годы не знал тебя. Ты всегда был где-то далеко. Я уже привык.

— Теперь я хочу быть рядом, — Сергей сжал его руку. — Если позволишь.

Кирилл повернул голову, посмотрел на отца. В его глазах стояли слезы.

— Позволю. Только... не исчезай больше.

Они обнялись — неуклюже, по-мужски. Первый шаг к примирению был сделан.

Через месяц Кирилл, еще прихрамывая, впервые переступил порог храма. Он пришел сюда вместе с отцом и они встали у иконы Спасителя рядом. Отец Евстахий, глядя на них, тихо улыбнулся и подумал: «Мы ждем от Бога ответа на наши молитвы, иногда даже чуда. И Богу нетрудно это нам дать. Но прежде Он ждет от нас покаяния».

Пока горит лампочка

Глава 1. Призрак из прошлого

Лампочка выскользнула из огрубевших пальцев и с глухим хрустом разлетелась по линолеуму. Андрей стоял в дверях, не чувствуя, как сумка с инструментами медленно сползает с его массивного плеча.

На кухне горел дешевый плафон. Под ним, сгорбившись на старом табурете, сидел чужой старик в темно-сером пальто. Он неловко поднялся, держа в дрожащей руке чашку его покойного отца — той самой, с трещиной у дна. На столе — раскрытая пачка дешевых карамелек и коробка с лампочками.

Мать сказала усталым, почти чужим голосом:— Андрей это твой отец.

Эти тихо, с трудом произнесенные слова прозвучали для Андрея как гром с неба. Он молча развернулся в тесной прихожей и вышел, с силой хлопнув входной дверью так, что со стены слетела и повисла на одном шурупе старая вешалка.

Глава 2. Письма

Всю жизнь он создавал себя. Собирал по кускам, как проводку в старом щитке, — чтобы нигде не коротило и не искрило. В основе всего лежала одна, въевшаяся в память картина.

Когда ему было семь, в их дверь позвонили. Двое в милицейской форме оттеснили мать плечом и прошли в комнату. Один, с багровым лицом и тяжелым взглядом, глянул на мальчика и процедил: «Ну что, пацан, вырастешь таким же алкашом?»

Через месяц в школе кто-то написал мелом на его парте: «Крылов — сын зэка». Андрей тогда избил одноклассника так сильно, что мать потом стояла в кабинете директора с побелевшим лицом и повторяла, как заведенная: «Его отец умер. Вы слышите? Умер».

К сорока двум Андрей стал крепко сбитым мужчиной с вечно напряженным лицом, коротко остриженными темно-русыми волосами и тяжелым взглядом серых внимательных глаз. Говорил отрывисто, будто каждое слово приходилось вытаскивать силой. Даже дочь звонила ему редко — знала: разговор закончится либо раздражением, либо неловким молчанием. Он был электриком в торговом центре. В разводе, с бывшей женой почти не общался. Одевался всегда практично: темные джинсы, свитер грубой вязки или старая куртка с логотипом торгового центра на спине.

Обида на отца была не просто болью — она стала фундаментом его жизни. Именно на него Андрей привык списывать все: свою резкость, неумение прощать, одиночество.

В ту ночь он впервые за много лет напился. Сидел на своей кухне, сжимая фужер, а перед глазами стояла дрожащая рука старика. Почему она дрожала? От страха? От старости? И почему у него были такие же тяжелые, натруженные пальцы, как у самого Андрея?

На следующий день он ворвался к матери и, не снимая ботинок, с порога стал кричать:— Какого ляда, мам?! Ты мне всю жизнь врала! Ты сказала, что он бросил нас! Сбежал к бабе, спился и умер!

Валентина Сергеевна не отступила. Она выпрямилась, и в ее покрасневших глазах блеснула старая, почти забытая сталь. Высокая, сухая, с коротко стриженными крашеными каштановыми волосами, у корней которых упрямо пробивалась седина, она стояла посреди кухни в своем неизменном темно-синем домашнем халате, застегнутом до самого горла. Тонкие губы сжаты в нитку, на высоких скулах выступил лихорадочный румянец. Ее большие, когда-то красивые руки, привыкшие за жизнь ставить уколы и менять повязки, судорожно теребили край кухонного полотенца.

— А что мне было тебе сказать?! Что твой отец сидит за убийство? Ты был маленький! Ты ночами задыхался от страха! Я тебя спасала!

Она почти рухнула на стул, тяжело, по-стариковски.— Я хотела, чтобы ты жил нормально! Без этого позора!