Слепой котёнок

Прокручивая в голове раз за разом чётко отпечатавшиеся воспоминания, я представлял мельчайшие детали произошедшего. Вот я вижу испуганные лица товарищей, вот поворачиваюсь назад, замечаю кренящийся в мою сторону кедр, весь окутанный снежной пылью, сбитой с иголок и ветвей взрывом, вот я прыгаю под пень и вжимаюсь в землю. От воспоминаний об охватившем меня при виде падающего дерева ужасе мышцы спины чуть не свело судорогой. Выругавшись себе под нос, я расслабился и закрыл глаза.

Выводы, товарищ начинающий учёный? Странность сработала только тогда, когда я чётко видел и осознавал угрожающую мне опасность. Как и в случаях с санками и заклинившей дверью. Из логического ряда выпадал только эпизод с ударом молнии в дерево неподалёку.

Гипотеза номер один: странность должна сработать, если опасность будет угрожать кому-то другому, дорогому для меня человеку. Как проверять будем, Ломоносов? Рискнёшь посадить под падающее дерево сестричек, Тольку или Мишку? Нет, конечно, слишком высока будет цена ошибки.

Гипотеза номер два: странность произойдёт, если под угрозой будет жизнь или здоровье кого-то незнакомого мне. А хватит ли уровня испытываемого мной страха? И где проходит грань значимости для меня объекта, по которой странность будет определять, сработает она или нет? Вот мой одноклассник Валерка Верещагин, регулярно задирающий меня и постоянно нарывающийся на драку, насколько он мне дорог? Тихая отличница Даша Мартова, беспрекословно дающая всем оболтусам и лентяям списывать математику, шебутная Машка Толоконникова, которая может и обнять, и камнем в тебя кинуть, и всё это на одной перемене, классуха нашего третьего «бэ» Лидия Ивановна – а с ними получится, или они пострадают, или даже погибнут?

Так и не придя ни к какому чёткому выводу, я отложил проверку своих умозаключений на потом. Отлежался несколько дней, вернулся в школу, вечерами корпел над домашними заданиями. Гулять мне снова было запрещено, поэтому я набрал в школьной библиотеке книг и зачитался с головой. Я был на хорошем счету у пожилой библиотекарши и, по совместительству, школьного медика, поскольку с первого класса был постоянным посетителем её тихой обители. Видя моё неугасимое стремление к знаниям и бережное отношение к книгам, Тамара Павловна не только выдавала мне на руки произведений больше, чем положено по правилам, но и регулярно советовала мне те или иные публикации. Иногда приносила из дома для меня что-то особое, чего в библиотеке не было – вот, например, и в эти дни я с головой занырнул в «Занимательную геометрию» Якова Перельмана. Понимал далеко не всё, но было чертовски интересно, а непонятные моменты всегда можно было прояснить позже, у взрослых или в школе.

Не проходило и дня, чтобы я не размышлял над происходящим. Пробовал заставить себя бояться, но это было очень сложно сделать, сидя в своей комнате, где каждый предмет давно тебе понятен и знаком. Я закрывал глаза и пробовал представить себя то отважным полярником, штурмующим ледяные торосы Арктики, то парашютистом, выпрыгивающим из самолёта, то солдатом, кидающимся в штыковую атаку на врагов – мечтать о таком было даже приятно, но никакого результата, увы, не было.

***

Постепенно рутина однообразных дней поглотила меня полностью. Февраль закончился, потихоньку начиналась весна. Вокруг происходила куча событий: например, в сельский кинотеатр привезли новый интересный фильм «Ко мне, Мухтар», и мы с пацанами четырежды сходили на сеанс, каждый раз после просмотра бурно обсуждая увиденное. Мишка загорелся завести немецкую овчарку и надоедал с этим всей родне. К нам в класс перевелась новая девочка Светка Ледащева, семья которой недавно переехала в нашу Берёзовку из соседнего района. В первый же день Толька, чтобы представиться по всей форме, дёрнул её за косу и был мгновенно отоварен по голове тяжёлым портфелем – стало быть, знакомство состоялось. В соседней Потаповке пропала семиклассница, которая за каким-то лешим попёрлась в марте в лес – несколько дней сотни добровольцев выходили на поиски, дважды прочесав цепью все окрестные леса, но девчонку так и не нашли.

Я опять подрался с Пашкой Вяловым, кретином-пятиклассником, уже третий раз за учебный год. История наших с ним регулярных драк началась ещё прошлой осенью, когда этот остолоп решил потрясти второклассников на мелочь. На просьбу поделиться деньгами я закатал Пашке в ухо, а он мне в живот. Результатом стала куча мала, порванная рубашка и выволочка у директора. Ну откуда у меня могут быть деньги, если даже сдачу из магазина, когда меня в него посылали, родители забирали до последней копейки?

Ваньке и Петьке, моим младшим братьям, исполнилось четыре года. Артурчик, приходящийся пацанам родным отцом, по такому поводу устроил дома застолье, хоть на работе у него и была горячая пора – отчим был старшим механиком в совхозе и отвечал за готовность техники к полевым работам, срок начала которых был всё ближе. По такому случаю припахали помогать и сестричек, и меня. Прошло всё весело и шумно, в конце мероприятия пара мужиков даже вышла подраться во дворе, что-то не поделив, чем изрядно взбудоражили Полкана. Посаженный на цепь по случаю праздника кобель выдрал из земли своё собачье жильё и радостно прискакал поучаствовать в драке, сбив прыгающей за ним будкой обоих бойцов с ног и изрядно развеселив всех присутствующих.

Заканчивавшая в этом году седьмой класс Наташка, которой в феврале исполнилось четырнадцать, была замечена гуляющей под руку со своим одноклассником какой-то бдительной соседкой. Незамедлительно оповещённая мать вечером отходила сестру кухонным полотенцем и кричала обычное в таких случаях: «Принесёшь в подоле – убью!». Поскольку я уже не раз наблюдал у соседей нечто похожее, то пришёл к выводу, что это такой тайный женский ритуал признания девочки повзрослевшей. Когда спросил о происходящем у зарёванной Наташки, она дала мне подзатыльник и обозвала дураком – значит, я правильно угадал. Второй подзатыльник я получил за вопрос, что именно она не должна принести в подоле.

***

26 апреля 1965 года, Берёзовка

В конце апреля установилась необычная для этого времени года жара. Учиться в классе, чьи окна выходили на юг, стало невмоготу, поэтому в один из дней я слинял с математики купаться. Мушкетёров в тот день на уроках не было: Тольку оставили дома помогать с ремонтом, а Мишка умудрился простыть, напившись ледяной воды из колонки, и валялся с температурой. Другие же одноклассники мою идею прогулять урок не поддержали.

Наша речка Бобровка протекала по краю села. Я сделал большой крюк, прошмыгнув огородами и тихими улочками, чтобы не наткнуться на взрослых, которые незамедлительно прицепились бы на предмет того, почему я не в школе. Забравшись поглубже в лес, я вышел к берегу реки и начал искать удобный спуск к воде. Нашёл небольшую песчаную отмель, разделся и сложил школьную форму под раскидистый куст. Воды в реке было много, течение было быстрым, видимо, в верховьях Бобровки недавно прошёл хороший дождь. Потоптавшись на песке, я зашёл в реку по колено и начал обтираться холодной водой. Попривыкнув, погрёб вдоль берега саженками, затем пару раз переплыл реку поперёк. Держался на воде я хорошо, спасибо отчиму, который три года назад убил целый летний месяц на обучение меня плаванию.

Вволю набултыхавшись и замёрзнув, я нырнул последний раз перед тем, как выбраться на берег. Оттолкнулся от дна и почувствовал резкий рывок – правая нога за что-то зацепилась. Глянул вниз и с трудом разглядел в темноте огромный клубок рыбацкой сети, разлёгшийся на дне. Забарахтался, пытаясь левой ногой освободить правую, но только ещё сильнее запутался. Испуганно рванулся к поверхности, активно размахивая конечностями, и сеть натянулась, прочно удерживая мою ногу. Обе руки при этом почти до локтя оказались в воздухе, а лицом я не доставал до поверхности воды совсем немного, каких-то несколько сантиметров. Я видел искажённые преломлением света деревья и кусты на берегу, чистое голубое небо над ними, но не мог ничего сделать. Накрыла паника. Я бился в воде, как пойманная рыба, лёгкие уже жгло огнём, а тело требовало сделать вдох, несмотря на отсутствие воздуха вокруг. В рот уже набралась вода, горло от страха свело спазмом, и я понял, что допрыгался – времени нырять и распутывать ногу просто не осталось.

Все мысли разом вылетели у меня из головы. Остались только какие-то первобытные инстинкты, как у животного. Сжавшись в комок, я всем своим существом захотел оказаться там, на песчаном берегу, где горячий песок обжигает кожу, тёплые лучи солнца пронизывают всё вокруг, и деревья еле слышно шумят под порывами лёгкого ветерка. Перед глазами мелькнуло желто-зелёным, и я рухнул на песок с высоты, отбив колени, живот и подбородок. Минуты три я корчился от боли, жадно дыша и отплёвываясь от попавших в рот воды и песка. Не сразу, но до меня дошло, что всё обошлось, что я выжил – невероятным чудом, но выжил. Мозг захлестнуло волной эйфории. Я перевернулся на спину и замер, улыбаясь и млея от счастья быть живым.

Постепенно я успокоился настолько, чтобы начать обдумывать произошедшее. Никаких вариантов – случилась очередная странность, которая снова меня спасла. Но в этот раз у меня было кое-что заготовлено для подобной ситуации: в своих бесконечных попытках воспроизвести случившееся со мной ранее я приучился маленькой частью сознания постоянно прислушиваться к ощущениям организма, представляя это для самого себя как постоянную запись воображаемым карандашом в тетрадный лист бесконечной длины. Не сразу, но я приучился отслеживать, где что болит, или чешется, или ещё как-то чувствуется в теле. И сейчас я быстро считывал эти невидимые строки, пока они не потускнели и не затёрлись новыми воспоминаниями.

Сначала в груди, в районе солнечного сплетения, появился некий тёплый сгусток, который, казалось, грел меня изнутри. Он как будто плохо помещался на своём месте и давил во все стороны, вызывая ощущение тесноты. Сгусток появился сразу после того, как я перепугался, когда пульс кратно подскочил и кровь застучала в ушах.

Затем, когда я сжался в комок и изо всех сил захотел оказаться на берегу, от солнечного сплетения во все стороны по телу прошла волна жара, наподобие взрыва: в руки, ноги, в макушку. И я взаправду перенёсся из воды на берег.

Голову прочно заняла одна мысль, полностью вытеснив все другие – срочно надо попытаться повторить эти действия, закрепить в памяти, пока ещё помню, как это сделать. Я перекатился на живот и встал на четвереньки, глухо заныли отбитые колени. Глубоко задышал, разгоняя кровь по телу и стремясь вспомнить недавно испытанные ощущения. Впился взглядом в место на песке в нескольких метрах впереди себя, невероятно сильно желая оказаться там. Вот оно! В груди появилось маленькое солнце, которое с каждой секундой становилось всё плотнее и горячее, сдавливая всё вокруг. И в тот момент, когда стеснение стало невыносимым и стало казаться, что меня сейчас разорвёт изнутри, каким-то шестым чувством я позволил этому солнышку выплеснуть своё пламя наружу. Мир снова сдвинулся, видимая картина рывком приблизилась ко мне на несколько метров, и я опять зарылся носом в рыхлый песок, грохнувшись с высоты.

Левую руку дико ожгло болью. Я не то заорал, не то завыл, попытался отдёрнуть конечность, но не смог – что-то держало её мёртвой хваткой. Сквозь застилающий мокрые веки песок я судорожно пытался разглядеть, что так режет кисть руки. Дыхание перехватило от боли и страха – сквозь перепонку между большим и указательным пальцем пророс коричневый побег кустарника, на конце которого располагалось несколько маленьких зелёных листочков. Я осторожно попытался приподнять руку от песка и чуть не отключился: боль была невыносимая, всё тело мгновенно покрылось испариной, несмотря на то, что я только выбрался из реки, где прилично замёрз.

Осторожно перенеся вес тела на колени, я свободной правой рукой попытался разгрести слой песка под насаженной на отросток куста левой ладонью. Побег уходил вглубь, цепко удерживая меня. Он врос в кожу снизу и выходил из перепонки сверху, по всей видимости, прорастая прямо сквозь плоть. Крови не было видно, просто кожа перепонки между пальцами в какой-то момент переходила в растение. Неудивительно, что нервы в руке сошли с ума, обнаружив в тканях тела инородный предмет. Надо было срочно что-то делать: я откопал ещё немного песка, обнажив несколько сантиметров побега под рукой, зажал зелёный отросток между пальцами правой руки и дёрнул, обрывая. В глазах потемнело, и через пару шагов меня вывернуло на песок остатками завтрака.

В себя я пришёл, уже роясь в школьном портфеле. Левая кисть плохо слушалась, её постоянно сводило от боли, поэтому использовал для поисков здоровую руку. Наконец, удалось нащупать складной перочинный нож – подарок от сестёр на день рождения. Чтобы вытащить лезвие, пришлось использовать зубы, кроша эмаль. Я зажал левую руку между коленями, раздвинул немеющие большой и указательный пальцы, стиснул в трясущейся правой руке нож и резанул перепонку от края к чёртовому побегу, что решил стать со мной одним целым. Потекла кровь. Резанул ещё раз и выдрал инородный предмет из руки. И стало легче: разрывающая меня боль, степень которой сложно передать словами, сменилась на обычные неприятные ощущения от глубокого пореза, пусть и в нежном месте с кучей нервных окончаний. Как будто вынул руку из кастрюли с кипятком и засунул под холодную воду – болит, конечно, ещё сильно, но это уже совсем другой уровень ощущений.

Кое-как отдышался. Струйка крови тем временем дотекла до локтя и капала с него на песок. Добрёл до реки и сунул кисть в воду. Надо было что-то делать, но мыслей не было вообще никаких. От боли я просто отупел. Разрез был небольшой, около сантиметра, но обильно кровил. Бинтов, марли или ваты с собой, естественно, не было. Полностью голый, я сидел на корточках, держа одну руку в воде, а в другой сжимая раскрытый окровавленный перочинный нож. Если сейчас кто-то выйдет на берег, он либо хлопнется в обморок, либо впадёт в панику. В любом случае, вопросов ко мне возникнет целая куча.

Глава 5.

26 апреля 1965 года, Берёзовка

– Где ты так руку распахал, говоришь? – сельский фельдшер набирал что-то в стеклянный шприц, пока молоденькая медсестра выкладывала на металлический поднос иглу, йод, какие-то инструменты и бинт.

– В лесу играли в разбойников, дядь Слав, а я упал неудачно, там бутылка разбитая была, – самозабвенно врал я.

– Это ты дома рассказывать будешь, синея от ремня, – припечатал меня дядя Слава. – Припёрся расхристанный, весь в песке и с мокрой головой. Порез на руке явно от ножа, не рассказывай мне сказки, я таких ранений насмотрелся за свою жизнь.

Он пощёлкал пальцем по шприцу и поддавил поршень, стравливая воздух, пока не брызнула тонкая струйка лекарства.

– Варенька, душенька, зафиксируйте пациента, – медсестричка двумя руками придавила пострадавшую конечность к металлической поверхности стола. Я только сдавленно пискнул, а фельдшер уже ловко сделал укол рядом с раной.

– Две минуты, и будем зашивать. Значит так, больной Виктор Белов, слушайте, как всё было. Вы изволили сбежать из школы, не отпирайтесь, я знаю расписание уроков. Пошли купаться на реку, что неудивительно в такую жару, отсюда мокрая голова и следы песка в носу и ушах. Закончив водные процедуры, вы игрались с ножом, нанесли себе травму, после чего отрезали низ у белой школьной рубахи, обмотали им повреждённую кисть и притопали сюда. Я ничего не упустил? – пожилой фельдшер, прошедший всю войну, которая навсегда отметила его глубокими шрамами от осколков с одной стороны лица и лёгкой хромотой, казалось, видел меня насквозь.

– Круто, дядь Слава, вы как Шерлок Холмс использовали метод дедукции на мне и раскрыли дело! – я восторженно смотрел на врача.

– Отставить подлизываться, молодой человек! Матери вашей я позвоню сам, как выпровожу вас отсюда. И сдайте холодное оружие, раз не умеете им пользоваться. Верну родительнице, когда она за ним зайдёт, – от строгого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Я достал перочинный ножик из кармана и аккуратно положил на край стола.

– Варенька, пожалуйста, уберите посторонний предмет в шкаф, и приступаем, – вскоре мной занялись всерьёз. Я с любопытством смотрел, как мне промывают и зашивают рану. Вот честно, после той боли на пляже ощущения от изогнутой медицинской иглы, протыкающей мою плоть, были вполне терпимыми. От обезболивающего меня развезло, я во все глаза следил за работой медиков и болтал, не затыкаясь ни на секунду.

– А почему эта иголка сделана полукругом?

– Это результат длительной эволюции медицинской науки, – меланхолично рассказывал дядя Слава, – такой иглой удобно работать, легко контролировать глубину погружения и место выхода острия, и можно без затруднений сшить разрез, выполненный на относительно ровном участке организма, например, на спине.

– А почему кровь уже давно остановилась, хотя рана ещё была раскрыта? – не унимался я.

– Благодаря естественному физиологическому процессу под названием гемостаз, который защищает организм от потери крови и инфекции. Сначала происходит спазм мелких сосудов, что замедляет кровоток в месте раны. Затем тромбоциты, это такие клетки в составе крови, пристают к краям раны и слипаются друг с другом, что формирует «пробку», останавливающую кровотечение. А ещё через краткое время происходит свёртывание крови, или коагуляция, когда белки плазмы образуют сетчатый каркас, который укрепляет пробку из тромбоцитов.

– Интересно, надо найти книжку в библиотеке и почитать подробнее.

– Всё, мы закончили. Крови, смотрю, ты совсем не боишься? Молодец, на врача сможешь выучиться, как вырастешь, – фельдшер похвалил меня за стойкость, угостил леденцом и отправил домой, с наказом зайти через неделю для снятия швов. Варя довела меня до калитки, благо было недалеко, и сдала с рук на руки старшей сестре, которая уже пришла из школы домой.

***

Вечером, ожидаемо, мне влетело на орехи: за прогуливание уроков, за безвозвратно испорченную рубашку, за разрезанную руку и, отдельно, за перочинный нож. Я признал себя виновным по всем пунктам обвинения, был немилосердно выпорот слегка пьяненьким Артурчиком и отправился на весь вечер в угол. Глядя на маленького паучка, терпеливо обтягивающего паутиной пространство между шкафом и стеной, я размышлял о произошедших событиях, почёсывая саднящую задницу и морщась от боли в забинтованной руке.

Итак, я волшебник, насколько можно судить об этой области знаний из детских книжек со сказками народов мира и сборников мифов и легенд. Наука категорически отрицает магию и волшебство, поскольку не может подтвердить их существование. Во всяком случае, так пишется в доступных мне книгах, и это всё, что известно мне об этом вопросе. Но как же тогда я? Со мной регулярно происходят непонятные вещи, а сегодня я переместился в пространстве дважды подряд. При этом второй раз я это сделал целенаправленно, чётко осознавая свои действия, пусть результатом и стали травма и поход к врачу.

Естественно, что теперь передо мной в полный рост встал вопрос: «Как быть дальше?» В голове невольно всплыли воспоминания о том, как через несколько дней после происшествия на Крутой Горке я за ужином задал вопрос отчиму, существуют ли на самом деле магия и волшебство и как он относится к этим явлениям. Артурчик весьма грубо и язвительно раскритиковал меня, пройдясь в том числе и по моим умственным способностям. Он сказал, что в советском обществе нет места дуракам, верующим во что-то, кроме науки и плодов прогресса, ведущих человечество к светлому будущему. Мне же следовало незамедлительно выкинуть из головы «дурацкие сказки», за которые он ещё «накрутит хвоста» дедушке с бабушкой. Мать ничего не возразила, а Наташка добавила, что с такой чушью в голове меня никогда не примут в пионеры. Только Танька призналась, что хотела бы наколдовать нам скатерть-самобранку и сапоги-скороходы: мы ели бы одни вкусности и бегали за покупками в райцентр, а то и в саму Москву. Взрослые от души посмеялись, близнецы же хихикали просто за компанию, ещё ничего в силу возраста не понимая.

Получается, рассказывать домашним про мои странности нельзя. В лучшем случае запретят колдовать и всыпят ещё ремня, а в худшем поведут меня по врачам. Докторов я побаивался. У них всегда было либо больно, либо неприятно. До сих пор помню, как стоматолог расковыривал мне воспалившийся зуб – ревел я тогда так, что глаза потом долго были покрасневшие.

И какой толк будет от того, что я научусь перемещаться на несколько метров? Да ещё и с такими последствиями, как прорастающие сквозь тело кусты. Эта способность в перспективе виделась, конечно, интересной, но бесполезной. Немного быстрее ходить в школу или в магазин – ради этого осваивать настолько опасную магию как-то глупо. Я начал прикидывать, где могла бы пригодиться такая способность. Пригрезилась только одна ситуация, в которой я вырос, стал пожарным и смог пробиться в горящее здание к попавшим в огненную ловушку людям. Дальше мысль стопорилась: спастись в своих фантазиях из огня удавалось только мне одному, а вот люди неизбежно погибали.

Паук доплёл свою паутинку и спрятался в темноте за шкафом. Я пробовал выманить его, теребя кончиком пальца одну из нитей паутины, но восьминогий на это не купился. Со скуки я начал пытаться ощутить в груди тот сгусток тепла. Не сразу, но получилось – ведь примерно представлял уже, что надо делать. Как истинный учёный, кем я себя и воображал, решил дать чёткие определения понятиям, которые использую. Так, сгусток стал Ядром, а способность перемещаться – Прыжком. Волны тепла, которые могло испускать из себя Ядро, я назвал Энергией – банально, но лучше ничего не смог придумать.

Ядро тихонько сидело у меня в районе солнечного сплетения, ничего не испускало, только воспринималось как новая часть тела, если тщательно прислушаться к своим ощущениям. Как третья рука, например. Поколебавшись, я мысленно обратился к Ядру и пожелал ему доброго вечера. Оно ожидаемо не отреагировало: было бы странно, если часть твоего тела начала вдруг с тобой разговаривать.

Время тянулось невыносимо медленно. Прибежали разыгравшиеся близнецы, поприставали с глупыми вопросами и умчались во двор гладить Полкана.

Я попытался сконцентрироваться и мысленным усилием заставить Ядро испускать Энергию. Сначала ничего не получалось, но через несколько минут оно дёрнулось, и по груди пробежала еле заметная тёплая волна. Это произошло, когда я добавил к концентрации свежие воспоминания о пережитом сегодня страхе и те неприятные ощущения, которые я испытывал, когда запутался в сети. Гипотеза: Ядро просыпается, когда я боюсь или вспоминаю о том, как боялся и что при этом чувствовал.

Постепенно Ядро начинало вести себя всё более активно. Ещё через полчаса волны Энергии гуляли уже по всей верхней половине тела, что ощущалось непривычно и немного щекотно. Я попробовал навести порядок в этом хаотичном движении и направить Энергию в руку. Получилось: кончики пальцев налились огнём, с каждой секундой мне становилось всё больнее, пальцы, казалось, сейчас разорвёт изнутри. Я перепугался, упёрся рукой в стенку шкафа и пожелал выпустить Энергию наружу. Раздался хруст, и сразу стало легче, а пальцы слегка онемели.

Наклонившись, я попытался в полутьме угла разглядеть, что опять натворил. Лампочка под потолком давала мало света, и я помогал себе, ощупывая стенку шкафа пальцами. От места, куда упиралась моя рука, во все стороны расходились трещины. Самая длинная была больше ладони. Вывод из эксперимента: кроме Прыжка я могу что-то ещё. Нужны дополнительные исследования. В целом я не особо удивился: ведь случаи с разбившимся окном в грозу, упавшим на меня кедром и с заклинившей в доме дверью явно не подпадали под описание принципа действия Прыжка, а значит, это было нечто другое. Да и где вы видели волшебника, который мог колдовать только одно заклинание?

– Ты тут всю ночь собираешься стоять, никак понравилось? А ну, марш в койку, утром в школу. Пойдёшь в серой рубахе, другой нет, – вошедшая в комнату мать выгнала меня из угла. Так и завершился этот бесконечный день.

***

27 апреля 1965 года, Берёзовка

Утром я проснулся с температурой. Левая рука припухла, а из раны начал понемногу сочиться гной. Мать поворчала, смазала кисть какой-то вонючей мазью, забинтовала и приказала оставаться дома и читать учебники. Близнецы опять гостили у бабушки с дедушкой, сёстры убежали в школу, а родители ушли на работу вообще самые первые. Валяться в кровати я не собирался, как и выполнять наказ матери по сгрызанию гранита науки – впереди была куча дел.

Наскоро запихнув в себя оставленный на кухне завтрак, я позаимствовал с Танькиной половины комнаты настольную лампу и приготовился священнодействовать. Уселся за свой письменный стол и достал из кармана брюк завязанный узелком маленький кусочек ткани, когда-то бывший частью подола школьной белой рубахи. Как учёный, я просто не мог уйти с реки, не забрав с собой результат эксперимента, и полученные в процессе травмы меня не остановили, поэтому от рубахи мной вчера было отрезано две ленты: одна для перевязки, вторая для упаковки образца. В узелке лежал тот самый кусочек побега кустарника, вырезанный мной из собственной ладони. Я приготовил пинцет, линейку, острый кухонный нож и маленькую складную десятикратную лупу. Положив под лампу тетрадную промокашку, вытряхнул на неё то, что гордо обозвал «образцом номер один».