Неразлучники

— Вот она, память стен. Молчали, родимые, но всё помнили.

Стены зашпаклевали, трещины замазали, потолки побелили, батареи покрасили, скрипучие двери подтянули, ручки поменяли, окна подправили, а полы отмыли так, что старый паркет впервые за много лет обиженно блеснул и будто спросил: «А что, так можно было?»

Глава 11. Дом для пятерых

Аглая руководила процессом с такой энергией, что у рабочих к третьему дню выработался рефлекс: стоило ей вдохнуть поглубже, как все сразу ускорялись.

— Тут не просто ремонт, соколы! — командовала она, стоя посреди коридора в платке и с веником, будто генерал с саблей. — Тут пять судеб въедут! Пять! Чтобы ни гвоздя кривого, ни угла тухлого, ни плинтуса унылого!

Семён в это время тоже изменился.

Рождение сыновей будто повернуло в нём какой-то внутренний рычажок. Он всё ещё оставался Семёном — мог забыть чайник на плите, очки в холодильнике и собственные тапочки в ванной, — но теперь его рассеянность приобрела новый, почти героический смысл.

Он готовился.

По-научному.

С размахом.

Семён разложил на столе чертежи, схемы, линейки, провода, моторчики, датчики, какие-то железные крепления, пластиковые трубки, паяльник, блоки питания, батарейки, микросхемы и ещё десятки предметов, назначение которых Забава, если бы увидела, сочла бы угрозой семейному быту.

— Это что? — спросила однажды Аглая, заглянув к нему в комнату.

— Прототип.

— Чего?

— Системы помощи при уходе за пятью младенцами.

— А по-человечески?

Семён поправил очки.

— Супер-няня.

Аглая присвистнула.

— Вот это мне нравится. А то я думала, опять человечество спасаешь.

— Это практичнее.

— Наконец-то дошло.

Семён назвал своё изобретение торжественно: «Супер-няня Звонарёва. Версия один точка ноль».

Сама конструкция занимала почти всю детскую комнату. К потолку и стенам крепилась прочная металлическая рама, от которой отходили пять подвижных железных рук. На каждой руке висела маленькая люлька — аккуратная, мягкая, с бортиками, ремнями безопасности и датчиками движения.

Люльки могли работать в пяти режимах.

Первый назывался «Лёгкое покачивание» — самый обычный, нежный и почти человеческий.

Второй — «Лодка». При его включении люлька плавно покачивалась из стороны в сторону, будто младенец плыл по спокойной воде. Аглая, увидев это, сказала:

— Хорошо. Вода — стихия материнская.

Третий режим назывался «Воздушная ямка». Его Семён придумал случайно, когда неправильно рассчитал амплитуду движения. Люлька чуть подпрыгивала и мягко опускалась обратно. По мнению Семёна, это должно было напоминать воздушные ямки при полёте в самолёте, когда самолёт попадает в неравномерные воздушные потоки, при которых холодные воздушные массы сталкиваются с тёплыми. По мнению Аглаи, это «изгнание икоты через пятки».

Четвёртый режим — «Машина». Люлька слегка вибрировала и равномерно покачивалась, имитируя движение автомобиля.

Пятый — «Поезд». При нём конструкция двигалась вперёд-назад, а маленький динамик тихонько выдавал: «чух-чух, чух-чух».

Каждый режим был оборудован звуковым сопровождением, которое включался и регулировался определёнными кнопками.

— Семён, — строго сказала Аглая, когда услышала этот звук, — если дети начнут во сне просить билет до Тулы, я тебя предупреждала.

Но изобретение было полезное. Даже Аглая это признала.

— Умная штука, — сказала она, обойдя раму кругом. — Только глаз у неё нет. Без глаза няня — не няня.

На следующий день Семён приделал к конструкции пять маленьких камер наблюдения.

Аглая посмотрела на них, нахмурилась и повязала сверху красные ниточки.

— Теперь глаз правильный.

Помощь пришла и снаружи.

Когда новость о редкой пятерне дошла до городской администрации, в квартиру начали поступать подарки. Сначала привезли пять кроваток. Потом пять матрасиков. Потом пять комплектов постельного белья. Потом пять детских ванночек.

С ванночками произошёл перебор.

Их поставили в коридоре одна в другую, и эта пластиковая башня смотрелась так, будто в доме собирались открыть частный бассейн для младенцев.

Аглая ходила вокруг них долго, с явным интересом.

— Хорошие ёмкости, — наконец сказала она.

— Для купания детей, — напомнил Семён.

— Пока да.

— Что значит — пока?

Аглая постучала пальцем по бортику ванночки.

— Потом заберу парочку в подвал. Грибы выращивать. И травы. Влажность подходящая, форма удобная, энергетика детская — всё живое попрёт.

Семён завис на секунду.

— Вы хотите выращивать грибы в детских ванночках?

— Не грибы, а полезную микологическую культуру.

— Это звучит хуже.

— Зато лечебное.

Семён решил не спорить. Он уже понял, что спор с Аглаей похож на попытку доказать грозе, что ей не стоит греметь.

Кроме люлек, Семён разработал ещё одно устройство — самоочищающуюся поительную систему.

Слово «поительная» Аглае не понравилось.

— Это дети, а не телята.

— Тогда система автоматизированной подачи питания, — исправился Семён.

— Вот. Так уже можно испугаться интеллигентно.

К каждой кроватке вели тонкие пластиковые трубки из экологически чистых материалов. На конце каждой трубки был специальный переходник, к которому можно было прикрутить бутылочку. Высота и угол наклона регулировались. Всё это соединялось с общей системой стерильной ёмкости.

— Сюда, — объяснял Семён Аглае, — заливается смесь.

Система должна была равномерно подавать питание, поддерживать нужную температуру, промывать трубки после использования и подавать сигнал, если где-то возник засор.

Аглая слушала, щурилась, кивала, а потом сказала:

— А если ребёнок есть не хочет?

Семён открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на схему.

— Тогда… ручной режим.

— Вот и запиши крупно себе на лбу: миром правят дети.

Семён автоматизировал погремушки. Теперь над каждой кроваткой висела игрушка, которая могла вращаться с разной скоростью, играть тихую музыку, мигать мягкими огоньками и останавливать всё, если малыш начинал слишком активно двигаться.

Цветомузыка стала отдельной гордостью Семёна.

— Зачем младенцам цветомузыка? — спросила Аглая.

— Для развития зрительного восприятия.

К выписке квартира преобразилась до неузнаваемости.

В детской стояли пять кроваток, пять аккуратно сложенных одеял, пять маленьких подушечек, пять комплектов распашонок, пять погремушек и целая стена полок с подгузниками, салфетками, бутылочками, сосками, кремами, присыпками и прочими предметами, о существовании которых Семён раньше даже не подозревал.

На двери детской Аглая повесила связку сухих трав.

— Для защиты.

Семён рядом прикрутил датчик влажности.

— Для контроля.

Они посмотрели друг на друга и впервые, кажется, почувствовали что-то вроде сотрудничества.

— Ты, свет науки, только не очень умничай при детях, — сказала Аглая.

— А вы не очень колдуйте, — ответил Семён.

— Договорились.

— Угу.

В день, когда из больницы позвонили и сказали, что Забаву с мальчиками готовят к выписке, Семён стоял посреди детской и смотрел на всё это великолепие с таким лицом, будто перед ним была не комната, а запуск космической станции.

Пять люлек.

Пять кроваток.

Пять маленьких мест в этом огромном, шумном, непонятном мире.

Аглая рядом проверяла сумку, куда зачем-то положила хлеб, соль, свечку, блокнот, красную нитку и маленький колокольчик.

— Зачем колокольчик? — спросил Семён.

— Встречать.

— Детей?

— Судьбу.

Семён вздохнул, но спорить не стал.

Он подошёл к своей «Супер-няне», нажал кнопку тестового запуска. Все пять люлек плавно качнулись. Игрушки тихо звякнули. Где-то мягко заиграла мелодия. На панели загорелись пять зелёных лампочек.

Семён поправил очки.

— Дом готов.

Аглая оглядела детскую, коридор, свежие стены, новые кроватки, свои травы, ванночки, которые она уже мысленно распределила между детьми и подвалом, и довольно кивнула.

— Дом-то готов, — сказала она. — Теперь бы вы сами были готовы.

Семён хотел ответить привычное «угу», но передумал.

Он посмотрел на пять кроваток и вдруг тихо сказал:

— Будем учиться.

Аглая впервые за долгое время улыбнулась не хитро, не торжественно, не ведьмовски, а по-доброму.

— Вот это правильно, свет науки. Потому что пятеро младенцев — это тебе не формула. Тут с первого раза никто не решает.

Глава 12. День выписки

День выписки начался торжественно. Во всяком случае, так он должен был начаться по всем законам жанра.

Забава не спала почти всю ночь. Не потому, что дети кричали. Как раз дети вели себя вполне прилично: сопели, морщились и кряхтели, лишь изредка переходя на плач. Но молодая мать при любом шорохе каждый раз вскакивала с кровати с таким видом, словно она услышала сирену воздушной тревоги.

С утра Забава лежала в палате и смотрела на своих малышей: в одинаковых чепчиках, одинаковых распашонках. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что это всё её. Не временно. Не на посмотреть. Не до обхода врача. Её. Пять сыновей. Пять маленьких одинаковых носиков.

Пять пар кулачков, которые уже сейчас были сжаты так решительно, будто каждый младенец пришёл в этот мир не просто жить, а исполнять тайную миссию.

— Ну здравствуйте, — тихо сказала Забава.

Один из свёртков шевельнулся. Тот самый, который медсёстры всегда оставляли чуть поодаль от остальных, потому что он умудрялся первым просыпаться, первым кряхтеть и первым требовать внимания. Забава уже знала: это старший. Пусть официально имена ещё не были оформлены, но Аглая с такой уверенностью называла его Зевсом, что даже врачи перестали спорить. Один раз заведующая отделением попыталась возразить, что ребёнок пока просто «мальчик номер один», но Аглая посмотрела на неё так, будто та лично оскорбила Олимп.

К десяти утра палата наполнилась торжественной атмосферой. Так бывает перед свадьбой, экзаменом или приездом приёмочной комиссии, когда вроде бы всё готово, но всё равно кажется, что сейчас кто-нибудь спросит документ, которого у тебя нет, или ребёнок внезапно окажется шестым.

Забава надела светлое платье. Оно было красивое, свободное, заранее купленное мамой Семёна и привезённое с запиской: «Забавочке, чтобы наша мама-героиня выглядела как принцесса». Забава посмотрела на себя в зеркало и поняла, что принцесса, судя по внешнему виду, пережила набег ордынцев.

Бледная, похудевшая, с огромными глазами, чуть растрёпанными волосами и выражением лица, в котором счастье боролось с паникой, а паника пока уверенно лидировала по очкам.

— Ничего, — сказала она своему отражению. — Главное — дети.

Отражение посмотрело на неё с сомнением. В коридоре послышались шаги. Быстрые. Неровные. Очень знакомые. Дверь открылась, и в палату вошёл Семён. Он был в костюме. Вернее, костюм был на нём. Но смотрелись они вместе так, будто костюм не до конца понимал, за что его наказали. Галстук съехал набок, очки запотели, волосы стояли чуть дыбом, а из нагрудного кармана виновато выглядывал носок. В руках Семён держал огромный букет. Букет был такой большой, что за ним почти не было видно самого молодого отца.

— Забава, — сказал он торжественно.

И замолчал. Потому что увидел детей. Все пять свёртков лежали рядком.

Семён моргнул. Потом ещё раз.

— Они… — начал он.

— Да, — сказала Забава.

Семён подошёл ближе, медленно, почти почтительно, как человек, который входит в лабораторию, где стоит установка стоимостью в три годовых бюджета института и одно неверное движение может уничтожить науку. Он наклонился над детьми.

— Они совершенно одинаковые, — прошептал Семён.

— Я заметила, — сказала, улыбаясь Забава.

— Генетически это объяснимо.

— Семён.

— Что?

— Сегодня не объясняй.

— Хорошо, сказал Семён, вместо привычного «угу». Он выпрямился, поправил очки и вдруг улыбнулся. Не растерянно. Не виновато. А счастливо. По-настоящему. Так широко, что Забава даже забыла на секунду, как сильно она боится.

— Я отец, — сказал он.

— Пятерых, — уточнила Забава.

Улыбка Семёна чуть дрогнула, но удержалась.

— Да. Это важное уточнение.

В этот момент в палату вошла медсестра.

Она была женщина опытная, крепкая, с лицом человека, который видел всё: молодых отцов в обмороке, бабушек с фотоаппаратами, дедушек с коньяком в кармане, матерей, которые плакали над каждым бантиком, и младенцев, которые портили праздничные конверты за две минуты до выхода.

Но даже она, увидев Семёна и Забаву рядом с пятью свёртками, вздохнула.

— Ну что, родители. Забираете своё богатство?

— Забираем, — сказала Забава.

Голос у неё дрогнул.

Медсестра профессионально улыбнулась.

— Тогда распределяем.

Это слово прозвучало неожиданно серьёзно.

Как будто речь шла не о младенцах, а о стратегических объектах.

— Мамочке одного, папочке одного, — начала медсестра.

Семён кивнул.

— Логично.

— Остальных троих кто несёт?

В палате стало тихо.

Очень тихо.

Семён посмотрел на Забаву.

Забава посмотрела на Семёна.

Пять свёртков лежали и, кажется, тоже ждали ответа.

— Я могу взять двух, — неуверенно сказал Семён.

Медсестра посмотрела на него оценивающе.

— Вы одного сначала возьмите.

Семён вытянул руки.

Ему дали младенца.

Он замер.

Полностью.

Даже дышать перестал.

— Дышите, папаша, — сказала медсестра. — Ребёнку нужен живой отец.

Семён осторожно вдохнул глоток воздуха.

— Он очень маленький.

Забава взяла второго.

— Ну вот, — сказала медсестра. — Уже хорошо.

Оставалось трое.

Тут в палату, как скорый поезд Москва — Владивосток, влетела Аглая, схватила двух малышей одним рывком, глянула на ошеломлённых присутствующих, быстро оглядела всех и кивнула медсестре: «Бери Спартака и вперёд». Удивительно, но каким-то волшебным образом она различала малышей и уже дала им имена.

Аглая по случаю торжества облачилась в яркий платок и длинную цветастую юбку, с бусами, с амулетом на груди, с огромной сумкой через плечо и с таким выражением лица, будто роддом был не медицинским учреждением, а сценой, на которую она наконец получила законное право выйти в главной роли.

Тут же Аглая начала командовать.

— Так. Семён, локоть выше. Ты не пробирку несёшь, а сына.

Аглая несла младенцев торжественно. Одного на правой руке. Другого на левой. И выглядела при этом увереннее, чем вся остальная процессия вместе взятая. Видимо, поэтому её и выписали в помощь как журнал «Мурзилку» для пятерых мальчиков.

Медсестра проводила шествие до выхода, весь персонал родильного дома выстроился вдоль стен и негромко, чтобы не разбудить малышей, хлопал в ладоши, словно труппе комедиантов, блестяще отработавшей антрепризу и вышедшей на поклон.

Предусмотрительная Аглая привезла с собой переноску, в неё устроили Спартака.

Переноска была обшита какими-то красными лентами, на ручке висел маленький колокольчик, а внутри лежала вышитая пелёнка.

— Это что? — спросила Забава.

— Охранный транспорт, — ответила Аглая. — От сглаза, сквозняка и глупых советов.

— А колокольчик зачем?

— Чтобы судьба слышала, куда несут.

Семён осторожно посмотрел на переноску.

— С точки зрения акустики…

— Семён, — сказала Забава.

— Молчу.

Выписка началась.

Фотограф роддома, бодрый мужчина с камерой и красным носом, сначала радостно приготовился к стандартной работе: мама, папа, ребёнок, цветы, улыбка, бантик, снимок.

Потом увидел пять свёртков перевёл взгляд на Аглаю.

Глава 13. Порог новой жизни

И на его лице появилось выражение профессионала, который понял: сегодня стандартный пакет услуг не выдержит нагрузки.

— Так, — сказал фотограф. — Давайте красиво.

— Красиво уже есть, — сказала Аглая. — Давайте достоверно.

Достоверно получилось сразу.

Семён держал одного ребёнка так осторожно, будто у него в руках был хрустальный младенец с ядерным реактором внутри. Забава держала второго и улыбалась сквозь слёзы. Аглая стояла между ними с двумя свёртками на руках, как полководец после успешной кампании. Пятый младенец лежал в переноске и, судя по выражению лица, не одобрял композицию.

Фотограф сделал первый снимок. И тут видимо сработал тот же рычаг, который ещё на первом УЗИ был вынесен предупреждением на запрет фото-видеофиксации без письменного разрешения. Один из младенцев пискнул. Второй тут же подхватил. Третий сморщился. Четвёртый возмущённо дёрнул рукой. Пятый, тот самый в переноске, открыл рот и выдал такой боевой крик, что фотограф от неожиданности нажал кнопку ещё четыре раза подряд. Аглая, быстро пробежавшись по рядам, остановила взгляд на мужчине в белом халате, одними глазами призвала его взять люльку со Спартаком и участвовать в фотосессии. Как только Спартак почувствовал, что он не одинок, довольно покряхтел и затих.

— Отлично! — сказал фотограф. — Живые эмоции!

И сделал ещё несколько снимков.

Аглая хмыкнула.

На крыльце роддома их встретил воздух. Обычный московский воздух.

С запахом мокрого асфальта, машин, пыли, сирени из соседнего палисадника и новой жизни, которая почему-то пахла ещё и детским кремом. Забава вышла первой. На руках у неё был сын. Семён вышел следом, держа второго. Аглая несла третьего и четвёртого.

Пятого в переноске нёс мужчина в халате с таким видом, будто он уже член семьи.

У машины началась новая проблема. Потому что детей нужно было разместить в безопасных автолюльках, которые Семён оборудовал заранее. Пять автолюлек занимали почти всё пространство машины, вымеренное научно-эргономическим путём с учётом инженерной мысли, средней скорости автомобиля и центра тяжести.

Теперь же выяснилось, что теория была прекрасна, но практика требовала больше рук.

— Вот этот ремень сюда, — суетился Семён. — Нет, подождите. Если натяжение…

Один младенец заплакал. Потом второй. Потом третий. Потом четвертый.

Пятый молчал, но молчал так выразительно, что всем было ясно: он недоволен качеством логистики данной пассажирской перевозки.

Аглая отодвинула Семёна плечом.

— Всё. Наука уступает место опыту.

— Но инструкция…

— Инструкция писалась людьми, у которых один ребёнок. Максимум два. Они морально не готовы к нашему случаю.

Через пять минут дети были пристёгнуты.

Семён стоял рядом, ошарашенный скоростью операции.

— Как вы это сделали?

— Руками, — сказала Аглая. — Очень полезный инструмент. Попробуй как-нибудь между формулами.

Машина тронулась. Семён вёл осторожно. Очень осторожно.

Так осторожно, что их обогнала бабушка с тележкой.

Забава сидела рядом и каждые десять секунд оборачивалась.

На заднем сиденье, в автолюльках, лежали пять младенцев.

Аглая втиснулась между ними, каким-то невозможным образом, занимая минимум пространства, словно часть её кратковременно перешла в параллельный мир либо атомы её тела так прижались друг к другу, что объём уменьшился в два раза.

Во дворе дома их уже ждали любопытные соседи, но самым главным, ожидающим был кот Мухтар, которого не взяли в роддом. Накануне он с надеждой забрался в передник Аглаи, но она потрепала его за ухо и сказала: «Остаёшься за главного». Мухтар расстроился, но со свойственной ему сдержанностью лорда и присущими манерами истинного аристократа он проглотил обиду и теперь сосредоточенно встречал вновь прибывших домочадцев.

Соседки стояли у подъезда плотной группой, как общественный комитет по приёму невероятного.

— Вон они! — прошептала одна.

— Пятеро, говорят.

— Одинаковые?

— Однояйцевые.

— Это как?

— Не знаю, но звучит пугающе.

Когда Забава вышла из машины с младенцем на руках, соседки дружно ахнули.

Когда вышел Семён со вторым, ахнули ещё раз.

Когда из машины выбралась Аглая с двумя, на секунду наступила полная тишина.

Из припаркованной чуть в стороне машины выбежал тот самый медицинский работник. Он счёл своим долгом проводить малыша до дома — то ли из-за повышенной ответственности, то ли потому, что до сих пор находился под воздействием чар Аглаи.

Когда он вынес пятого ребёнка, одна из соседок перекрестилась.

— Господи, — сказала она. — Да у них оптовая поставка.

— Это не поставка, — строго сказала Аглая. — Это родовое явление.

Соседки сразу притихли. С Аглаей во дворе уже никто не спорил. После того как она однажды выгнала из подъезда странный запах словами «вон из жилища до самого днища», а запах действительно исчез, жильцы решили соблюдать нейтралитет.

Подняться на первый этаж было невысоко.

Но когда у всех руки заняты младенцами, сумками и букетом, который Семён держал локтем, даже первый этаж вырос неприступным Эверестом.

У двери квартиры они остановились.

И тут выяснилось главное. Ключи оказались у Семёна в кармане брюк. А руки у Семёна были заняты ребёнком. Полностью.

— Ключи, — сказала Забава.

Семён посмотрел на неё.

— У меня.

— Достань.

Он посмотрел на ребёнка.

Потом на свои руки.

Потом на карман.

— Теоретически…

— Только не начинай, — сказала Забава.

Аглая стояла рядом с двумя младенцами и смотрела на них с весёлым, совершенно довольным лицом.

— Ну что, молодые родители. Первый семейный квест.

Забава вдруг тихо фыркнула.

Семён посмотрел на неё.

— Что?

Она снова фыркнула.

Потом прикрыла рот плечом, чтобы не разбудить ребёнка, и начала смеяться.

Тихо.

Почти беззвучно.

Сначала от усталости.

Потом от счастья.

Потом от всего сразу.

Семён тоже не выдержал.

Он стоял перед собственной дверью, с младенцем на руках, с букетом под мышкой, с ключами в кармане и с таким лицом, будто Нобелевская премия по бытовой беспомощности уже нашла своего лауреата.

И засмеялся.

Тоже тихо.

Осторожно.

Чтобы не разбудить пятерню.

Аглая усмехнулась.

Мухтар сел у порога, поднял свой удивительный хвост и медленно повернул кончик к двери, будто указывал путь.

— Ну, — сказала Аглая голосом мягче обычного. — Вот и пришли.

Забава посмотрела на Семёна. Семён посмотрел на Забаву.

В их взглядах было всё: страх, нежность, недосып, растерянность, любовь, ужас перед будущим и совершенно дикое счастье, которое невозможно было объяснить нормальными словами. За дверью была старая квартира, но с новым ремонтом. Новые кроватки и супер-няня, изобретённая Семёном, а в ванной по-прежнему жила зелёная жижа. Семён наконец ухитрился двумя пальцами вытащить ключ. Не уронив ребёнка. Это уже можно было считать первым крупным отцовским достижением. Ключ вошёл в замок. Повернулся.

Дверь открылась. Они стояли на пороге все вместе. Молодые папаша и мамаша.

Счастливые. Испуганные. С руками, занятыми своей пятернёй. Аглая наклонилась к детям и торжественно, почти шёпотом сказала:

— Добро пожаловать в новую жизнь.

Глава 14. Имена, данные свыше

Первые три дня после выписки молодая семья Звонарёвых жила в состоянии, которое врачи обычно называют адаптацией, соседи — кошмаром, а сами родители — «мы уже не понимаем не только какое сегодня число, но и какое время суток».

Квартира изменилась окончательно. Раньше здесь жили два человека. Теперь обитали: пять младенцев, молодая мать на грани нервного истощения, молодой учёный в состоянии хронического изумления, эксцентричная Аглая, Максим Петрович, оказавшийся врачом неонатологом, который так проникся ситуацией, что не мог остаться в стороне, всё своё свободное время он проводил у Звонарёвых. Так у пятерни появился свой личный врач. Но самым адекватным в семье был Мухтар.

Спали урывками. Ели на ходу. Разговаривали шёпотом.

И только Аглая чувствовала себя прекрасно.

Она летала по квартире как тяжёлый, но чрезвычайно энергичный дирижабль судьбы, успевая при этом строить глазки Максиму Петровичу.

— Так, этого покормили.

— Этот уже снова проголодался.

— А этот просто кричит за компанию, характер показывает.

— Семён, не стерилизуй бутылочки с таким лицом, будто обезвреживаешь радиацию.

— Забава, ешь нормально. Ты кормишь не одного ребёнка, а футбольную команду без запасных.

Семён пытался помогать. Честно. Но пока у него получалось в основном удивляться. Особенно — детям. Они были одинаковые. Абсолютно. Совершенно. Даже родная мать не могла различить.

Забава несколько раз подползала ночью к кроваткам и шёпотом спрашивала:

— Семён… это который?

Семён смотрел. Долго. Очень внимательно. Потом говорил:

— Мальчик.

— Я вижу, что мальчик! Мы его уже покормили или нет?!