Неразлучники

— Ну всё, — подумала Забава.

И сама не поняла, что именно значит это «всё».

Всё — детство закончилось.

Всё — теперь она сама мама.

Всё — назад дороги нет. В общем, все три утверждения были верны.

Семён осторожно покосился на неё.

— Что сказала твоя мама?

Забава посмотрела в окно. По стеклу ползла тонкая дорожка растаявшей снежинки, похожая на слезу.

— Передавала тебе привет.

— А ещё?

— А ещё улетела в Ниццу.

Семён вздохнул.

Глава 4. Семейная мобилизация

Когда они вошли в квартиру, всё в ней вдруг стало казаться другим.

Ещё утром это была просто старая бабушкина квартира, молодые не замечали недостатков, ценности были другими, Семён с головой — в науке, Забава — в учёбе и соцсетях. Сейчас же они посмотрели на квартиру совсем другими глазами, как на новую реальность мироустройства. Квартира была, мягко говоря, уставшая, потолки казались ниже, даже люстра в прихожей висела как-то обречённо и грустно отбрасывала тень на облезлые унылые обои, на скрипучий паркет.

Забава сняла сапоги, прошла на кухню и села на стул. Семён ушёл в комнату звонить родителям. Говорил он негромко, но отдельные слова всё равно долетали до кухни:

— Да, мама… Нет, не ошибка… Да, врач подтвердил… Нет, не двойня… Нет, и не тройня… Пятеро, мама. Пя-те-ро.

После этого на том конце провода, судя по всему, случилось что-то грандиозное, потому что Семён снял очки, потёр переносицу и произнёс:

— Мама, не плачь. Я не различаю слова.

Родители Семёна отреагировали на новость не просто шоком, а семейной мобилизацией. После короткого совещания было решено в срочном порядке вызывать подкрепление.

Глава 5. Тётушка Аглая

А именно — тётушку Аглаю.

Аглая была старшей сестрой Бориса, отца Семёна, и жила в Подмосковье. В окрестностях слыла известной целительницей, ясновидящей и потомственной доброй феей древнего рода. Какого именно древнего рода — никто никогда не уточнял, а родственники были настолько заняты своими делами, что предусмотрительно не задавали Аглае вопросов на этот счёт.

На визитках у неё было написано:

Агая. Потомственная ведающая. Снятие испуга. Возврат удачи. Гармонизация судьбы.

Почему не Аглая, а Агая, она объясняла просто:

— Буква «л» мешает энергетике. Лишняя она. Тянет вниз.

Своих детей у Аглаи не было. Третьего мужа она схоронила лет пять назад, после чего по городу пошёл устойчивый слух, что она чёрная вдова. Слух этот особенно пугал мужское население подходящего возраста и состояния здоровья.

Местные мужчины старались не находиться в радиусе 100 метров от её дома. Аглая заскучала.

При всём этом тётушка была женщиной весёлой, энергичной, в теле, и, что называется, в самом соку. Она разговаривала шутками, прибаутками и такими интонациями, будто жизнь — это базарная площадь, где главное не растеряться, громко заявить о себе и успеть занять лучшее место.

На просьбу помочь молодым она отозвалась сразу.

Её даже не пришлось просить дважды.

Во-первых, жизнь в Подмосковье ей уже заметно поднадоела. Масштабов явно не хватало. Аглая ушла в рост своей творческой деятельности. Душа требовала реализации мощного потенциала и благодарной податливой аудитории. А Москва — это самый идеальный вариант и по численности населения, и по разношёрстности клиентской базы.

Во-вторых, её очень привлекала мысль вернуться в отчий дом, где ещё ворожила её прабабушка Анна в 30-е годы. Отношение в те времена властей в СССР к целительницам, ведьмам и ворожеям было двойственным и противоречивым. С одной стороны, официальная идеология, основанная на принципах марксизма-ленинизма и материализма, отвергала всё, что не поддавалось научному объяснению, включая магию, ясновидение и оккультизм. С другой стороны, в определённых рамках и в конкретных проектах, власти проявляли интерес к изучению паранормальных явлений, а иногда и к использованию их в государственных целях. Прабабушка рассказывала, что однажды к ней наведывался сам член Совета народных комиссаров, чем прабабушка особенно гордилась. Именно после посещения её скромной обители человеком высшего эшелона власти, Анну перестал преследовать Управдом, человек абсолютно безграмотный в оккультных науках и полный невежда в практической магии. Как рассказывала бабушка, его раздражали толпы людей, которые приезжали к прорицательнице. Что он только не делал, вызывал участкового милиционера, добровольных помощников милиции, пытался натравливать соседей, но все они, опасаясь возможных негативных последствий со стороны прабабушки, старались соблюдать нейтралитет. Поэтому на Аглаю нахлынули воспоминания и особый трепет перед встречей с отчим домом, ведь стены, как известно, помнят всё: и прабабушку Анну, и бабушку Аллу, и маму Аглаи и Бориса — Агату.

Бабушка Алла, рождённая в послевоенные тяжёлые годы, тоже в своё время баловалась ворожбой, но это было уже в 70-х годах, когда закончилось правление Никиты Хрущёва, который активно боролся с религиозными и около религиозными явлениями, включая деятельность прорицателей и магов. Уже можно было потихоньку выходить из-под полы в буквальном смысле. Квартира находилась на первом этаже и была оборудована огромным собственным подвалом, как сейчас модно говорить, цокольным этажом. Лестница в подвал находилась в кладовой под тщательно скрываемым в неспокойные периоды люком. Наступило время принятия новой конституции, репрессии уже были выборочными и в основном касались религиозных диссидентов, бытовое магическое мышление граждан, которые обращались к гадалкам и народным целителям, открыто высмеивалось в прессе и кинематографе, что, безусловно, затрудняло бизнес, но на деятельность магов власти чаще закрывали глаза, их не преследовали и не признавали. Поэтому ворожба потихонечку возрождалась.

Там, в подвале, по семейным слухам, проходили странные собрания, на которых шептали, сушили травы, гадали на воске и обсуждали судьбы людей с таким видом, будто Госплан просто ничего не понимает в настоящем управлении будущим.

Поэтому Аглая решительно принялась собирать вещи. Она не могла упустить такой шанс, а тут ещё и спасательная миссия — пятерня. Пять младенцев. Одна неопытная девочка. Один молодой учёный, который вместо того, чтобы чинить кран, мог начать объяснять молекулярную структуру ржавчины.

Ни Семён, ни Забава, прожившие в квартире уже целый месяц, о существовании люка не имели ни малейшего представления.

Забава сидела на кухне, погружённая в свои невесёлые мысли.

Она думала о том, что назад уже не отмотать. Что срок большой. Что даже произносить слово «аборт» теперь страшно, неправильно, невозможно. Да и как взять такой грех на душу — лишить жизни сразу пятерых? Пятерых маленьких, ещё невидимых, но уже существующих.

Потом она думала о том, что придётся бросить учёбу.

Поставить крест на карьере. Научиться готовить и вести хозяйство, словом, научиться жить не для себя.

От этой мысли стало особенно тяжело. Забава вдруг поняла, что семейная жизнь, материнство и взрослая ответственность — это что-то огромное, настоящее, неподъёмное.

В этот момент её вернул в реальность оглушительный стук в дверь.

Не звонок.

Не деликатное «тук-тук».

А именно стук — такой, будто в дверь барабанили одновременно десять человек, причём минимум трое из них были с кастрюлями.

Семён из комнаты не вышел.

— Семён! — крикнула Забава.

— Угу! — донеслось из-за двери.

— Там кто-то ломится!

— Открой, пожалуйста. Я почти понял закономерность.

Забава встала. Ноги немного дрожали. Она дошла до прихожей, открыла дверь и застыла.

На пороге стояла женщина. Нет, не просто женщина, а целое событие.

Она была импозантная, крупная, яркая, странно одетая и совершенно уверенная в том, что все двери мира существуют исключительно для того, чтобы распахиваться перед ней. В одной руке незнакомка держала огромный ковёр, скрученный в рулон. Во второй — трёхлитровую банку, в которой булькала какая-то густая зелёная гадость. В дополнение к ошеломляющему образу на ней был передник с огромным карманом, в котором явно что-то шевелилось.

Забава невольно поморщилась.

— Вы к кому?

В следующий момент из кармана женщины выпрыгнул огромный кот, как полагается, чёрного, словно сажа, цвета. Кот гармонично вписывался в антураж происходящего и своим появлением не вызвал особого удивления у девушки, которая находилась в глубоком потрясении от всей картины в целом. Он по-хозяйски неторопливой походкой первым вошёл в дом.

Женщина расплылась в улыбке.

— Я — Аглая. Но можно Агая. Для вас — тётя, а для врагов — сопротивление бесполезно. А этот, — кивнула Аглая в сторону чёрного великана, — Мухтар.

Мухтар, словно понимая важность момента, вытянулся по стойке смирно и взвил вверх огромный хвост, который вдруг согнулся буквой «Г» практически под углом 90 градусов ближе к кончику хвоста, и стал водить этим кончиком, плавно разворачивая его во все стороны, пока не замер точно напротив Забавы, словно перископ подводной лодки — труба с оптическими призмами, которая внезапно поднимается из толщи воды для визуального наблюдения и обнаружения целей.

Существует редкая, почти легендарная порода чёрных котов — их отличительной особенностью являются огромные гибкие хвосты. Хвост каждого из них будто отдельное живое существо: он плавно изгибается, извивается, ловко балансирует в воздухе, иногда напоминая хвост мартышки, который выполняет функцию «пятой конечности», а чаще — функцию всевидящего или даже всё ощущающего либо всё осязающего невидимого органа, нечто сродни шестому чувству. Этот орган служит безупречным ориентиром: он улавливает малейшие колебания пространства, предупреждает об опасности и указывает путь.

Аглая впервые увидела Мухтара в сумрачном переулке, возле мусорных баков. Сначала из-за угла появился хвост — загнутый авторским порядком, он сделал плавные поворотные движения влево и вправо, сканируя пространство, словно локатор.

Глава 6. Ковёр, кот и родовая сила

Кот был в ужасном состоянии: острая колючая проволока туго обвивала его лапы, впиваясь в кожу. Видно было, что над ним жестоко издевались — следы побоев, истощённость, настороженный, но воинственный несломленный взгляд. Аглая, не раздумывая, бросилась освобождать несчастного. Дрожащими руками она распутывала узлы, стараясь не причинить ещё большей боли. Кот не сопротивлялся, но и не доверял — он лишь следил за её движениями, а его хвост продолжал едва заметно подрагивать, будто охраняя хозяина.

Возможно, именно пережитые страдания пробудили в нём эту удивительную способность. Шестое чувство, зародившееся на кончике хвоста, стало его щитом и проводником.

Аглая забрала кота домой. Она назвала его Мухтаром, собачьим именем, потому что характером и повадками он смахивал на большую служебную собаку, которой доверяли самую важную миссию, там, где человек мог сплоховать.

Не успела Забава ничего ответить, как Аглая решительно шагнула внутрь и громко крикнула через плечо:

— Заносите, соколы! Только аккуратно! В том тюке не тряпки, а наследственная сила!

И тут в квартиру стройными рядами проследовали грузчики.

Один нёс тюки.

Второй — корзины.

Третий — какие-то связки сушёных трав.

Четвёртый — табурет с резными ножками.

Пятый — тащил зеркало в потемневшей раме.

Шестой — держал под мышкой деревянную полку, на которой звенели банки. А следом четверо тащили огромный неподъёмный сундук.

За ними шла ещё какая-то мебель, утварь, узлы, свёртки, пакеты, коробки и предметы настолько непонятного назначения, что Забава даже не пыталась их классифицировать.

— Подождите! — наконец выдавила она. — Что происходит?

Аглая поставила банку на тумбочку и огляделась хозяйским взглядом.

— Спасение происходит, деточка. Срочная эвакуация из хаоса в порядок.

— Где кладовая? Кладовая есть?

— Есть… — растерянно сказала Забава.

— Отлично, — оживилась Аглая. — Значит, корень рода не совсем усох.

В этот момент из комнаты вышел Семён с нетбуком в руках. Посмотрел на Аглаю, на грузчиков, на ковёр, на зелёную банку, на Забаву, которая уже почти слилась со стеной от потрясения.

— Здрасьте, тётя Аглая, — сказал он.

— Здравствуй, свет науки, — радостно ответила Аглая. — Всё формулы мучаешь?

— Угу.

И Семён, будто появление в квартире целого кочующего табора было явлением совершенно нормальным, развернулся и ушёл обратно в комнату.

Забава медленно опустилась на стул.

Ноги окончательно перестали держать.

— Ну что, молодые. Будем устраиваться. Раз детей пятеро, значит, и жить надо широко. А то у вас тут энергетика как в очереди за справкой — мёртвая, злая и без надежды.

Забава посмотрела на банку с зелёной жидкостью.

Та внутри булькнула.

— А это что? — тихо спросила она.

Аглая просияла.

— Это? Настой родовой памяти и охранник рода. В этот момент из банки раздалось характерное хрюканье и пошли пузыри от органических процессов внутри банки.

— Он что… питьевой? — сморщившись, поинтересовалась Забава.

— Пока не решила. Посмотрим.

Аглая была из тех женщин, которые не просто входят в помещение — они его моментально заполняют собой и неважно, будь то супермаркет, собес, кинотеатр или даже Эрмитаж.

Она стояла посреди прихожей. Высокая, грузная, но удивительно подвижная, с крепкими плечами, широкой грудью и той особенной дородностью, которая не мешает, а наоборот, придаёт человеку вес — и в прямом, и в переносном смысле. Лицо у неё было круглое, румяное, живое, с крупными чертами и цепкими, как крючки, глазами цвета крепко заваренного чая. Эти глаза, казалось, успевали видеть всё сразу: скудную обстановку, старые обои, пол, потолок, пыль на тумбочке, выражение лица Забавы и даже настроение квартиры.

На голове у Аглаи красовался яркий павлопосадский платок, из-под которого у висков выбивались крашеные в густо-медный цвет пряди. Уши украшали тяжёлые серьги в виде полумесяцев, на шее висело сразу несколько ниток бус — деревянных, янтарных, стеклянных, а поверх них болтался крупный серебристый амулет, подозрительно похожий то ли на солнце, то ли на сковородку с лучами. Пальцы у неё были короткие, сильные, в кольцах — с красными, зелёными и мутно-жёлтыми камнями. На одном пальце блестел перстень с чёрным овальным камнем, в глубине которого, если присмотреться, словно клубился дым.

Одета Аглая была так, будто одновременно собиралась на ярмарку, на спиритический сеанс и в гости к дальним родственникам. На ней была длинная тёмная юбка с вышитыми по подолу птицами, меховая жилетка поверх цветастой кофты, шерстяная шаль, перекинутая через плечо, и добротные кожаные сапоги, которые с таким грохотом ступали по полу, будто заранее предупреждали: «Тихой жизни больше не будет».

Но ещё более впечатляющей, чем сама Аглая, была её поклажа.

Ковёр, который она внесла первым, оказался огромным, тяжёлым, тёмно-вишнёвым, с витиеватым узором и золотистыми кистями, словно из какого-нибудь советского фильма про цыганский табор. Квартира была заставлена котомками, тюками, корзинами, сумками, коробками и загадочными узлами. Всё это выглядело как багаж человека, который решил переселиться не на время, а навсегда, причём прихватив с собой не только вещи, но и часть параллельного мира.

Из одной плетёной корзины торчали связки сушёных трав — полынь, зверобой, мята, чабрец, какие-то корни с узловатыми лапами, похожими на птичьи когти, и целые пучки неизвестных растений, пахнущих землёй, аптекой и сырой осенью. Из другой сумки выглядывали баночки с порошками, пузырьки с мутными настойками, тряпичные мешочки, перевязанные красными нитками, колода карт в потрёпанной коробочке, восковые свечи всех размеров и цветов, медный колокольчик, пучок вороньих перьев, ступка с пестиком, кусок мела, моток чёрной пряжи, несколько высушенных яблочных долек, деревянная шкатулка и чугунный котелок размером с хорошую кастрюлю для борща.

Забава смотрела на всё это с таким выражением, как будто в их квартиру только что вселилась не тётя мужа, а филиал передвижного мистического базара.

— Это всё… ваше? — слабым голосом спросила она.

— Моё, деточка, — довольно ответила Аглая. — И ещё малая часть моего дара.

— Малая?..

— Основное я не взяла. Не хотела тебя пугать с первого дня.

Семён в этот момент стоял у стены с нетбуком, наблюдая происходящее ровно с той степенью эмоциональной вовлечённости, с какой учёный наблюдает за опытом, который сам бы никогда не поставил, но раз уж процесс идёт — пусть идёт.

Аглая огляделась по-хозяйски и вдруг спросила:

— Так. Где у вас самая большая комната?

— Н-наша… — ответила Забава и тут же осеклась.

— Вот и хорошо, — бодро кивнула Аглая. — Там и расположусь.

— Что значит — расположусь? — тихо переспросила Забава.

— То и значит. Беременной нужен покой, а мне — пространство для работы. Ты, девочка, сейчас нервная, хрупкая, впечатлительная. Тебе лишние энергетические потоки ни к чему. А мне, наоборот, теснота противопоказана. Да и вещи мои где-то размещать надо.

Она хлопнула в ладоши и крикнула грузчикам:

— Парни, ковёр в большую комнату! Сундук туда же! Зеркало аккуратно: это рабочее! Подушки на кровать! Нет, не на эту — на ту, у окна! Молодцы, соколы!

Забава растерянно посмотрела на Семёна.

— Семён…

— Угу? — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.

— Она нашу комнату забирает.

Семён поднял голову, посмотрел сначала на Аглаю, потом на грузчиков, потом на жену.

— Ну… если временно…

— Временно? — возмутилась Забава, но даже возмущение у неё вышло вялым, почти бескровным.

Аглая уже распахивала двери, щупала стены ладонью и будто прислушивалась к чему-то невидимому.

— Временно, постоянно — это как поток ляжет, — авторитетно заявила она. — К тому же вам, молодым, много места не надо. Вам бы только прилечь да повздыхать. А мне работать. Пятерня — дело не шуточное. Тут обычной квартирной энергетикой не отделаться.

К вечеру квартира уже выглядела так, будто поддалась несанкционированной оккультной реорганизации. В бывшей спальне молодых теперь висели новые тяжёлые шторы, на подоконнике выстроились банки с травами, у стены стояло зеркало, рядом — сундук, на комоде лежали карты, а в углу красовался тот самый ковёр, прислонённый рулоном, будто ждал своего часа.

Глава 7. Потайной люк

Ночью Забава долго не могла уснуть.

Семён почти сразу провалился в сон, уткнувшись лицом в подушку, не выпуская из рук очки. Она осторожно переложила очки на тумбочку. Будущий отец был из тех людей, чей организм в момент перегрузки просто нажимает кнопку «выключить». Ни вторжение Аглаи, ни пятеро будущих детей, ни перенесённая в тесную комнату кровать не помешали ему спать ровно и глубоко.

Забава лежала под одеялом с открытыми глазами и смотрела в темноту. Квартира теперь дышала как-то иначе. Странно поскрипывали полы. За стеной раздавались шорохи. Пахло сушёными травами, воском и ещё чем-то терпким, незнакомым.

Она уже почти задремала, когда услышала тихий скрип двери.

Забава приподняла голову.

В коридоре мелькнул слабый жёлтый свет. Дверь комнаты приоткрылась ровно настолько, чтобы она увидела Аглаю. Та шла на цыпочках — насколько это вообще возможно для такой большой женщины, — держа в руке свечу. Свет прыгал по стенам, делая их ещё более старыми и подозрительными. На плечи Аглая накинула тёмную шаль, волосы убрала под чёрный платок, и в таком виде действительно напоминала что-то среднее между Бабой-Ягой, странствующей артисткой и старинной ведьмой из деревенских страшилок.

Она огляделась, будто проверяя, спят ли все, и направилась в сторону кладовой.

Забаве стало интересно.

Интересно настолько, что страх уступил место чистому, детскому любопытству.

Она бесшумно спустила ноги с кровати, накинула халат и, стараясь не шуметь, выскользнула в коридор. Сердце стучало часто-часто, как будто заранее предупреждало: ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Дверь в кладовую была приоткрыта.

Изнутри пробивался дрожащий свет фонаря.

Забава осторожно подошла ближе и увидела, как Аглая, кряхтя, поднимает старый половик в углу и открывает потайной люк. Тот самый. Люк, о котором они с Семёном даже не подозревали.

Из-под крышки потянуло сыростью, холодом и таким тяжёлым подземным запахом, какой бывает в погребах, заброшенных подвалах и местах, где воздух годами копит тайны.

Аглая спустилась вниз по крутой деревянной лестнице.

Забава постояла секунду, потом, сама не понимая зачем, последовала за ней.

Каждая ступенька тихо постанывала под ногами. Чем ниже она спускалась, тем холоднее становилось. Стены подвала были грубые, сырые, местами покрытые тёмными разводами, похожими то ли на плесень, то ли на давние следы копоти. Потолок был низкий, балки нависали так, словно пытались пригнуть голову каждому, кто сюда входил.

Было страшно.

Не просто тревожно — страшно той особенной, липкой, подкрадывающейся к спине жутью, которая возникает, когда ты понимаешь: это место слишком долго хранило чужие секреты.

Внизу Аглая уже поставила свечу на деревянный огромный стол и зажигала старинные свечи одну за другой, которых там было великое множество. Пламя дрожало, бросая по стенам рыжие тени, и от этого подвал казался то больше, то меньше, словно дышал.

Когда глаза Забавы привыкли к полумраку, она разглядела, что в центре помещения стояло по меньшей мере 12 стульев, расставленных вокруг огромного круглого стола, накрытого выцветшей кружевной салфеткой. На столике лежала какая-то потемневшая книга и предметы, назначение которых Забаве были непонятны. Вдоль стены виднелись полки с банками, бутылками, коробками и свёртками. С потолка свисала голая лампочка на перекрученном проводе — мёртвая, давно не горевшая.

Аглая что-то бормотала себе под нос.

Слова было не разобрать. Они текли вязко, почти напевно, как старые заклинания или молитвы на неизвестном языке. Иногда в её шёпоте всплывали отдельные понятные обрывки:

— Родовая сила… кровь… врата… слышащие… пришедшие…

Забава замерла у лестницы, боясь пошевелиться.

Но именно в такие моменты тело почему-то особенно стремится выдать себя с головой.

Она чуть подалась вперёд, пытаясь лучше рассмотреть столик, и случайно задела плечом висящую с потолка ту самую лампочку.

Та качнулась.

Что-то внутри щёлкнуло — видимо, в патроне давно был нарушен контакт, а от этого толчка он вдруг встал на место.

И в следующую секунду лампочка вспыхнула.

Ярко.

Ослепительно.

По-подвальному безжалостно.

Тусклый страшный полумрак мгновенно исчез. Подвал залило жёстким электрическим светом, обнажив всё сразу: старые стены, банки, стол, стулья, полки, растерянную Забаву в халате и тапках и Аглаю, которая так резко вскинула голову, будто увидела невесть откуда явившееся привидение.

Она отшатнулась.

Глаза её расширились.

Лицо вытянулось, а потом приняло выражение такого потрясения, что даже Забаве стало не по себе.

— Избранная… — выдохнула Аглая.

Забава вжалась в стену.

— Что?..

Но Аглая уже будто её не слышала.

— Избранная… избранная… вошла в избу… вошла в избу…

Она быстро зашагала по периметру подвального помещения, почти не касаясь пола, прижимая руки к груди и бормоча всё громче:

— Избранная свет зажгла… кармический свет… кармический свет… призыв рода… призыв рода…

Ужас накрыл Забаву с головой.

То ли от вида подвала, то ли от того, как безумно блестели глаза Аглаи, то ли от самих этих слов — «избранная», «призыв рода», — но ей вдруг сделалось так страшно, что она сорвалась с места и почти бегом бросилась вверх по лестнице.

Она вылетела из кладовой, захлопнула за собой дверь, проскользнула в комнату и нырнула под одеяло так быстро, словно ткань могла стать настоящей защитой. Спрятаться. Исчезнуть. Переждать. Под одеялом, в детской логике, всегда есть какая-то недосягаемость для всего страшного.

Забава лежала, дрожа, стараясь даже не дышать.

Может быть, ей всё это привиделось.

Может быть, если лежать тихо-тихо, ничего больше не случится.

Но вдруг одеяло резко откинулось.

Над ней склонилось лицо Аглаи.

Близко.

Слишком близко.

В полумраке комнаты оно казалось особенно пугающим: сосредоточенным, напряжённым, почти одержимым. Глаза её сверкали, щёки горели, губы шептали что-то без остановки.

Забава в ужасе вжалась в подушку.

— Тётя Аглая…

Но та будто снова не слышала её.

Она продолжала быстро, горячо, с нарастающим волнением нашёптывать:

— Избранная… избранная зажгла свет… кармический свет… сделала призыв рода… призыв рода… слышите? слышите?

Потом вдруг резко выпрямилась, подняла руку и показала Забаве растопыренную пятерню.