Неразлучники

— На землю придут… — прошептала она почти безумными глазами. — На землю придут пять.

После этого Аглая щёлкнула пальцами над свечкой, которую принесла с собой в блюдце, и пламя погасло.

В воздухе поплыл тонкий дымок.

Комнату наполнил лёгкий, сладковато-горький запах ладана.

Забава сглотнула. Ей казалось, что сердце сейчас просто выпрыгнет из груди.

Аглая ещё несколько секунд смотрела на неё в упор, будто проверяя, достаточно ли хорошо услышано и понято сказанное, а потом медленно, не сводя с неё глаз, отступила к двери.

И только когда дверь за ней закрылась, Забава наконец смогла вдохнуть.Но легче не стало. Потому что теперь ей было ясно одно:

в этой квартире, кроме старых обоев, скрипучего паркета и неожиданной пятерни, поселилось ещё что-то. Что-то древнее.

И, похоже, оно только начинало просыпаться.

Глава 8. Домашняя магия

После той ночи Забава ещё долго не могла смотреть на Аглаю спокойно.

Днём тётушка вела себя почти обыкновенно. Ну, насколько обыкновенной могла быть женщина, которая завтракала какой-то травяной кашицей, ставила стакан воды на подоконник на ночь «заряжаться луной» и называла пылесос «пожирателем домашнего духа».

Она командовала квартирой, грузчиками, Семёном, кастрюлями, травами и самой Забавой так уверенно, будто была не гостьей, а назначенным сверху управляющим по чрезвычайным семейным обстоятельствам.

— Деточка, не сиди на сквозняке, пятеро ветра не любят.

— Деточка, не смотри на пустой угол, а то он сам на тебя посмотрит.

Забава сначала пыталась спорить. Потом перестала. Сил становилось всё меньше, живот рос так быстро, будто внутри неё не просто развивались дети, а строился отдельный жилой комплекс.

Семён же, казалось, привык ко всему. К Аглае. К её травам. К её громкому озорному голосу. К тому, что в ванной теперь поселилась трёхлитровая банка зелёной жижи, ей, видите ли, нужна влажная среда.

Теперь во время принятия ванны и у Забавы, и у Семёна было устойчивое ощущение: за ними что-то внимательно наблюдает из жижи. Это нечто периодически шевелилось, издавало звуки, словно дышало. Забава каждый раз, заходя в ванную комнату, втихаря от тётушки, которая это делать категорически запрещала, накрывала банку холщовой тканью, а когда уходила, забирала ткань с собой. Однажды Забава забыла снять накидку и уже вышла из ванны, прикрыв дверь, как услышала почти утробный глухой вздох, от которого мурашки побежали по спине. Она вернулась и, боясь взглянуть на нечто в банке, зажмурившись, стянула ткань и быстро выскочила, плотно закрыв дверь.

По периметру всех комнат на бельевой верёвке висели пучки различных трав, каждый из которых обладал своим запахом не всегда приятным, а чаще всего отвратительным.

На холодильнике в большой коробке лежал мел, которым ведунья чертила «защитные метки от бытового сглаза» то тут, то там.

Однажды Аглая запустила руку в коробку, встав на цыпочки и, к своему огорчению, нащупала пустое дно: мел неожиданно закончился, но женщина, воодушевлённая срочной необходимостью нанесения ритуальных линий, якобы нашептанных ей вселенной, самозабвенно погрузилась в поиски, открывая по очереди все кухонные шкафы и антресоли, пока не обнаружила в одном из дальних ящиков мелки с ласковым названием «Машенька». Обрадованная Аглая, рассудив, что это определённый знак, решила разрисовать всю квартиру тайными символами, имеющими сакральный смысл.

Мелков было много, целых три упаковки. Аглая покрывала всё пространство рисунками и что-то тихо нашёптывала. Она была настолько увлечена процессом, что не заметила странное поведение Мухтара. Он бесшумной крадущейся походкой переходил от одного рисунка к другому, оглядывался по сторонам, обнюхивал и слизывал надписи одну за другой, словно хотел спасти мир от какой-то неизведанной, но вполне видимой глазу опасности.

Со стороны ситуация казалась комичной: одна старательно выводит линии, другой подкрадывается и слизывает эти линии начисто.

В дверном замке повернулся ключ: это Забава и Семён вернулись после планового посещения врача и увидели картину, которая казалась уже не комичной, а скорее трагичной. Мухтар двигался в каком-то нервнопаралитическом припадке, неестественно дёргая то одной, то другой лапой, и вдруг рухнул без чувств. Аглая в этот момент сидела на корточках спиной к ним и рисовала мелом на стене. Когда она услышала обеспокоенный возглас Забавы по поводу Мухтара, Аглая повернулась к ним, и взгляду открылась страшная картина: глаза Аглаи налились кровью в буквальном смысле, лицо разбухло и покрылось пятнами. Семён набрал скорую помощь: сначала человеческую, потом кошачью. Обоим сделали промывание желудка, провели против аллергенную и антитоксическую экстренную терапию. Семён отмывал стены и полы в респираторе, а Забаву отправил гулять на детскую площадку во избежание вдыхания вредных паров. Мелки «Машенька» оказались инсектицидным средством для борьбы с насекомыми, которое может вызывать аллергические реакции, а при попадании внутрь — судороги и потерю сознания.

— Мухтар — молодчина, — сказал Семён и потрепал кота за ухо, словно собаку, когда тот уже пришёл в себя после всех реанимационных действий. — Подумать только: хотел спасти семью от отравы ценой собственной жизни.

На кровати с мокрым полотенцем на лбу лежала Аглая. Она никогда не признавала свою вину и в такие моменты предпочитала увести разговор в сторону.

— Что сказал врач?

— Всё хорошо, — усмехнулся Семён, разгадав её хитрый замысел.

В другой раз Аглая решила обмотать по периметру все дверные проёмы красной ниткой — для удачи и разных благ.

Дело опять не обошлось без Мухтара. Нитки предательски свисали и торчали из-под дверных наличников, не давая покоя коту, который относился к разряду перфекционистов, стремящихся к идеалу во всём, включая расположение предметов в пространстве.

Кот вцепился в дверной косяк, доставая из щелей нити, всё больше и больше. В какой-то момент он запутался в этом витиеватом переплетении наветов Аглаи, материализовавшихся ниточным беспределом.

Как назло, в этот момент из комнаты, над дверным проёмом которой из последних сил свисал Мухтар с запутанными лапками, вышел Семён, эффект неожиданности сделал своё дело и в следующий момент Мухтар уже виновато мяукал, повиснув на лице Семёна.

Ночи были таинственными. Когда квартира засыпала и за окном гасли последние окна соседней девятиэтажки, Аглая тихо пробиралась в комнату к Забаве. Сначала Забава думала, что ей это снится.

Сквозь сон она слышала шорох юбки, скрип половиц, едва уловимый запах ладана и трав. Потом у кровати появлялась тень. Большая, неподвижная. Аглая вставала у изголовья, наклонялась над животом Забавы и начинала шептать.

— Род древний, род сильный… встань, покажись… встань, покажись…

Забава лежала с закрытыми глазами и делала вид, что спит.

Она боялась открыть глаза.

Боялась увидеть тётушкино лицо в темноте. Боялась, что Аглая снова назовёт её избранной. Боялась, что внутри живота кто-нибудь действительно ответит.

А Аглая продолжала:

— Кто в крови спрятан, кто в имени запечатан… встань, покажись… встань, покажись…

Иногда она водила над животом ладонью. Иногда шуршала бумагами. Иногда ставила возле кровати маленькую свечку в блюдце, но Забава, почувствовав запах дыма, однажды всё-таки прошипела:

— Только без пожара.

— Молчи, деточка, — так же шёпотом отвечала Аглая. — Род не любит суеты.

— А пожарные любят.

Так продолжалось несколько недель.

К маю Забава уже почти не выходила из квартиры. На улице наконец потеплело, но ей было не до прогулок. Живот стал огромным, тяжёлым, живым. Иногда он двигался так, будто пятеро будущих Звонарёвых устраивали внутри семейное собрание, спортивный турнир и борьбу за квадратные сантиметры одновременно.

Со стороны временами это выглядело примерно так: Забава шла в одном направлении, как вдруг её пузо резко уходило в бок, разворачивая её в другую сторону, словно живот был дирижаблем, которым управляла бойкая команда пятерых, заставляя шаттл уходить то влево, то вправо, совершая нехитрые коллективные перемещения из одной стороны в другую.

Семён, к удивлению Забавы, начал меняться.

Он всё ещё много работал, всё ещё говорил «угу» чаще, чем любые другие слова, но стал проявлять заботу: сам приносил чай. Правда, однажды вместо сахара положил соль, потому что «визуально кристаллические структуры похожи», после чего каждый раз Забава сначала опускала в чашку кончик языка, проводила тонкие дегустаторские манипуляции и, только убедившись, что в чае действительно сахар, расслаблялась, довольно улыбаясь Семёну.

Аглая же становилась всё торжественнее.

Она несколько раз в день сверялась со своим старым блокнотом, что-то считала, смотрела на часы, на календарь, на живот Забавы и шептала:

— Скоро. Ой, скоро. Звёзды уже шевелятся.

— Это не звёзды, — устало отвечала Забава. — Это дети по печени стучат.

— Одно другому не мешает.

Глава 9. Гроза над домом

В ту ночь гроза пришла внезапно.

Весь день было душно, липко и тяжело. Воздух будто стоял в квартире комом. Окна открывали — не помогало. Закрывали — становилось ещё хуже. К вечеру небо за домами почернело, низко повисло над районом, и первые раскаты грома прокатились так, что в серванте звякнули старые бабушкины рюмки.

Забава легла рано, измученная жарой, тяжестью и тревогой, которая последние дни ходила за ней хвостом. Семён уснул рядом не сразу. Он долго ворочался, потом наконец провалился в сон, уткнувшись носом в подушку.

Аглая, конечно, появилась ближе к полуночи.

Дверь тихонько скрипнула.

Шаг.

Ещё шаг.

Забава сквозь сон услышала знакомое бормотание:

— Род древний, род сильный… кровь зовёт, земля держит, небо смотрит… встань, покажись… встань, покажись…

Гроза ударила ближе. Комната на секунду вспыхнула синим светом молнии, потом снова провалилась в темноту.

Аглая стояла у кровати, вытянув руки над животом Забавы.

— Встань, покажись… встань, покажись…

И вдруг она подняла глаза.

Прямо перед ней, у самого изножья кровати, стоял силуэт.

Аглая широко раскрыла глаза и испуганно заорала.

Забава проснулась и тоже заорала.

Семён, испугавшись двух криков сразу, отступил назад, задел ногой табурет, табурет упал, на полу что-то звякнуло, за окном грохнул гром, и вся квартира окончательно проснулась.

— Что происходит?! — закричала Забава, пытаясь сесть.

— Он явился! — воскликнула Аглая, хватаясь за грудь. — Род явился!

— Это Семён! — закричала Забава. — Мой муж! Он тут живёт!

— Я не понял, — пробормотал Семён. — Я куда шёл? Он стоял в растянутой футболке, с взъерошенными волосами, без очков и с совершенно пустым выражением лица человека, который встал среди ночи в туалет и случайно попал на языческий обряд.

Несколько секунд они все смотрели друг на друга.

И в этот момент Забава замерла.

Сначала она почувствовала странное тепло.

Потом — мокрую простыню.

Потом испуг, такой сильный, что голос пропал.

Она медленно посмотрела вниз.

— Семён…

Он уже нашёл очки и надел их.

— Угу?

— Кажется… воды отошли.

В комнате стало тихо.

Даже Аглая перестала шептать.

А потом началась паника.

Семён метался по комнате с телефоном в руке, пытаясь вызвать скорую и одновременно найти тапочки.

— Адрес! Какой у нас адрес?!

— Семён! — закричала Забава. — Ты здесь полгода уже живёшь!

— Я знаю концептуально! Но не помню формально!

Аглая, наоборот, вдруг стала деловитой. Она схватила сумку, засунула туда блокнот, свечи, платок, какие-то пузырьки и ту самую бутылку с зелёной жижей.

— Пей, деточка, — приговаривала она, подсовывая бутылку Забаве. — Для силы. Для раскрытия пути. Для мягкого хода судьбы.

— Уберите от меня это! — простонала Забава.

— Там всё натуральное!

— Вот именно!

Скорая приехала быстро.

Может быть, потому что Семён в панике трижды повторил слово «пятерня», и диспетчер на том конце провода сначала не поверила, потом переспросила, потом сказала: «Ждите. Срочно».

Фельдшеры, увидев Забаву, мгновенно стали серьёзными. Её осторожно уложили на носилки, укрыли, вынесли в подъезд. Соседи, конечно, выглянули все. Даже те, кто обычно ничего не слышал, теперь стояли в дверях в халатах, майках и с лицами людей, которым завтра будет что обсуждать.

— Пятерня, — шепнула тётя Галя с третьего этажа.

— Господи, — ответила соседка с пятого. — А я думала, у них ремонт.

Семён держал Забаву за руку всю дорогу до машины. Крепко. Так крепко, что ей впервые за весь этот страшный вечер стало чуть спокойнее.

Аглая тоже забралась в скорую.

— Я с ними, — заявила она.

— Вы кто? — спросил фельдшер.

— Родовое сопровождение.

— Бабушка?

— Шире мыслите, молодой человек.

Фельдшер посмотрел на неё, на Забаву, на Семёна, на бутылку зелёной жидкости в руках Аглаи и решил, что спорить сейчас дороже.

Машина тронулась.

Водитель ехал быстро. Он был мрачный, небритый и явно страдал. После недавнего мероприятия его мучила такая жажда, что он время от времени облизывал губы и косился по сторонам в поисках воды.

Аглая тем временем снова пыталась напоить Забаву.

— Ну глоточек, деточка. Для силы рода.

— Нет!

— Для раскрытия пути.

— Нет!

— Для спокойствия.

— Тётушка Аглая!

На очередном повороте банка выскользнула у неё из рук и покатилась к переднему сиденью, крышка надёжно спасла банку от возможного побега жижи.

Беглянка подкатилась к ноге водителя. Он почувствовал прохладу и на светофоре машинально поднял её, увидел зелёную жидкость и оживился.

— О, тархун?

Никто не успел ответить.

Он снял крышку и залпом сделал несколько больших глотков.

Секунду в машине было тихо.

Потом водитель замер.

Медленно посмотрел на бутылку.

Сморщился всем лицом.

— Это что?

Аглая побледнела.

— Это для предназначенных.

— В смысле? — хрипло спросил водитель.

— В прямом.

Его лицо приобрело оттенок, которого Забава раньше у живых людей не видела.

— Мне… нехорошо.

— Ехать осталось минут пятнадцать! — сказал фельдшер.

— Не доеду, — честно ответил водитель.

— Вы обязаны доехать!

— Я сейчас обязан другому процессу.

Через минуту скорую резко качнуло к обочине.

— Вы что делаете?! — закричал фельдшер.

— Спасаю честь формы!

Водитель выскочил из машины и, держась за живот, рванул в сторону ближайшей лесополосы.

Внутри повисла тишина.

Потом Забава простонала:

— Только не говорите мне, что мы теперь будем рожать здесь.

Фельдшер выругался так тихо, но выразительно, что даже Аглая уважительно подняла брови.

Семён посмотрел на Забаву.

Потом на фельдшера.

Потом на пустое водительское место.

И вдруг его лицо изменилось.

Исчезла рассеянность. Исчезло вечное «угу». Вмиг поменялись приоритеты, и Семён увидел главное.

Перед Забавой впервые сидел не мальчик с нетбуком, не научный сотрудник с формулами, не человек, который забывает адрес собственной квартиры.

Перед ней сидел мужчина.

— Я поведу, — сказал Семён.

— Вы умеете? — спросил фельдшер.

— У меня права есть.

— Это скорая!

— Физика движения та же.

Семён пересел за руль.

Первые несколько секунд он нажимал кнопки подряд. Включились дворники. Потом мигалка. Потом почему-то обогрев заднего стекла. Потом в салоне зажглась лампа. Аглая перекрестилась, хотя обычно предпочитала более древние методы.

— Семён! — крикнула Забава. — Только не экспериментируй!

— Я ищу сирену!

Наконец он нашёл нужную кнопку.

Сирена взвыла так мощно, что Забава сама чуть не родила прямо от звука.

— Нашёл, — сухо сказал Семён.

И выехал на встречную полосу.

Фельдшер вцепился в поручень.

Аглая прижала к груди сумку.

Забава лежала, держась за край носилок, и смотрела на Семёна через открытое окошко между салоном и кабиной.

Он рулил уверенно.

Резко, но точно.

Объезжал машины, ловко уходил от пробок, не суетился, не бормотал, не зависал в себе. Он принимал решения. Настоящие. Быстрые. Важные.

И Забава вдруг поймала себя на совершенно неожиданной мысли.

Она им восхищается.

Даже гордится.

Вот он. Её муж.

Странный, рассеянный, неудобный, не приспособленный. Но сейчас он вёл их к больнице так, будто всю жизнь только этого момента и ждал.

— Семён… — тихо позвала она.

— Да?

— Ты молодец.

Он не обернулся, только крепче сжал руль.

— Угу.

Но это «угу» впервые прозвучало совсем иначе.

Скорая остановилась у дверей приёмного покоя с таким визгом тормозов, что дежурная медсестра подскочила на месте.

Их уже ждали.

У входа стояла каталка. Рядом — врачи, медсёстры, акушерская бригада. Где-то дальше готовили операционную. По коридору быстро катили оборудование. Воздух мгновенно стал медицинским, быстрым, строгим.

— Однояйцевая пятерня, воды отошли, срок тридцать одна неделя и два дня! — быстро докладывал фельдшер.

— В операционную!

— Неонатологов вызвали?

— Вызвали.

— Вторая акушерская бригада?

— Поднимают с выходного.

Забаву повезли по коридору. Семён бежал рядом, не отпуская её руку.

— Я с ней, — сказал он.

Врач посмотрел на него.

— Нет. Операция тяжёлая. Детей много. Риски высокие. Присутствовать нельзя.

— Но я…

— Ждите здесь.

Забава испуганно посмотрела на Семёна.

Глава 10. Пять голосов

Её глаза были огромные, мокрые, совсем детские.

— Семён…

Он наклонился к ней и впервые сам, без неловкости и паузы, поцеловал её в щеку.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

Её увезли за двери.

Семён остался в коридоре.

Рядом на скамейку тяжело опустилась Аглая. Она виновато оглядывалась по сторонам и нарочито часто смотрела на часы, будто куда-то опаздывала и надеялась, что никто не вспомнит про бутылку зелёной жижи, которую, к слову, она не забыла забрать из машины.

Семён сел рядом. Он не достал нетбук. Не взял телефон. Он просто сидел, сгорбившись, глядя на закрытые двери операционной. Волнение выдавали руки. Он то сжимал пальцы в кулаки, то разжимал, то снова сжимал. Очки сползли на переносицу, но он даже не поправлял их. Ожидание было невыносимым. Казалось, время остановилось и перестало двигаться вовсе. За окном началась настоящая гроза. Коридор больницы был душный, окно у противоположной стены распахнули настежь, и вместе с влажным воздухом туда вдруг залетела мокрая ворона.

Она села на подоконник, встряхнула перьями и каркнула.

Семён медленно повернул голову.

— Только этого не хватало.

Аглая тут же оживилась. Наклонилась к вороне и начала что-то ей нашёптывать.

— Чёрная сестрица, крылатая вестница, что видела, что несла…

Семён закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Вот же послал Бог родственницу.

А в это время где-то в лесополосе, в пятнадцати минутах езды от больницы, от куста к кусту короткими перебежками, как раненый кузнечик, перемещался водитель той самой скорой помощи, который навсегда решил завязать с алкоголем.

Прогремел гром.

Так близко, что в коридоре моргнул свет.

И почти сразу за дверями операционной раздался первый крик.

Тонкий.

Пронзительный.

Живой.

Семён резко поднял голову.

Его глаза наполнились слезами.

Он не стыдился их. Даже не заметил.

Аглая же сохраняла поразительное спокойствие. Она торжественно открыла свою огромную сумку и достала старый замызганный блокнот. Такой старый, что страницы в нём были уже не просто жёлтые — они напоминали сухие листья осеннего парка, готовые рассыпаться в пепел от слишком резкого движения.

Она очень бережно перелистывала их, почти не дыша.

— Где же ты… где же… ага…

На нужной странице была нарисована таблица. Цифры, знаки, странные символы, какие-то кружки, линии, пометки на полях. Аглая вытащила отдельный лист бумаги, переписала туда несколько чисел, посмотрела на часы и принялась что-то подсчитывать с таким видом, будто она была не тётушкой из Подмосковья, а как минимум последовательницей Платона, которому сам Пифагор доверил древние сокровенные знания о порядке звёзд и мироздания.

— Первый… гром небесный… минута совпала… — бормотала она. — Не иначе.

Потом она вдруг поднялась и на цыпочках подошла к двери операционной.

— Вы куда? — прошипел Семён.

— Туда, куда зовёт род.

— Сядьте обратно.

Но Аглая уже приоткрыла дверь буквально на щёлочку.

Внутри было ярко, шумно, сосредоточенно. Никто не заметил её — все были заняты. Врачи работали быстро и слаженно. На отдельном столике, укутанный в одеяльце, уже лежал первенец. Он кричал громко, требовательно, недовольно, будто с первых секунд жизни собирался руководить процессом.

Аглая расплылась в улыбке.

— Приветствую тебя, о великий Зевс, — торжественно прошептала она.

К счастью, никто её не услышал.

Она кивнула сама себе.

— Это он. Это Зевс.

Почти сразу к первому плачу присоединился второй. Он был тише, протяжнее, мягче, будто малыш не требовал, а жаловался миру на внезапное переселение из тёплой темноты в яркий свет.

Аглая посмотрела на часы, записала время до секунд и вывела имя:

Феодосий.

Потом появился третий.

Этот кричал прерывисто и возмущённо, словно уже пытался что-то доказать.

Аглая снова сверилась с таблицей.

— Дионисий, — прошептала она и записала.

Четвёртый заявил о себе громко, резко, энергично. Даже неонатолог, принимая его, усмехнулся:

— О, какой активный.

Аглая довольно хмыкнула.

— Спартак.

Пятый появился последним.

Несколько секунд было тихо.

Семён в коридоре перестал дышать.

Даже ворона на подоконнике замолчала.

А потом раздался пятый крик.

Звонкий.

Чистый.

Обидчиво-красивый.

Такой, будто малыш был недоволен не самим фактом рождения, а исключительно качеством освещения, температурой воздуха и отсутствием торжественной музыки.

Аглая записала время, поставила рядом знак, похожий на маленькое солнце, и вывела:

Аполлон.

Потом быстро захлопнула блокнот и вернулась на скамейку так невинно, будто всё это время сидела на месте.

Семён посмотрел на неё.

— Вы открывали дверь?

— Нет.

— Я видел.

— Значит, тебе показалось.

Он хотел что-то ответить, но не смог. Из операционной доносились голоса врачей, быстрые шаги, короткие команды, детский плач — уже не один, а целый хор.

Пять голосов.

Пять его сыновей.

Он закрыл лицо руками.

И впервые за всю свою взрослую жизнь не пытался ничего объяснить, посчитать или классифицировать.

Просто плакал.

Через некоторое время двери открылись, и в коридор вышел доктор.

Усталый.

Вспотевший.

Но счастливый.

Семён вскочил.

— Забава?

— Операция прошла успешно, — сказал доктор. — Мамочка сейчас под наблюдением. Пока беспокоить её не нужно, пусть поспит пару часов.

Семён выдохнул так, будто всё это время держал на плечах небо.

— А дети?

Доктор улыбнулся.

— Малыши крепкие, особенно учитывая срок. Тридцать первая неделя — это, конечно, рано, поэтому все пятеро будут под наблюдением неонатологов. Но на данный момент состояние стабильное.

Аглая торжественно поднялась.

— Я же говорила. На землю придут пять.

Доктор посмотрел на неё усталым взглядом человека, который за ночь видел уже достаточно странного, чтобы не задавать лишних вопросов.

— Поздравляю, — сказал он Семёну. — Вы отец пятерых мальчиков.

Семён медленно сел обратно на скамейку.

— Пятерых, — повторил он.

Аглая хлопнула его по плечу.

— Держись, свет науки. Теперь твои формулы начнут кричать по ночам.

За окном снова прогремел гром.

Ворона каркнула и вылетела в мокрую темноту.

А где-то за стеной, в ярком больничном свете, пять маленьких Звонарёвых впервые дышали этим миром.

Зевс.

Феодосий.

Дионисий.

Спартак.

Аполлон.

Пока Забава и малыши находились под присмотром врачей, квартира Звонарёвых превратилась в штаб подготовки к приёму маленькой армии.

Сказать, что приготовления шли полным ходом, было мало. Они не шли — они неслись галопом, грохотали, пылили, стучали молотками, пахли краской, шпаклёвкой, побелкой и травами Аглаи, которые, по её словам, «очищали пространство», а по мнению рабочих, просто не давали нормально дышать.

Ремонтная бригада, которую Аглая называла исключительно «соколами», работала с утра до ночи. Сначала они ободрали старые обои, под которыми обнаружили ещё одни обои, а под теми — такие древние цветочки, что Аглая торжественно перекрестилась своим странным круговым жестом и сказала: