Неразлучники

Наталия Бабиченко

Неразлучники

Неразлучники

Наталия Бабиченко-Павлова

Полная рукопись

Содержание

Часть 1 5

Глава 1. Утро, пахнущее блинами 6

Глава 2. Первый привет 10

Глава 3. Мама не приедет 16

Глава 4. Семейная мобилизация 19

Глава 5. Тётушка Аглая 20

Глава 6. Ковёр, кот и родовая сила 24

Глава 7. Потайной люк 28

Глава 8. Домашняя магия 32

Глава 9. Гроза над домом 36

Глава 10. Пять голосов 42

Глава 11. Дом для пятерых 47

Глава 12. День выписки 52

Глава 13. Порог новой жизни 56

Глава 14. Имена, данные свыше 60

Глава 15. Двенадцать лет спустя 65

Глава 16. Пять характеров 66

Глава 17. Новый директор 78

Глава 18. Ответный удар 82

Глава 19. Переговоры 84

Глава 20. Перемирие 88

Глава 21. Шесть лет спустя 95

Глава 22. Пять дорог 97

Глава 23. День аттестатов 103

Глава 24. Взрослое решение 106

Глава 25. Пятерня, вперёд! 111

Часть 2 115

Глава 26. У порога службы 116

Глава 27. Пять одинаковых форм 121

Глава 28. Когда уходят автобусы 128

Глава 29. Дорога в Ковров 135

Глава 30. Неразлучники 140

Глава 31. Первое испытание 145

Глава 32. Папка «Звонарёвы» 150

Глава 33. Кабинет с картой 156

Глава 34. Имя, ставшее судьбой 162

Глава 35. Южное направление 168

Глава 36. Дорога закончилась 174

Глава 37. След в след 181

Глава 38. Пятеро вместе 186

Глава 39. Римская пятёрка 191

Глава 40. Глаза над полем 199

Глава 41. Ночной доклад 208

Глава 42. Пять маленьких жизней 213

Глава 43. Слепой нос в ладони 218

Глава 44. Первая награда 223

Глава 45. Пятёрки возвращаются домой 232

Глава 46. Родник 237

Глава 47. Центр доложил 242

Глава 48. Новый год 248

Глава 49. Дом снова стал домом 257

Глава 50. Предназначение 263

Часть 1

Глава 1. Утро, пахнущее блинами

Февральское субботнее утро было по-особенному недружелюбным.

За окном вьюжило и подвывало так, будто зима решила не просто напомнить о себе, а лично поскандалить с каждым жителем района. Стёкла в старых оконных рамах дребезжали, батареи ворчали, ветер шаркал по подоконнику снежной крупой, а двор из окон первого этажа девятиэтажного дома в спальном районе Москвы выглядел так, словно его за одну ночь пытались превратить в безмолвную снежную даль.

На кухне, в пижаме со смешными смайликами, в пушистых тапочках-зайчатах с ушками, у плиты колдовала молодая девушка лет двадцати. Маленького роста, хрупкая, с длинными светлыми косичками, заплетёнными на скорую руку, она выглядела так, будто её только что вытащили из мягкого тёплого сна и без предупреждения поставили командовать завтраком.

Звали её Забава.

Имя подходило ей удивительно точно. В Забаве и правда было что-то лёгкое, солнечное, немного сказочное. Только в это утро сказка упрямо не задавалась.

На плите сердито шипела сковородка. Рядом засвистел чайник. В этот самый момент Забава попыталась перевернуть блин, но блин, будто обладая собственным характером, скрутился комом, прилип к лопатке и отказался признавать над собой власть хозяйки.

— Ну пожалуйста… — прошептала Забава с такой мольбой, словно просила не блин, а судьбу.

Судьба ответила ей запахом подгоревшего теста.

Блин соскользнул, сложился гармошкой, и это было его окончательное решение.

Всё бы ничего, как говорится в известной поговорке: первый блин комом. Но проблема заключалась в том, что этот блин уже четвёртый.

Забава несколько секунд смотрела на него с оскорблённым достоинством, потом торжественно отправила вслед за предыдущими тремя — в мусорное ведро.

— Завтрак, — сказала она сама себе, — это не моё.

Девушка вылила в раковину остатки теста, выключила чайник и поставила его посреди стола. Рядом легли чайные пакетики и сахарница. Получилось почти красиво. Почти — потому что из-под клеёнки проглядывал старый стол с потёртыми краями, а на подоконнике всё ещё лежала отвёртка, оставшаяся после вчерашней неудачной попытки починить ручку окна.

Квартира, доставшаяся молодожёнам от бабушки, была просторная, четырёхкомнатная, с высокими потолками и длинными коридорами, в которых по ночам можно было заблудиться не только человеку, но и собственным мыслям. Ремонт в ней требовался такой срочный, что стены периодически издавали характерное потрескивание.

Забава открыла холодильник.

Картина внутри была не богаче, чем за окном.

Пара заветренных сосисок. Кусок масла. И пустота. Большая семейная пустота, в которой пока ещё не поселились ни кастрюли с борщом, ни домашние котлеты, ни уверенность в завтрашнем дне.

В кулинарном искусстве девушка ещё явно не достигла вершин мастерства. Руки не слушались, мысли путались, а бутерброд, намазанный маслом, вдруг выскользнул из пальцев и, как положено всем бутербродам в минуты трагедии, приземлился на пол маслом вниз.

Забава замерла.

Подумав несколько секунд, подняла его двумя пальцами, критически осмотрела, переложила на тарелку той стороной, которая пострадала меньше, и крикнула:

— Семён! Завтрак готов!

В кухню вошёл молодой человек, на ходу протирающий очки краем футболки. Он быстро надел их обратно, моргнул и бегло оглядел стол.

На столе стоял чайник. Лежали чайные пакетики. Сахарница. Тарелка с одиноким бутербродом, пережившим падение. И всё.

А пахло почему-то блинами.

Семён втянул воздух носом.

— А… блины? — осторожно спросил он.

Забава бросила взгляд в сторону мусорного ведра.

— Блины не выдержали семейной жизни.

Семён вздохнул. Не обиженно, а скорее философски. Так вздыхает человек, который привык, что завтраки, обеды и ужины в его жизни появляются сами собой, вовремя, сбалансированно и желательно с учётом потребностей мозговых клеток.

Семёну исполнилось двадцать девять. Молодой человек подавал большие надежды в области научных разработок, был автором нескольких изобретений, которые уже внедрялись в массовое производство. Он занимал должность научного сотрудника лаборатории инженерной генетики при НИИ перспективных технологий, а по совместительству вот уже целый месяц являлся новоиспечённым мужем Забавы.

В семейную жизнь они вошли неожиданно для самих себя — примерно таким же вихрем, какой сейчас завывал за окном. Ещё недавно они были просто Семён и Забава: он — умный, рассеянный, с вечными формулами в голове; она — красивая, избалованная, лёгкая, привыкшая, что мир в основном добр и обязан быть удобным. А дальше случилось то, после чего взрослые люди начинают говорить серьёзными голосами, родители хватаются за сердце, а молодые пары вдруг обнаруживают, что слово «семья» — это не только красивые фотографии и кольца.

Семён, как честный человек, исполнил свой долг так, как, по его мнению, и подобает порядочному мужчине: женился.

Родители обоих были в шоке.

Забава — единственный ребёнок в семье, выращенный в парниковых условиях, лишённых проблем, суеты и какого бы ни было негатива в любом проявлении. Она росла в любви, заботе и мягкой уверенности, что жизнь должна приносить исключительно удовольствие. Ей прощали капризы, покупали дорогие вещи, не обременяли домашними заботами, считая, что их девочка создана скорее для счастья, чем для кастрюль.

И вдруг эта мамина радость оказалась поставлена перед фактом, что скоро сама станет мамой.

Семён был старшим ребёнком в семье, где кроме него росли три младшие сестры. Казалось бы, жизнь должна была научить его всему: менять памперсы, разогревать кашу, убаюкивать младенцев, делить яблоко на четыре части и не сходить с ума от детских криков. Но родители берегли его тонкую научную душевную конструкцию.

Семён подавал слишком большие надежды в области инженерии и генных технологий, чтобы отвлекать его на какие-то жизненные мелочи вроде мытья посуды, уборки или присмотра за детьми. Это считалось почти кощунством.

— Не трогайте Семёна, — говорила его мама. — У него мозг работает.

С детства Семёну внушали: он не просто мальчик, он семейная надежда. Козырная карта. Будущий человек науки. Тот самый ребёнок, который однажды принесёт в дом не только гордость, но и, условно говоря, золотые яйца, как минимум завёрнутые в нобелевскую премию.

Тем более что родословная обязывала.

В семье Звонарёвых любили повторять, что по одной из старых родовых линий Семён был праправнуком великого инженера и изобретателя, человека, подарившего миру иконоскоп, кинескоп и саму идею электронного телевидения. В их доме телевизор был не просто бытовой техникой, а семейной реликвией. На него не ставили чашки, не били по крышке, когда он плохо показывал, и уж тем более не называли «ящиком».

— У тебя гены изобретателя, — говорил Семёну отец.

Семён вырос с твёрдым ощущением, что он предназначен для открытий. Правда, вместо телевидения его увлекла другая область: он хотел понять не то, как передать изображение на экран, а как прочитать и изменить невидимую инструкцию внутри живой клетки. Родители сначала не совсем поняли, чем иконоскоп хуже ДНК, но спорить не стали. Главное, что звучало серьёзно, научно и многообещающе.

И вот теперь этот многообещающий человек науки стоял на кухне в старой бабушкиной квартире и смотрел на бутерброд, который, кажется, уже пережил больше потрясений, чем он сам за весь месяц брака.

Ни Семён, ни Забава не были готовы к семейной жизни от слова совсем.

Свадьбу сыграли скромную. Без голубей, лимузинов и тамады с конкурсами. Родители вздохнули, перекрестились каждый по-своему и вручили молодым ключи от бабушкиной квартиры.

Со свадьбы прошёл месяц, но семейная жизнь всё ещё казалась им не настоящей, а какой-то репетицией. Они вроде бы были мужем и женой, но каждое утро встречались на кухне с лёгкой неловкостью, как случайные командировочные, которых по ошибке поселили в один номер.

Глава 2. Первый привет

Ровно в 15:30 молодая семья Звонарёвых ожидала своей очереди у кабинета УЗИ.

Забава стояла у двери, сцепив пальцы на животе. Животик был ещё небольшой, но уже явный, округлый, важный. Такой, который невозможно было спрятать ни под свободной кофтой, ни под собственным волнением.

Семён присел на краешек скамейки и корпел над нетбуком, быстро щёлкая по клавишам. На экране бежали формулы, графики и какие-то таблицы, которые, по мнению Семёна, в перспективе должны были спасти человечество.

Забава покосилась на мужа.

— Семён…

— Угу, — не отрываясь от экрана, ответил он.

— Мы вообще-то на УЗИ.

— Угу.

— Первое УЗИ.

— Угу.

— Нашего ребёнка.

— Сейчас, секундочку… тут коэффициент не сходится.

— Вам назначено? — из кабинета показалась милая голова медсестры с рыжими волосами и лицом, усыпанным веснушками.

Забава быстро кивнула.

— Да. На пятнадцать тридцать.

— Проходите.

Девушка сделала шаг, потом вдруг остановилась на пороге. Казалось, ей нужно было собраться с силами, как перед прыжком в холодную воду. Она переминалась с ноги на ногу, глубоко вдохнула и только после этого вошла.

Семён машинально поднялся за ней. Нетбук он, конечно, не закрыл. Просто прихватил его с собой, будто в кабинет шёл не будущий отец, а сотрудник секретной лаборатории, которого оторвали от важнейшего открытия ради мелкой бытовой процедуры.

В кабинете было просторно. У стены стоял аппарат УЗИ с монитором, рядом кушетка, стул, шкафчик и письменный стол, заваленный картами.

За столом сидел врач — полноватый мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, с живыми глазами и голосом, который сразу занимал всё пространство кабинета.

Он принадлежал к тем людям, которые не любят тратить ни своё время, ни время пациентов на глупости вроде долгих предисловий, чрезмерного заполнения бумаг и вопросов из серии «а что вы чувствуете по этому поводу?». Он любил конструктивность. Всё лишнее, по его мнению, можно было оставить психологам, родственникам и соседкам на лавочке.

— Так, молодые люди, здравствуйте, — бодро сказал доктор. — Первое УЗИ по беременности?

— Да, — тихо ответила Забава.

— Отлично. — Глаза его загорелись: он любил впитывать первую эмоцию будущих родителей. — Проходите, милочка, ложитесь. Сейчас посмотрим, кто у нас там устроился.

Семён сел на первый попавшийся стул у стены, поставил нетбук на колени и снова уткнулся в экран.

Доктор заметил это и звонко рассмеялся.

— Молодой человек, не надо скромничать. Проходите к монитору. Папы тоже имеют право участвовать в исторических событиях.

Семён поднял глаза.

— Я не скромничаю.

— Тем более проходите.

Семён послушно пересел ближе, но вид у него был такой, будто его внезапно пригласили не к монитору, а на защиту чужой диссертации.

Врач ловко заполнил карту, что-то уточнил, довольно крякнул, взял тюбик с гелем и смачно, от души, щедро выдавил холодную прозрачную массу прямо на живот Забавы.

— Ой! — вздрогнула она.

— Терпим, милочка, терпим. Наука требует жертв. А медицина — геля.

Забава попыталась улыбнуться, но сердце у неё билось так сильно, что улыбка получилась растерянной. Она лежала почти не дыша, с замиранием ожидая того самого момента, когда на экране появится её малыш. Один. Единственный. Маленький. Настоящий.

Доктор взял ультразвуковой датчик и начал водить им по животу.

— Так, по срокам у нас восемнадцатая неделя… Сейчас посмотрим…

Он улыбнулся, продемонстрировав поднятый вверх большой палец, словно, почувствовав волнение будущей мамочки, хотел поддержать её, пообещав, что всё будет хорошо. Забава мысленно подумала, что при входе в больницу на баннере сегодня она уже видела этот жест. «Класс» показывал мужчина из рекламы быстрозайма. Что-то в этой ассоциации подсознательно насторожило девушку.

Но уже через пару секунд улыбка доктора изменилась.

Сначала она просто стала меньше.

Потом совсем исчезла.

Он чуть подался вперёд, нахмурился и начал водить датчиком медленнее. Потом ещё медленнее. Его глаза прищурились, взгляд стал острым, сосредоточенным, почти спортивным — будто на мониторе шёл футбол на последней минуте матча, счёт был 1:1, а мяч завис где-то у ворот.

Забава перестала дышать окончательно.

— Что-то не так? — прошептала она.

Доктор не ответил.

Семён в этот момент всё ещё смотрел не на монитор, а на свой нетбук.

— Угу, — сказал он сам себе, видимо, найдя ошибку в формуле.

Доктор несколько раз поменял положение датчика, нажал кнопки на аппарате, посмотрел на Забаву, потом на Семёна, который так ни разу и не взглянул на экран, и снова на Забаву.

— Тут такое дело… — осторожно произнёс он.

Забава похолодела.

— Какое?

— Э-э-э… такое дело… В общем, в моей практике такое впервые.

Семён, не понимая, что от него требуется живое участие, снова машинально кивнул.

— Угу.

Доктор откашлялся.

— У вас однояйцевая пятерня.

В кабинете повисла тишина.

Такая плотная, что в ней можно было услышать, как где-то в коридоре скрипнула дверь.

Забава моргнула.

— А-а-а…

Она смотрела на доктора совершенно непонимающим взглядом. Слова вроде были знакомые. «Однояйцевая» — понятно. «Пятерня» — вроде тоже понятно. Но вместе они отказывались складываться в смысл, который мог относиться лично к ней.

Доктор понял, что момент требует пояснений. Он встал, заложил руки за спину и начал ходить от одной стены кабинета к другой, словно читал лекцию студентам.

— Обычно, милочка, всё происходит так: одна яйцеклетка, один сперматозоид, получается одна зигота. Из неё развивается один эмбрион.

Он посмотрел на Забаву.

Забава смотрела на него так, как смотрят на человека, который внезапно начал говорить на древнешумерском языке.

— Эмбрион, — мягче пояснил доктор, — это будущий малыш.

— А-а, — выдохнула Забава.

— Так вот. В вашем случае зигота была одна. Но потом, по причинам крайне редким и, я бы даже сказал, удивительным, вместо одного эмбриона получилось пять.

Он сделал паузу.

— Пять малышей.

Семён снова кивнул.

— Угу.

Он сказал это просто, чтобы хоть как-то участвовать в разговоре, потому что по интонации доктора понял: происходящее, вероятно, важно.

И только через несколько секунд смысл сказанного наконец дошёл до Забавы.

Её глаза расширились.

Губы дрогнули.

Она медленно повернула голову к Семёну, потом обратно к доктору, потом снова к Семёну.

— Пять? — выдавила она.

— Пять, — подтвердил доктор.

— Детей?

— Да.

— Во мне?

— Совершенно, верно.

И тогда Забава схватилась за голову, закрыв руками уши, словно отказывалась услышать сказанное. Из тела Забавы вырвался оглушительный душераздирающий крик.

Медсестра за дверью тут же влетела в кабинет со стаканом, наполненным водой. Иногда случалось так, что пациенткам во время УЗИ требовалась вода, но такой крик медсестра слышала впервые. А Семён наконец отложил нетбук и первый раз за всё время посмотрел на жену с настоящим интересом.

— Что случилось? — спросил он.

Забава попыталась ответить, но не смогла. Рот открывался, закрывался, слова не выходили. Она только мычала, махала рукой в сторону монитора и смотрела на мужа так, будто он обязан был немедленно всё понять, отменить и вернуть обратно.

Медсестра быстро сунула стакан воды Семёну.

— Дайте жене.

Семён взял стакан.

В этот момент доктор философски произнёс:

— Да-а… Редкий случай. Пятеро малышей сразу. Да ещё и из одной яйцеклетки.

Рука Семёна дрогнула. Вода плеснула через край стакана.

Он медленно повернулся к доктору.

— Пятеро?

— Пятеро.

— Из одной?

— Из одной.

Семён посмотрел на стакан, потом на жену, потом снова на доктора. После этого, не отдавая себе отчёта, жадно выпил всю воду из стакана.

Медсестра возмущённо уставилась на него.

— Это вообще-то жене!

Семён моргнул.

— Простите. У меня… обезвоживание мышления.

Медсестра выхватила у него пустой стакан и побежала за новой водой.

Когда все немного пришли в себя, Забава, всё ещё бледная, но уже способная дышать, снова устроилась на кушетке. Семён сел ближе к монитору. Нетбук был забыт. Человечество впервые за долгое время было отодвинуто на второй план.

Доктор снова взял датчик.

— Так, смотрим внимательно. Вот один.

Он показал пальцем на экран.

— Вот второй. Третий. Четвёртый. И… вот пятый.

Забава смотрела на монитор как заворожённая. Чёрно-белая картинка была непонятной, смазанной, странной, но вдруг стала самым важным изображением в её жизни.

Пять.

Их было пять.

Пять крошечных существ.

Пять будущих голосов.

Пять кроваток, пять чашек, пять пар носков, пять характеров, пять судеб.

Доктор улыбнулся.

— А пятый-то самый бойкий. Смотрите, как ногами всех расталкивает. Ну точно босс.

И в эту самую секунду Забава резко вскрикнула и схватилась за бок.

— Ой! —Семён подскочил.

— Что? Что случилось?

Забава замерла. Лицо её изменилось. Испуг в глазах медленно уступил место чему-то совсем другому — удивлению, нежности, недоверию.

— Он… — прошептала она. — Они…

Она положила ладонь на живот.

Там, внутри, кто-то впервые заявил о себе по-настоящему. Не на экране. Не словами доктора. Не медицинскими терминами.

А лёгким, но совершенно явным движением.

Первое шевеление.

Первый привет.

Первый толчок однояйцевой пятерни, который Забава почувствовала так отчётливо, будто малыши впервые дали ей знак особого приветствия, «мама, мы здесь, мы с тобой и нас с тобой теперь шестеро», но на самом деле это маленький будущий босс уже стучал изнутри и требовал прекратить вторжение в личное пространство и запретить фото-видеофиксацию без письменного разрешения всех присутствующих.

Глава 3. Мама не приедет

Домой они возвращались молча.

Семён задумчиво рулил, крепко вцепившись в руль обеими руками. Лицо у него было сосредоточенное, почти научное, будто он не машину вёл по заснеженной Москве, а пытался в уме вывести формулу, объясняющую, каким образом именно у них из одной яйцеклетки получилось сразу пять будущих Звонарёвых.

Молчание в салоне было густым.

Такое молчание бывает после новостей, которые не укладываются в голове.

Забава сидела рядом, прижимая ладонь к животу. Иногда ей казалось, что внутри опять кто-то шевельнулся. А может, ей только казалось. Теперь она уже не знала, где заканчивается её собственный страх и начинается их новая жизнь.

— Семён, — тихо сказала она.

— Угу, — отозвался он.

— Ты поворот проехал.

Семён моргнул, посмотрел в зеркало, потом на дорогу, потом снова в зеркало.

— Да. Вижу.

— Мы теперь куда едем?

— Судя по всему, на второй круг.

Забава не выдержала и коротко, нервно рассмеялась. Смех тут же оборвался. Ей вдруг стало страшно. Очень страшно. До тошноты, до слёз, до детского желания, чтобы кто-нибудь взрослый пришёл и сказал: «Не бойся, я всё решу».

Взрослым человеком в её жизни всегда была мама.

Забава достала телефон и набрала номер.

Гудки тянулись долго. Слишком долго.

Наконец в трубке послышался звонкий, взволнованный и совершенно не домашний мамин голос:

— Алло, доченька, привет!

Голос был бодрый, быстрый, с каким-то шумом на заднем плане. Не кухонным шумом, не привычным звоном чашек и не маминым телевизором, а чужим, гулким, суетливым.

— Мам… — начала Забава и сама не узнала свой голос.

Надо сказать, что мама Забавы после развода с её отцом неожиданно ушла в отрыв от семейных хлопот. И сделала это, как назло, совсем не вовремя.

Раньше мама жила дочерью без остатка. Она предугадывала все её желания ещё до того, как дочь о чём-то попросила. Покупала ей любимые пирожные, гладила вещи и вывешивала их в шкафу ровными рядами, уже подобрав луки на несколько дней вперёд, звонила по пять раз в день, переживала, не замёрзла ли она, не устала ли, не обидел ли кто.

Забава привыкла к этой любви как к тёплому одеялу. Стоило ей только вздохнуть — мама уже была рядом.

Но после развода всё изменилось.

Мама вдруг вспомнила, что она не только мать, но ещё и красивая женщина. В её жизни появился Владлен — подтянутый, загорелый, пахнущий дорогим парфюмом мужчина с идеально уложенными волосами и привычкой говорить «мы с тобой достойны большего».

И мама поверила.

Она нырнула в новую любовь так глубоко, как раньше ныряла в материнство: с головой, без оглядки, щедро отдавая всю себя. Только теперь всю её заботу, нежность и внимание получал не единственный ребёнок, а Владлен, его планы, его рестораны, его знакомые и его «спонтанные поездки».

А Забава как раз сейчас нуждалась в маме сильнее, чем когда-либо.

— Мам, — повторила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мы были на УЗИ.

— Да, доченька? Ну и как? Всё хорошо?

Забава закрыла глаза.

— Мам… у нас будет не один ребёнок.

На том конце трубки повисла пауза.

Даже фоновый шум аэропорта словно отступил куда-то назад.

— В смысле не один? — осторожно спросила мама.

— Пятеро, мам.

Семён рядом чуть сильнее сжал руль.

— Пятеро? — переспросила мама.

— Да.

— Детей?

— Да, мам. Пятеро детей.

Снова тишина.

Забава уже почти услышала то, чего ждала: «Где ты? Я сейчас приеду. Не плачь. Мы всё придумаем».

Но мама сказала другое.

— Доча… ты только не волнуйся, ладно? Мы как раз с Владленом в аэропорту. Улетаем в Ниццу, знакомиться с его родителями.

Забава открыла глаза.

За окном медленно ползли заснеженные машины. На обочине стоял мужчина с лопатой и обречённо откапывал свой автомобиль из сугроба. Где-то впереди красным горел светофор.

— В Ниццу? — глухо переспросила Забава.

— Да, представляешь? Всё так неожиданно получилось. Он говорит, что это очень важно для наших отношений. Доченька, я тебя поздравляю. Правда. Это такое счастье. Семёну привет. Я тебя целую, хорошо? Мы на посадку опаздываем.

— Мам, подожди…

Но в трубке уже прозвучали короткие гудки.

Мама отключилась.

Забава ещё несколько секунд держала телефон у уха. Потом медленно опустила руку.

Внутри стало пусто и холодно. Даже пугающая новость про пятерых детей на мгновение отступила перед другой, более простой и более обидной мыслью: мама не приедет.