Маски Таркфорджа

От него веяло чем-то родным, словно он — далёкий родственник. Старьёвщик разговорился с беспризорником, таким же автоматоном, державшим сломанной рукой краюху хлеба. Вот подъехал кэб и из него вылезла органическая девушка в чёрно-красном бархатном платье — в ней тоже было что-то родное. Когда-то Мэлла сама носила такие платья. Когда-то давно.

Мэлла отошла от окна, взглянула в зеркало — её платье для выступления выглядело не хуже, чем чёрно-красный бархат. Она подошла к столу и достала саквояж из тёмного ореха со старыми витиеватыми петлями и замком. Открыла и стала доставать старые, но заботливо ухоженные инструменты: десятки разнокалиберных часовых отвёрток с длинными изогнутыми стержнями и разнообразными наконечниками: плоскими, крестообразными, шестигранными. Набор камертонов и музограф на вощанных лентах — устройство, позволяющее графически фиксировать звуковые волны. Каждый раз, когда она доставала из саквояжа тот или иной предмет, то слегка поглаживала их металлическими пальцами, а затем столь же бережно раскладывала их на столе. Так поступают дети, найдя на старом чердаке бабушкины вещи. Следом за инструментами появилась папка в синем кожаном переплёте с тиснением золотыми буквами: «Диплом на соискание звания техномага Королевского Инженерного Колледжа Беатрис Риветон» — технический формуляр Мэллы. Эти вещи — самое дорогое, что она имела: родительский набор инструментов для настройки голоса и формуляр её создателя.

Часовым ключом она завела пружину музографа, щёлкнула по ножкам старшего камертона и запела гамму. Перо дрогнуло, и на вощанной ленте появилась волнистая линия — отпечаток её голоса.

Мэлла пела всегда, сколько себя помнила. Хотя родители, да упокоит Господь их стальные души, говорили, что она запела ещё до своего рождения. Родители: отец — талантливый виолончелист, мать — оперная прима. Оба — рабские автоматоны Императорской оперы. Вместо того, чтобы выкупить патент на свободу, они отдали накопления на её разработку. Родители хотели гениальное дитя, а не стандартного малыша.

Мэлла открыла технический формуляр и начала его листать. Так она делала перед каждым выходом на сцену, неважно где она выступала. Каждую страницу она знала наизусть — на первой странице поверх каллиграфически выведенных букв стояла размашистая надпись профессора: «Блестяще!». А дальше… а дальше идеи отца, мысли матери, воплощённые в жизнь молодой Беатрис Ривертон — гениальным техномагом, создателем, нет матерью эксклюзивных автоматонов. Сотни схем, чертежей, узлов, графиков звука, диаграмм распределения энергии, магических формул и таблиц с расчётами. «Блестяще!».

Дальше за списком литературы начинались записи самой Мэллы. Сначала нотный стан с детскими песенками, записанными неровным корявым почерком малышки Мэли. Затем более уверенные, украшенные витиеватыми росчерками Мелодии Вокстрон — экспрессивного подростка из вокальной школы. Тут же записи Беатрис… доктора Беатрис. Мэлла экспериментировала, ломала голос, звуковые модули горели, как спички, оставляя её немой. Мамаша Беатрис тогда подбирала своему первенцу детали, доставала самые новые, совершенные… Грамоты, дипломы, первые денежные сертификаты, письмо Императорского Музыкального Колледжа. Патент на голосовой модуль…

Внезапно Мэлла наткнулась на практически пустую страницу. На пожелтевшем листе стояла дата «18 августа 1871 года», огромная простая буква «А» и капли машинного масла… Слёзы…

Это случилось в конце Гражданской войны Профсоюзов, на следующий день после налёта дирижаблей автоматонов. День Линча. Озлобленные, жаждущие мести люди искали железнорождённых. Тех, что вместо «Шестерёнки» выбрали сторону «Стори», оставшись верными своим хозяевам. Органические искали автоматонов, чтобы сломать, разорвать, разобрать на части. В чёрных плащах, в клювастых масках они врывались в дома, вытаскивали автоматонов и разбивали их кувалдами.

Органические ворвались в оперу, нашли родителей Мелодии. Разбили. Но уйти не успели. Мэлла вернулась. Вовремя. … пропела звук «А» тем чистым, мощным голосом… звуковой модуль выдержал, витражные окна — нет, осыпались миллионом осколков. И сосуды в головах убийц — тоже нет. Они умирали, плача кровавыми слезами.

В ту ночь из оперы ушла Мелодия Вокстрон — вундеркинд, прима Императорской сцены. А в рабочих кварталах появилась Мэлла.

Она тренировалась, слушала простых, ставших свободными железнорождённых… Записи в дипломе стали простыми, точными, как чертежи Беатрис. Мэлла пела. То, что не принимали в опере, вдруг стало её приёмами: шаффл, свинг, бендинг, скэт. Она пела, подчиняя своему голосу любого.

Мэлла посмотрела на график музографа, сравнила его с последней страницей формуляра, где содержались её последние расчёты, бережно сложила инструменты обратно в ореховый деревянный саквояж и закрыла папку. Пора. Выходить на сцену «Зубастой передачи».

Глава 8

Невысокие подмостки — тридцатифутовый квадрат, сколоченный из крепких, хорошо подогнанных досок, — располагались посередине зала так, чтобы любой присутствующий в «Зубастой передаче» мог видеть происходящее. Обычно четыре массивных стойки с натянутыми между ними канатами ограничивали бойцовский ринг. Обычно, когда боёв не было, там ставились игорные столы или дополнительные катушки для посетителей. Периодически сцену занимали музыкальные квартеты, курсирующие между барами Таркфорджа, и тогда около неё оставалось место под танцы.

Мэлла вышла на подмостки, поздоровалась с музыкантами, перекинувшись с каждой парой фраз, помахала Пипу и Винтику, обнялась с Кэтти, поднявшейся из зала. Улыбнулась, глядя в зал. Сегодня удачный вечер — посетителей много.

— Ребята, Кэтти, начинаем.

Хозяйка «Зубастой передачи», выступающая в роли её импресарио, подняла руку и жестом сделала вид, что тянет невидимый рычаг. Пип кивнул, схватился за висящий на цепи латунный треугольник и потянул. Один раз. Второй. Третий.

Гримм очнулся, когда по медным трубам пронеслось дрожание. Преодолев сдерживающую силу, пар вырвался на свободу: три свистка, словно три звонка в театре, остановили гул.

— Так, ребята! — проговорила Кэтти. — Вы все знаете Мэллу, сегодня она споёт кое-что новенькое. Что же, попросим…

— Эй, пусть споёт что-нибудь рабочее! Что нам до тоффских завываний? Да, народ? — ворвался голос Джефферсона.

— Джефферсон, заткнись! — Кэтти ткнула в автоматона-инвалида.

— Эй, народ! Сегодня же ночь накануне битвы у Феррумхилла. Пусть споёт «Вспыхни».

Кэтти бросила взгляд на Эдварда и Лайонелла.

— Джефферсон, это может не всем понравиться.

— Народ. Пусть споёт «Вспыхни», — Джефферсон схватил кружку, стукнул ею о стол. — Вспых-ни!

Сначала присоединился один голос, потом второй.

— Вспых-ни! Вспых-ни!

Мэлла дотронулась до Кэтти, кивнула музыкантам. Уголок её губ дрогнул, словно в усмешке. «Ну что ж, — прошептала она так, что услышала только Кэтти. — Споём». И с первыми металлическими нотами трубы запела:

— Вспыхните ярко тёмные ночи,

В марше, рождённом дыханьем рабочих,

Автоматоны построились в ряд —

В стену упрётся тоффов отряд.

Звонко чеканя по мостовой

Мы маршируем под вой заводской.

Зал подхватил, отбивая кружками ритм:

— Нам не страшны ни жара и ни холод,

Нас не тревожит болезнь или голод.

Мы не боимся, работаем смело —

Нам по плечу невозможное дело.

Там, где не сдюжит десяток людей,

Автоматонам всегда веселей

Зал больше не пел — он орал. Мужчины и женщины, органические и железнорождённые. Рабочие. Все отбивали ритм кружками, ложками, стучали ногами по полу и кулаками по столам. Звуки марша стали физическими, сдавливающими виски. Но Эдвард побледнел и шёпотом, словно заклинание, вторил поющим:

— Вместе — мы кости стального скелета.

Мы барабаны рабочего гетто.

Мы осознали и голосом силы

Рабство своё мы исключили.

Свободными стали мы навсегда

Ярко сияет стальная душа!

Кружки забарабанили наперебой. Зал взорвался рёвом. Свистом. Воплями. Аплодисментами. Но для Эдварда…

Он не слышал аплодисментов. Он слышал грохот походных барабанов, крики приказов командиров. Он слышал это «вспыхните ясно…» — нестройный хор автоматонов и органиков — бойцов дивизиона «Шестерёнки», преследующего наследников Императора в холмах Феррумхилла. Эдвард и Себастьян сбегали вместе со взводом тринадцатого кентерберийского полка. Остальные бойцы оставались, чтобы дать двум принцам время уйти. Бойцы тихо перебрасывались шутками у костра. Они не ждали победы. Они не рассчитывали выжить. Они просто выполняли долг. А потом они погибли. «Шестерёнка» перемолола их.

Эдвард крепко сжал кулаки, упёрся туфлями в пол, будто пытаясь оттолкнуть навязчивое прошлое. Они праздновали победу. Он чувствовал себя загнанной жертвой — пленником «стального скелета».

Лайонелл положил руку ему на плечо. Свистнул.

Кэтти посмотрела на них, что-то шепнула Мэлле, кивнув в сторону тоффов. И та, словно переключив передачу, запела совсем другим, тихим, проникновенным голосом.

— О, не плачь,

не плачь, мой моторчик,

Няня с тобой —

она не уйдёт.

Проводок

тянется к сердцу. Роторчик

Тихо гудит —

боль пройдёт.

«Вспыхни» Мэллы не тронула Гримма — эту и подобные ей орущие песни он постоянно слышал на улицах Таркфорджа. Кричащую толпу, беснующуюся в революционном экстазе, он видел не раз и не два. Такая волна накрывала военный госпиталь каждый раз, когда приходили вести об очередной победе над отрядами императорской «Стори». Каждый раз под эти слова умирающие органики вставали, чтобы вернуться в строй. Каждый раз под эти звуки разбитые железнорождённые жертвовали части своих тел, чтобы собрать одного полноценного бойца. А он под ритм таких песен убивал крыс. Крыс, грызущих «Шестерёнку» изнутри. Потому что так шептал Зверь.

Но стоило Мэлле начать колыбельную, Гримм очнулся, наклонился вперёд, пытаясь лучше рассмотреть певицу. Пытаясь лучше расслышать певицу — она пела с теми же интонациями, с тем же ритмом, что и его создательница. Эту песню он напевал тогда, когда видел сороконожку в подвалах Штерна. Эту колыбельную он пел тогда, когда баюкал Зверя, который становился сильнее, требовал навести порядок, прекратить буйство хаоса. Как сейчас буйствовала толпа в революционном экстазе.

Гриммуар обвёл взглядом зал и нашёл чёрно-красное пятно органической девушки, ставшей мамкой Глена. Может, не всё так плохо, может, в этом хаосе есть крупица порядка. Органическая заботится о железнорождённом. Автоматон заботится об органике. Технологический круговорот. Как у них с создательницей — с мамашей Беатрис Чейз.

Анабелль, услышав колыбельную, побледнела, сжала губы, прищурила глаза — в них внезапно попали песчинки. Она быстро достала батистовый платочек и дотронулась до глаз. Успела. Ткань впитала солёную жгучую влагу.

Колыбельную она знала — сама пела, чиня своих беспризорников-автоматонов. Но так, как делала это певица… так пел самый дорогой и ненавистный человек на свете, о ком она старалась забыть. Кого вычеркнула из жизни много лет назад. Мать… Маму… Не стоило ей бросать семью. Никогда. Ни за что. Больно. Тоскливо. Одиноко.

Анабелль не слышала, как смолкла колыбельная. Не заметила, как по щеке скатилась ещё одна слеза. Мир сузился до узкого туннеля. Когда же она заставила себя очнуться, оказалось, что зал уже живёт в другом ритме.

Мэлла зачаровывала — публика упивалась её голосом: радовалась и тосковала, отчаивалась и надеялась, начинала танцевать и замирала, забывала и вспоминала. Казалось, что кружево её мелодий ловило всех — столь разных между собой: людей, автоматонов, рабочих, служащих, торговцев, бедняков. Всех.

— О, у меня есть всё, что нужно!

И больше ничего мне не надо

нет парохода, нет дирижабля,

Нет ничего…

нет ничего…

нет ничего и не надо…

но я довольна и рада…

Каждая нота на своём месте, каждый обертон — букет эмоций. Эмоций обитателей Рабочих Кварталов…

— Суставы скрипят —

Шарниры трещат

Давно просят смазки узлы!

Механики спят.

Ремонтники спят.

Сломался — на свалку вези!

Голос Мэллы увлекал принца за собой. Он желал стать рабочим, чтобы услышать гул гальванических машин, синкопы свистков, ритмичный стук парового клапана, стаккато шестерёнок. Он хотел ощущать жар расплавленного стекла, холод жидкого азота. Вдыхать спёртый воздух шахт и дурманящий запах мазута. Он хотел быть тем, для кого она пела. Встать рядом с этим автоматоном, прикоснуться к матовой угольно-чёрной поверхности, дотронуться до серебристых аккуратных заклёпок… утонуть в её механических глазах.

— Хороша, Эдвард? Ведь хороша же, сэр? — Лайонелл не спрашивал, утверждал. — А какой голос! Какая мощь! Какой диапазон!

— Вы не оставите мне эпитетов, сэр. — Эдвард помахал рукой, подзывая Кэтти.

Хозяйка подошла. Эдвард достал купюру в сто таркмарок и отдал её Кэтти.

— Букет, розы. Белые розы на всё.

— На всё? Сэр, вы собрались купить весь цветочный маг…

— Кэтти! — одёрнул Боне. — Огромный букет. Сдачу оставь музыкантам.

— Я хочу, чтобы она пела в Императорской опере, — сказал Эдвард. — Такой голос!

— Гм-м-м. Да. Она подходит. Идеально подходит.

— Да! Да! Для Императорской оперы!

— Для оперы?! Эдвард, мне нужно с вами серьёзно поговорить.

Глава 9

Глава 8

Эдвард не слышал Лайонелла, он снова и снова растворялся в джазовых переливах голоса певицы. Музыка не звучала — музыка рисовала картины, магией звуков, погружая слушающих в создаваемый мир.

Мэлла пропела финальную ноту. Налившись хрустальным светом, звук рассыпался сверкающими искрами. Они коснулись латунных газовых рожков, пробежались по медным трубам, дотронулись до пивных кружек. Казалось, что даже пиво вспыхнуло игристым переливом.

Ещё мгновение. Голос стих. Звук погас. Пришла тишина. Тёплая. Живая. Дышащая.

Зал выдохнул. Замер. И секунду спустя взорвался. Аплодисменты ударили волной, смешавшись со свистом, топотом ног и стуком кружек по столам.

Мэлла улыбнулась, шагнула к краю сцены, приложила металлическую руку к груди и поблагодарила публику:

— Спасибо! Спасибо! Спасибо, друзья мои! Сделаем технический перерыв! Успеете пропустить по кружке тёмного! Или чего-нибудь этакого!

Она подошла к трубачу и стала со смехом что-то ему объяснять, ритмично щёлкая пальцами — новый ритм только что пришёл ей на ум. Затем она взяла хрустальный бокал и пригубила. Слоистый коктейль для железнорождённых вокалистов «Слеза пара» очищал голосовой модуль. Глоток — и можно дальше продолжать петь. Без фальши.

— Эдвард, вы слышите меня… мне нужно поговорить с вами, — Лайонелл тряс принца за руку, разрушая музыкальное наваждение.

— Что? — принц повернул голову к Боне. — Я слушаю.

— Эдвард, вы официально хотите пригласить Мелодию Вокстрон в Императорскую оперу? Вы же помните — в опере только органики. Она — автоматон. Гм-м-м. Раньше бы сказали, что она инструмент. Средство. Не более. Вы хотите пригласить её певицей — это достаточно прогрессивно.

— Бросьте, Лайонелл, — принц отмахнулся. — Железнорождённые до Гражданской пели наравне с органическими. Я хочу пригласить её… Это жест. Показать всем, брату в первую очередь, что я не просто звук в попечительском совете. У неё такой голос…

— Синтетический. Показывающий гениальность её создателя. Она средство. Её голос, убийственный, между прочим, ваш ключ к силе. Она будет петь, никто из органических не сможет лучше. Она поднимется на Олимп, а потом вы скинете её с пьедестала. Вы покажите истинное лицо автоматонов. Падая, она создаст кризис — актёры редко участвуют в политике. И вам останется только воспользоваться ситуацией: минимум протолкнуть проект о квотах для органических, максимум — занять место брата.

Эдвард дёрнулся, словно от пощёчины.

— Что вы предлагаете? Переворот? Убийство брата?

— Боже упаси. — Боне покачал головой. — Я предлагаю вам занять место, которое принадлежит вам по праву духа, а не крови. Не трон — власть. Себастьян останется императором. Он будет открывать выставки, принимать послов, подписывать готовые указы. А править будете вы.

— Под вашим чутким руководством.

— Нет, опираясь на совет своих друзей, которых легко найдёте в нашем клубе.

— В клубе энтомологов, — констатировал с усмешкой Эдвард. — Интересно, а Мелодию вы расцениваете как стрекозу? Или как муху?

— Как бабочку.

— Бабочку? Не понимаю, чего вы добиваетесь.

— Я добивался только одного, — голос Боне оставался ровным, без тени обиды или оправдания. — Чтобы у Империи появился правитель, который видит дальше горизонта. Который знает, кто такие люди, а что их механическое отражение.

— Звучит как заговор. Ещё одна революция.

— Социальная эволюция. Через точечные уколы кризиса. Политика. — Боне позволил себе тень улыбки. — Разница только в том, пишут ли о вас учебники истории или полицейские протоколы.

Эдвард постучал пальцем по кружке с пивом.

— И всё же пострадают многие. Сначала органики, потом автоматоны. В том числе и Мелодия. Её голос, скорее всего, будет утерян. — Эдвард бросил взгляд на певицу, та смеялась над шуткой органического трубача. — А если пострадает брат? Я не прощу себе этого. Нет, принципиально я с вами, но методы… они какие-то варварские. Придумайте другой способ.

— Боюсь, сэр, ваше великодушие к вот таким… бабочкам может оставить вас в тени брата. Навсегда. — Лайонелл пригладил волосы. — Может, вы хотите пересмотреть свои принципы. Равенство одних не может быть за счёт равенства других?

— Нет, Лайонелл… Я… К сожалению, я должен отказаться, мистер Боне.

— Воля ваша, но жаль. Но если передумаете, я готов посвятить в наш, как вы выразились, заговор. А пока давайте наслаждаться вечером. Ржаву на все эти дела.

Ответить Эдвард не успел. Около сцены возникла какая-то возня, толкотня… Послышалась ругань, звон разбитого стекла — и тут же громовое:

— Ты как меня назвал? Ну, отвечай!

— От-псти! Я инвалид! От-псти, болт недорезанный.

— Сам ты… — Бум! — Вали отсюда ржавка! Усечёнка!

Грузное тело, гремящее, как опрокинутая бочка с болтами, рухнуло на стол принца и комиссара. Дерево треснуло, пиво и осколки стекла полетели во все стороны — Эдвард инстинктивно отпрянул, спасая дорогой фрак.

— Пр-шу пр-щения.

Опираясь на стол-катушку, автоматон попытался встать, но его нога поехала, и он с тяжёлым металлическим лязгом шлёпнулся обратно. Со второй попытки ему удалось неуклюже подняться. Эдвард брезгливо его осмотрел: при отце таких автоматонов не существовало. Корпус со ржавыми разводами, покрытый глубокими вмятинами, следами пайки, заклёпками и металлическими заплатками, словно его не раз собирали из лома. Ногу заменил металлический костыль. Линзу левого глаза словно поразило органическое бельмо — затёртая, слегка потресканная.

Автоматон отряхнул старые армейские брюки, поправил бывшую некогда военным кителем безрукавку, нацепил потерявшую форму кепи со сломанной кокардой-шестерёнкой и произнёс:

— Гс-пада! А не угостите ли Джефферсона? Инвалида Гражданской войны.

— Нет, — ответил коротко Лайонелл.

— Нет, сэр. Сэр-р! — Джефферсон попытался придать своему голосу командные нотки армейского сержанта, муштрующего новобранцев.

— Настоятельно советую вам, сэр, отправиться домой. Проспитесь, сэр! — сказал Эдвард.

— Я ветеран! Я воевал за профсоюз! — Джефферсон ударил себя в грудь. — Я инвалид! Я ослеп на один глаз из-за смоляных блэкстоуновских чанов. Я потерял ногу при Феррумхилле! И ты, орг-ник, отказываешь мне! Да я ж тебя! Требую конотр-буцию как победитель!

— Сэр, вы давно могли восстановить ногу и заменить глаз. Воспользоваться госпрограммой! — сказал Эдвард с искренним, почти детским недоумением в голосе.

— Что! И лишиться пензии! Ща-ас! Ну-уг-стите-пивом!

Лайонелл покачал головой.

— Ну лады! — Джефферсон развернулся, собрался уже уходить, но остановился, завидя подходящую Кэтти.

Хопкинс наблюдал за столиком принца с того момента, как туда рухнул Джефферсон. Как только автоматон там задержался, детектив удовлетворённо крякнул.

— Ага, а я-то испугался, что сегодня без хорошей драки. Не люблю, когда вечер проходит впустую. Давай-ка ближе туда, — кивнул он Лаки.

Детектив подхватил трость, сунул руку в карман плаща и достал её уже с кастетом.

— Что замер? Пошли.

Анабелль любила потасовки — лучшее время для карманников. В пылу драки кто будет следить за вещами? Пропажу кошелька, часов можно легко списать на то, что они выпали и затерялись. Анабелль посмотрела на висящую киянку — не хотелось становиться двадцать пятой, которой Винтик за воровство у клиентов раздробил бы руку. В ушах прозвучала уличная насмешка: «Четвертная Анабелль». Нет, получить такое прозвище она не хотела. А вот подобрать с земли таркмарку или браслет — это не преступление, это законная добыча.

Рядом с Джефферсоном постоянно крутились беспризорники — он дрался так, что после они неделю ходили сытыми. Кивнув про себя, Анабелль двинулась к столу с тоффами и автоматоном-инвалидом.

Кэтти подошла к столу Лайонелла и Эдварда, бросила взгляд на осколки, вздохнула и погрозила пальцем.

— Бой. Сейчас уберут, — затем кивнулав сторону сцены. — Мистер Эдвард, ваше задание выполнено. Здесь ма-аленький букет. Остальное в гримёрке.

Маленький букет разноцветных гортензий походил на огромный распахнутый зонт.

— Что?! Какой-то певичке букетище, а инвалиду ни-че-го! — Джефферсон неожиданно для всех, удивительно ловко схватил Эдварда за грудки. — Ты чё, тофф органический! Тебе своих баб не хватает?! На железнорождённых позарился!

Гримм не любил драки. Он насмотрелся на них во время Гражданской. Бессмысленное махание руками. Бестолковые движения. Он видел их последствия. Хуже боевых травм. Хаос. Хочешь ударить — ударь так, чтобы враг не смог ответить. С хирургической точностью, с нужной силой. Быстро.

Гримм собрался глубже скрыться в тени труб, но черно-красное пятно — мамка беспризорников — двинулось к зарождающейся потасовке. Хаос. Она — провокатор! Хаоса! Зверь заурчал, готовясь проснуться. Рано. Один точный удар. Гримм вылез из-за трубы. Приготовился.

Эдвард дёрнулся, послышался треск ткани… Так трещат спрятанные воспоминания, когда вылезают из потаённого уголка. Так трещит сорочка, разрываемая на бинты.

…Третий день шёл дождь, превращая дорогу в глинистое месиво. Грязь липла к одежде тяжёлыми лепёшками. Еле-еле плелись лошади. Карету пришлось бросить: вытаскивать застрявшие колёса — терять драгоценное время. Время — роскошь, когда за тобой идут убийцы. Неутомимые автоматоны, солдаты Шестерёнки, шли по следу наследников императора. Днём, ночью — им было всё равно. Безжалостные, неутомимые твари — они охотились за Себастьяном и Эдвардом.

Детей из столицы Император отослал вместе с тринадцатым кентерберийским полком — преданные рейнджеры спасали сыновей Императора Вильгельма IV в холмах Феррумхилла.

Эдвард посмотрел на Себастьяна, старшего брата. Тот рвал сорочку на тканевые бинты. Для раненных. Поймав взгляд Эдварда, Себастьян вымученно улыбнулся:

— Запомни, Эдди, если нападут, целься в глаз! Бей и беги. Они медленные, от них можно убежать… жаль, мы не успели получить акулкорды. Но и простые кортики пригодятся. Ты понял? Бей и беги! — Себастьян дёрнул ткань, резко, решительно. Раздался треск разрываемой сорочки. Словно точка. — Отец не сдастся. Автоматоны не смогут победить. Решился — бей!

Сорочка треснула. Эдвард схватил чудом уцелевшую кружку и с силой ударил Джефферсона… по здоровому глазу.

— Ах ты! Тофф! — Джефферсон схватился за глаз, выпустив Эдварда. Принц оступился, хлопнулся на залитый пивом ящик — хорошо, что не на пол.

Джефферсон замахнулся:

— Убью!

Эдвард зажмурился.

«Бах!» — металл лязгнул о металл. Принц открыл глаза. Джефферсона перехватил Патрик Лаки. Металлический протез крепко держал металлическую руку.

— Не трожь! — Патрик подмигнул Эдварду, словно старому знакомому. — Тринадцатый кентерберийский своих не бросает.

— Феррумхилл и свобода! — зло взорвался Джефферсон.

Дёрнул рукой, высвобождаясь, и нанёс размашистый удар.

Бах!

Лаки отклонился и ударил коротким апперкотом. В противоход. Отбросил Джефферсона назад.

— Наших бьют!

Толпа мгновенно образовала круг. Железнорождённые стеной оттеснили органических, оставив в центре принца и его защитников-детективов. Хопкинс выставил трость тяжёлым набалдашником вперёд и прищурил глаза.

Красный кулак с клешнёй разводного ключа на нашивке у некоторых из автоматонов — слишком знакомо. Хопкинс помнил этот символ. В картотеке Охранки среди всех носящих рыжие повязки Шестерёнки у «ключников» — радикального крыла — имелся отдельный шкаф с этикеткой «багряный террор».