Fashion- триллер о мести

Глава 4. Комнаты свиданий

Раннее утро накрыло колонию 17 серым, промозглым туманом. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, но небо оставалось низким, тяжёлым, цвета небелёного холста. Прожекторы на вышках ещё горели, размываясь в сыром воздухе бледно-жёлтыми пятнами. Плац перед административным корпусом был пуст и мрачен, только лужи поблёскивали в свете фонарей. В семь ноль-ноль со стороны главных ворот послышался низкий, утробный гул двигателя. Тяжёлые створки медленно разъехались, и на плац въехал автозак — грязно-зелёный, с заваренными решётками окнами и глухими металлическими бортами. Он двигался медленно, как сытый зверь, и, выехав на середину плаца, остановился. Двигатель смолк. Из автобуса начали выходить мужчины. Десять человек. Все как на подбор — крепкие, широкоплечие, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Одетые в чистые спецовки с расстёгнутыми воротниками и закатанными рукавами, обнажавшими предплечья в наколках. Первым вышел здоровенный мужик с бритой головой и шеей, похожей на колоду, — Толян, медвежатник. За ним — остальные. Они выходили не спеша, оглядывали плац, переглядывались и скалились. — Глянь, какие хоромы, — протянул один, тощий, с наколкой в виде паука на виске. — Бабы, что ли, здесь? — Бабы, бабы, — прогудел Толян. — Нам обещали по одной на брата. Три часа, полный пансион. — Лишь бы не страхолюдины, — вставил третий, рыжеватый, с лицом, изрытым оспой. — А тебе не всё равно? — расхохотался Толян. — Ты ж три года бабу не видел. Сейчас и страхолюдина за ангела сойдёт. Они загоготали. Смех прокатился по пустому плацу, ударился в стены корпусов и замер где-то в тумане. Надзирательницы уже построили женщин. Десять осуждённых стояли в ряд у входа в административный корпус, зябко кутаясь в серые робы. Зина-Рыжая стояла, низко опустив голову. Светка-Плакса уже начинала всхлипывать, но надзирательница шикнула на неё. Дойна перекрестилась и зашептала по-молдавски. Наташка-Косая стояла белая как мел. Лейла стояла в конце ряда. Она единственная держала спину прямо и не отводила глаз. Её лицо было неподвижно, как маска. Чёрные волосы, собранные в тугой узел, лежали на плече. Она смотрела на мужчин, выходящих из автобуса, и в её тёмных глазах не было ни страха, ни мольбы — только холодная оценка. Алла стояла поодаль, за спинами надзирательниц. Она была не в строю — её наказанием было смотреть. Смотреть, как тех, кого она невольно подвела под этот ужас, уводят в комнаты. Смотреть и запоминать. Алла дрожала, глядя под ноги. Мелкая дрожь пробегала по её телу, и она никак не могла её унять. На плац вышла Генеральша. Она была в парадном кителе, начищенных сапогах и фуражке, надвинутой низко на лоб. Лицо её было сухим и деловитым. Она прошла вдоль строя женщин, оглядела каждую и остановилась напротив Лейлы. Две женщины встретились взглядами — одна с холодным превосходством, другая с затаённой ненавистью. Миронова чуть усмехнулась и двинулась дальше. — Слушать внимательно, — произнесла она громко. — Сегодня вы, десять человек, получаете наказание за порчу имущества и срыв производственных сроков. К вам приехали гости из соседней колонии. Вы окажете им полное содействие. Три часа. Десять комнат. Входить будете по одной. Двери запрут снаружи. Надзирательницы находятся в коридоре. Любая попытка сопротивления — и срок будет пересмотрен в сторону увеличения. Вам ясно? Никто не ответил. Светка тихо всхлипнула. — Вам ясно?! — рявкнула Миронова. — Ясно, — раздался нестройный хор голосов. Лейла не произнесла ни слова. Она продолжала смотреть на Генеральшу, и в её молчании было больше угрозы, чем в любых словах. Генеральша повернулась к мужчинам. — Вы знаете правила. Три часа. Никаких эксцессов. Никаких травм. Если с женщинами что-то случится, отвечать будете перед Колокольцевым. — Не впервой, начальница, — прогудел Толян. — Всё будет чисто. Мы люди смирные. — Вижу, какие вы смирные, — отрезала Миронова. — Ладно. Время пошло. Она кивнула старшей надзирательнице. Та шагнула вперёд и скомандовала: — Женщины — в душевую. Помыться. Переодеться в чистое. Через двадцать минут построение в коридоре у комнат свиданий. Десять женщин двинулись к дверям корпуса. Мужчины проводили их взглядами, и кто-то присвистнул. Лейла шла последней, не оборачиваясь. Она чувствовала спиной их взгляды, но не ускоряла шаг. Алла осталась на плацу. Она стояла, привалившись к холодной стене, и смотрела вслед уходящим женщинам. Она дрожала, глядя под ноги, и ничего не могла с собой поделать. Её оставили здесь. Её наказание — смотреть. Но от этого было только хуже. Она чувствовала себя предательницей. И в то же время понимала: то, что ждёт их за этими дверями, — только начало. Начало чего-то страшного, что изменит их всех навсегда.

Через двадцать минут десять женщин, вымытых и переодетых в лёгкие светлые робы, выстроили в узком коридоре перед дверями комнат свиданий. Десять одинаковых дверей, выкрашенных казённой зеленью, с номерами от одного до десяти. Мужчины уже ждали, каждый у своей двери. Толян, заметив Лейлу, присвистнул, но она не удостоила его взглядом. — Заходите по одной, — скомандовала надзирательница. — Женщина первая, мужчина за ней. Двери открывались одна за другой, поглощая пары. Зина-Рыжая скрылась за дверью номер один. Светка — за номером два. Дойна — за номером три. Наташка — за номером четыре. Лейла остановилась у двери номер девять, положила ладонь на холодную ручку, на мгновение замерла и толкнула дверь. Толян шагнул за ней. Дверь закрылась. Лязгнул замок. Алла, которую привели в этот коридор вместе с надзирательницами — специально, чтобы она видела, — стояла у стены и смотрела на ряд закрытых дверей. Из-за них пока не доносилось ни звука. Но тишина эта была обманчивой, как затишье перед бурей. Комната номер девять встретила Лейлу запахом сырости и дешёвого дезинфектора. Она была тесной, как пенал: бетонные стены, узкая койка с тощим матрасом, привинченная к полу, над ней — тусклая лампочка под металлическим абажуром, забранная мелкой решёткой. Окон не было. Только вентиляционное отверстие под потолком издавало слабый, монотонный гул. Лейла остановилась посреди комнаты и медленно обвела её взглядом. Она фиксировала детали — не из страха, а по привычке. Так она когда-то оценивала ринг перед спаррингом. За спиной лязгнул замок. Тяжёлые шаги раздались от двери, и Лейла не обернулась. Она знала, кто вошёл. Толян остановился у неё за спиной. Она чувствовала его запах — смесь пота, табака и чего-то животного, мускусного. Он был огромен. Сто пятьдесят килограммов живого веса, как и обещал Колокольцев, — и ни грамма жира. Шея толщиной с бедро, плечи, не умещавшиеся в дверной проём, кулаки-кувалды. Грудь его, видневшаяся в расстёгнутом вороте спецовки, была покрыта наколками — синими, выцветшими, с изображениями церковных куполов, медведей, звёзд и каких-то надписей. — Ну, здравствуй, красавица, — произнёс он. Голос был низким, с хрипотцой, но говорил он почти ласково, и от этого становилось ещё страшнее. Лейла повернулась. Медленно, плавно, как в спарринге. Она подняла глаза и встретила его взгляд. Он был на голову выше и вдвое шире. Но в её лице не было страха. — Ну, здравствуй, — ответила она ровно. Толян хмыкнул. Он обошёл её кругом, разглядывая, как разглядывают породистую лошадь на ярмарке. — Мне говорили, ты гордая. Узбечка, убила жениха ножом. Это правда? — Правда, — сказала Лейла. — За что? — Предал. Толян снова хмыкнул. Он, казалось, оценивал её ответ, взвешивал что-то в своей большой, покрытой шрамами голове. Потом кивнул — не ей, а себе самому. — Мужиков предавать нельзя, — сказал он. — Но ты ответила честно. Уважаю. Только, знаешь, — он шагнул ближе, и его тень накрыла её целиком, — сегодня ты не с ножом. И я не твой жених. Сегодня всё будет по-моему. Он не стал больше тратить слов. Сдёрнул с себя спецовку, оставшись в одних казённых штанах, и Лейла увидела его тело — сплошную массу мышц, покрытую теми же синими наколками, что и грудь. Он подошёл вплотную, взял её за плечи и толкнул на койку. Она упала на спину, ударившись затылком о тонкий матрас. Толян навис над ней. Лейла не кричала. Не сопротивлялась. Когда его руки начали срывать с неё робу, она закрыла глаза — но не от страха, а от того, что происходило у неё внутри. Она ушла. Не телом — телом она осталась на этой жёсткой койке, в этой бетонной коробке, под тяжестью ста пятидесяти килограммов живого мяса. Но сознанием она перенеслась в другое место. В свой особняк. В ту комнату на втором этаже, где стояли манекен и стена, уставленная рулонами шёлка. Туда, где ещё не было ни колонии, ни цеха, ни Дворняжки, ни этого бугая. Пока Толян делал своё дело, Лейла думала о кинжалах. О тех двух клинках дамасской стали с рукоятями из чёрного дерева, что лежали сейчас где-то в доме отца, дожидаясь её возвращения. Она помнила их вес. Помнила, как они ложатся в ладонь — словно продолжение пальцев. Помнила, как они вошли в шею Мирлана — одновременно, с двух сторон, одним точным движением. Фаталити. Мирлан. Его лицо всплыло перед ней — не искажённое ужасом, как в последний миг, а такое, каким оно было в лучшие дни. Холёное, улыбающееся, с лёгкой иронией в глазах. «Царица ножей», — называл он её. Тогда она смеялась. Тогда она думала, что это любовь. А потом оказалось, что это была ложь. Голубоглазая блондинка в Москве. Номера отелей. Год предательства. Он говорил: «Не мерзавь, будь умнее». И за это умер с двумя клинками в горле. Толян навалился сильнее, и Лейла стиснула зубы. Боль была острой, унизительной, но она терпела. Она знала, что это пройдёт. Три часа — это не вечность. Три часа — это всего лишь сто восемьдесят минут. Она считала про себя, переводя секунды в стежки, как переводила удары в спарринге. Один стежок. Второй. Третий. Гордость. У неё отняли гордость. Генеральша отняла. Эта холодная стерва в кителе, которая пять лет улыбалась ей, называла лучшей, а потом, не моргнув, бросила под мужиков. Но Генеральша — лишь инструмент. Её Лейла не забудет, но и в списке она будет второй. Первой будет Алка. Дворняжка. Маленькая, опухшая, жалкая баба из Посада, которая посмела встать рядом с ней. Которая своим чёртовым платьем начала всё это. Которая сейчас, наверное, сидит в общем бараке, в безопасности, и даже не представляет, какой ад она развязала. Лейла представляла. Она уже видела эту картину: форма газовщика, открытая дверь, нож, перерезающий горло. Как она сделает это. Как уйдёт, не оставив следов. Как Алка захлебнётся собственной кровью, так и не поняв, за что. Толян хрипел над ней, и койка скрипела в такт его движениям. Лейла продолжала считать. Сто двадцать стежков. Сто двадцать один. Она думала о матери. О Гульнаре, тихой женщине, которая вышивала золотом и бисером и плакала в зале суда. Она думала об отце — он уже на свободе, он ждёт её, он поможет. Нужно только выдержать. Нужно только дожить до УДО. А потом... — Ты чего молчишь? — прохрипел Толян. — Боишься? Лейла открыла глаза. Она посмотрела на него — прямо, без страха, без мольбы. Её взгляд был таким холодным, что он на мгновение замер. — Я не боюсь, — сказала она тихо. — Я запоминаю. Он расхохотался — грубо, животно. Но в его смехе Лейла услышала что-то новое. Неуверенность? Удивление? Он не привык к такому. Обычно женщины плакали. Обычно умоляли. А эта лежала и смотрела так, словно это он был её жертвой, а не она — его. — Запоминай, — сказал он, отсмеявшись. — Может, ещё свидимся. — Может, — ответила Лейла. И в этом слове было больше угрозы, чем в любом крике. Время тянулось медленно, как застывающая смола. Толян брал своё — грубо, безжалостно, по-звериному. Лейла терпела. Она уходила в себя снова и снова, возвращаясь в прошлое, где она была сильной, где она была королевой, где её боялись и уважали. Она вспоминала свои лучшие бои: парное метание, два ножа в две мишени, зал, взрывающийся аплодисментами. Она вспоминала свои лучшие наряды: платье из тёмно-вишнёвого бархата, расшитое серебром, в котором она была на помолвке. Она вспоминала лицо Мирлана — не в момент смерти, а в момент, когда он впервые назвал её царицей. Тогда она была счастлива. Теперь счастье превратилось в пепел, а пепел — в топливо для ненависти. Когда Толян наконец закончил, он отвалился от неё, тяжело дыша, и сел на край койки. Лейла осталась лежать, глядя в потолок. Её тело болело, но разум был ясен, как никогда. Она медленно села, поправила робу, одёрнула подол. Волосы, ещё утром собранные в тугой узел, рассыпались по плечам, но она не стала их поправлять. Пусть. Это уже не важно. Толян покосился на неё, вытирая пот со лба. — Ты странная, — сказал он. — Другая баба рыдала бы, а ты как каменная. — Я не другая баба, — ответила Лейла. Она встала, подошла к стене и прислонилась к ней спиной. Толян закурил, пуская дым в вентиляционное отверстие. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только его дыханием и далёким гулом вентилятора. Лейла смотрела перед собой и думала. Она знала, что после этих трёх часов её жизнь изменится навсегда. Не потому, что с ней сделали. Потому, что она приняла решение. Решение, которое зрело в ней с того самого дня, когда Алка впервые встала у соседнего станка и начала шить своё чёртово платье. Она отомстит. Не сразу. Не здесь. Но когда-нибудь — обязательно. Она найдёт способ. Она подготовится так, как готовилась к убийству Мирлана. Она продумает каждую деталь. И никто — ни Генеральша, ни Колокольцев, ни сама Алка — не сможет её остановить. — Эй, — окликнул её Толян. — Как тебя зовут-то хоть? Лейла повернула голову. — Лейла. Запомни это имя. — Зачем? — Когда-нибудь узнаешь. Толян хмыкнул, затушил окурок о подошву ботинка и откинулся на койку. Он был доволен — получил своё, размялся, спустил пар. Он не знал, что эта женщина, которую он только что имел, мысленно уже приговорила его. Не сегодня. Не завтра. Но он был в её списке. Как и все остальные.

Коридор, в котором оставили Аллу, был длинным, узким и тускло освещённым. Лампы под потолком гудели с тем же мерзким подвыванием, что и в цеху, но здесь этот звук казался зловещим — он смешивался с тем, что доносилось из-за закрытых дверей, и рождал симфонию, от которой кровь стыла в жилах. Алла стояла, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и не могла сдвинуться с места. Ноги не слушались. Руки дрожали. Она обхватила плечи ладонями, вцепившись пальцами в грубую ткань робы, и смотрела на ряд из десяти дверей. Надзирательницы, две женщины в форме, стояли у дальнего конца коридора, переговариваясь о чём-то бытовом — о смене, о зарплате, о детях. Они делали вид, что не слышат. Это было частью их работы. Первые звуки начали просачиваться через двери через полчаса после того, как замки защёлкнулись. Сначала — неясный гул, похожий на шум ветра в трубе. Потом — отдельные вскрики, резкие и тут же оборванные, словно женщина, издавшая их, сама испугалась своего голоса. Ещё через несколько минут гул перерос в многоголосый хор, и Алла начала различать отдельные голоса. Из комнаты номер один, где была Зина-Рыжая, доносился глухой, утробный рык — не женский, а мужской. Саму Зину почти не было слышно, лишь иногда раздавался сдавленный стон, и от этого становилось особенно страшно: Зина, которая никогда никого не боялась, которая могла забить человека кулаками, сейчас не могла издать ни звука. Из комнаты номер два, где была Светка-Плакса, слышался плач. Не тот плач, которым она плакала в цеху, — тихий и надоедливый, а другой: громкий, захлёбывающийся, с подвываниями. «Пожалуйста... пожалуйста, не надо...» — доносилось сквозь дверь, и Алла закрыла глаза. Она вспомнила, как Светка в первый день в цеху назвала её «чудом». Теперь это «чудо» слушало, как Светка молит о пощаде, и ничего не могло сделать. Из комнаты номер три — голос Дойны. Молдаванка молилась. «Tatăl nostru carele eşti în ceruri...» — слова молитвы звучали монотонно, но в них была сила, которую не мог заглушить даже мужской рык. Из комнаты номер четыре — Наташка-Косая. Она не плакала и не молилась. Она просто кричала. Один раз, второй, третий — долгим, истошным криком, от которого у Аллы волосы вставали дыбом. Потом крик оборвался, и наступила тишина. Алла до боли в пальцах сжала плечи. Что он с ней сделал? Почему она замолчала? Из остальных комнат доносился смешанный гул голосов — мужских и женских, низких и высоких, угрожающих и умоляющих. Это был звук, который Алла не забудет никогда. Он напоминал ей что-то из прошлой жизни — крики соседей, которых когда-то избивали в пьяных драках, крики её самой, когда Виктор замахивался на неё. Но тогда она могла ответить. Тогда она схватила нож. А эти женщины — нет. Они были безоружны. И Алла, стоявшая в коридоре, тоже была безоружна. Хуже всего была комната номер девять. Оттуда не доносилось ни звука. Алла знала, что там Лейла. Она помнила, как узбечка вошла туда — с прямой спиной, с гордо поднятой головой, не проронив ни слова. И теперь из-за двери номер девять не было слышно ничего: ни криков, ни плача, ни молитв. Эта тишина пугала Аллу больше, чем крики Наташки и плач Светки вместе взятые. Что там происходило? Что этот бугай делал с ней, если даже Лейла — сильная, гордая, опасная Лейла — не могла закричать? Алла представила себя на её месте. Представила, как тяжёлое мужское тело наваливается сверху. Как руки срывают одежду. Как боль пронзает тело, а разум уходит вглубь, в темноту, где нет ни стыда, ни страха, ни памяти. Она знала это чувство. Не с чужими мужчинами — с Виктором, в последние месяцы их брака, когда он, пьяный и злой, брал её без спроса. Тогда она тоже молчала. Тоже уходила в себя. Тоже считала секунды, складывая их в стежки. Надзирательницы в конце коридора продолжали разговаривать. Одна из них, та, что помоложе, достала из кармана зеркальце и поправила волосы. Вторая лениво обмахивалась какой-то бумажкой. Они слышали то же, что и Алла. Но для них это был просто шум. Рабочий шум. Как стрекот машинок в цеху. Время тянулось невыносимо медленно. Алла потеряла счёт минутам. Она сползла по стене и села на корточки, обхватив колени руками. Её била крупная дрожь. Она думала о сыновьях — Максиме и Михаиле, которые сейчас, наверное, на уроке в интернате. Она молилась, чтобы они никогда не узнали, где их мать и что она слышит сейчас. Она думала о бабушке — о том, как та сидела за «Зингером» и говорила: «Если научишься чувствовать ткань, она сама тебе подскажет». Бабушка, прости меня. Я не хотела. Я просто шила. Разве это преступление? Крики за дверями начали стихать. Не одновременно — одни раньше, другие позже. Из комнаты номер два всё ещё доносились всхлипывания Светки, но уже тихие, обессиленные. Из комнаты номер три Дойна продолжала молиться, но голос её стал хриплым. Из комнаты номер девять по-прежнему не было слышно ничего. Наконец старшая надзирательница посмотрела на часы, висевшие на стене у входа в коридор, и кивнула напарнице. — Пора. Открывай. Загремели ключи. Первая дверь открылась, и из неё, пошатываясь, вышла Зина-Рыжая. Её лицо было серым, губы искусаны, роба порвана на плече. Она вышла и остановилась, глядя в пол. За ней вышел рыжеватый — довольный, потный, застёгивающий штаны. Он даже не взглянул на неё, просто прошёл мимо к выходу. Вторая дверь. Светка-Плакса вышла, держась за косяк. Её лицо было залито слезами и чем-то ещё — может, слюной, может, кровью из разбитой губы. Она сделала два шага и осела на пол, не в силах идти дальше. Надзирательница рывком подняла её и прислонила к стене. Третья. Дойна, с покрасневшими глазами, но с прямой спиной, вышла и сразу же закрестилась. Четвёртая. Наташка-Косая появилась в дверях — бледная, с остекленевшим взглядом. Она ни на кого не смотрела. Её лицо было пустым, как у куклы. Одна за другой открывались двери, и женщины выходили — кто молча, кто плача, кто держась за стены. Мужчины покидали комнаты с той же неспешностью, с какой вошли. Кто-то из них скалился, кто-то выглядел скучающим, кто-то закуривал на ходу. Последней открылась дверь номер девять. Лейла вышла сама — не пошатываясь, не держась за косяк. Её лицо было неподвижным, как маска, но глаза горели. Не влажным блеском слёз, а сухим, тёмным огнём, который Алла заметила ещё там, в цеху, когда Генеральша впервые похвалила её работу. Только теперь этот огонь стал ярче. Страшнее. Он горел не наружу, а внутрь, пожирая всё, что ещё оставалось в Лейле человеческого. За ней вышел Толян. Он выглядел удивлённым. Оглядел Лейлу, хмыкнул и двинулся к выходу, бросив через плечо: «Бывай, красавица». Она не ответила. Она смотрела не на него — она смотрела на Аллу. Их взгляды встретились. И Алла почувствовала, как холод пробирает её до костей. В глазах Лейлы было обещание. Не угроза — угрозы она слышала много раз. Именно обещание. Спокойное, как смертный приговор, зачитанный судьёй. Десять женщин выстроили в коридоре. Многие плакали. Зина-Рыжая стояла, сжав кулаки, и по её щекам текли слёзы — она сама, кажется, не замечала их. Светка рыдала, уткнувшись в плечо Дойны. Дойна гладила её по голове и продолжала шептать что-то по-молдавски. Наташка смотрела в одну точку и не реагировала ни на что. Лейла стояла отдельно. Она не плакала. Её лицо было сухим. Но внутри неё бушевал пожар, который не мог потушить никто. Надзирательница дала команду, и женщин повели обратно в барак. Алла шла позади — её тоже вернули в общую камеру, но она не чувствовала себя частью этих десяти. Она была отделена от них невидимой стеной, которая теперь выросла между ними навсегда.

Ночь опустилась на колонию глухая, беззвёздная. Дождь, зарядивший с вечера, барабанил по крышам и решёткам, и его монотонный шум наполнял барак сыростью и холодом. Лампы дневного света были погашены, только тусклая дежурная лампочка у двери горела, отбрасывая на стены длинные, размытые тени. В бараке стояла та особенная тишина, какая бывает после катастрофы, — не покой, а изнеможение, притворяющееся тишиной. Десять женщин лежали на своих койках. Никто не спал. Зина-Рыжая лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Её лицо, обычно красное и гневное, теперь было серым, как бетонная плита над головой. Она не шевелилась, только изредка сжимала и разжимала кулаки, и под кожей перекатывались желваки. Светка-Плакса свернулась калачиком под тощим одеялом, и её плечи вздрагивали — она плакала без слёз, без звука, просто сотрясалась всем телом, как в лихорадке. Дойна лежала с открытыми глазами и беззвучно шевелила губами, перебирая невидимые чётки. Наташка-Косая сидела на койке, обхватив колени руками, и раскачивалась взад-вперёд, не в силах остановиться. Остальные пять женщин затаились в темноте, и только их дыхание выдавало, что они не спят. Лейла лежала на своей койке у окна, там же, где и всегда, — крайняя, самая дальняя от двери, самая тёмная. Она не плакала, не раскачивалась, не молилась. Она смотрела в потолок, и мысли её текли медленно, холодно, как зимняя река подо льдом. Она вспоминала каждую деталь сегодняшнего дня: лицо Толяна, запах его пота, тяжесть его тела, звук захлопнувшейся двери. Она вспоминала, как Генеральша смотрела на неё с усмешкой. Как Алка стояла в коридоре, дрожа и отводя глаза. Как надзирательницы говорили о своих ничтожных делах, пока за дверями ломали женщин. Она вспомнила Мирлана. Не в момент смерти — в момент предательства. Как он сказал: «Не мерзавь, будь умнее». Тогда она убила его. Но этого оказалось мало. Судьба подкинула ей новое предательство, и новое наказание, и новых предателей. И она должна была ответить. Не сейчас. Не здесь. Но когда-нибудь. Лейла тихо поднялась. Босая, в тонкой робе, она бесшумно ступила на холодный бетонный пол и подошла к окну. За решёткой не было видно ничего — только мокрая темнота и далёкий, размытый свет прожектора на вышке. Она остановилась, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Ей нужно было подумать. Нужно было собрать себя заново, как собирают рассыпавшуюся выкройку. За её спиной послышался шорох. Кто-то поднялся. Ещё кто-то. Лейла не оборачивалась, но слышала, как босые ноги ступают по бетону, как скрипят койки, как дыхание становится громче. Они подтягивались к ней — одна за другой, молча, без слов. Через минуту все десять стояли у окна, сбившись в тесный круг. Первой заговорила Зина-Рыжая. Голос её был низким и хриплым, как после долгого крика, хотя она почти не кричала. — Я не прощу, — сказала она. — Клянусь, не прощу. Этой суке... — она не назвала имя, но все знали, о ком речь. — Это она нас подставила. Это из-за неё мы там были. Светка перестала плакать. Она подняла опухшее, заплаканное лицо и прошептала: — Она нас научила, а сама в стороне осталась. Как крыса. Я думала, она хорошая. А она... — Она никто, — оборвала её Дойна. Голос молдаванки был тих, но твёрд. — Дворняжка. Она своё получит. Бог всё видит. — Бог? — усмехнулась Лейла, не оборачиваясь. — Бог здесь не помощник. Мы сами. Она повернулась к женщинам. В тусклом свете дежурной лампы её лицо казалось высеченным из смуглого камня. Глаза блестели — но не слезами, а тем самым огнём, который она зажгла ещё днём и который теперь горел ровно, без дыма. — Мы все прошли через ад, — сказала она тихо. — Нас предали. Нас использовали. Нас бросили под мужиков, как шлюх из хозотряда. И мы это запомним. Я — запомню. Я запомню каждое лицо. Генеральша. Колокольцев. И главное — Алка. Дворняжка. Женщины слушали её, затаив дыхание. Лейла обвела их взглядом. — Мы не знаем, когда выйдем отсюда. Может, через месяц. Может, через год. Может, через пять лет. Но мы выйдем. И когда мы выйдем — мы найдём её. Мы найдём их всех. И они заплатят. Вы слышите меня? Они заплатят. Наташка-Косая, которая до этого сидела молча, раскачиваясь на койке, вдруг подняла голову. В её глазах, ещё недавно пустых, мелькнуло что-то — слабый огонёк, которого она сама не ожидала. — Клянусь, — сказала она хрипло. — Клянусь, — повторила Зина. — Клянусь, — прошептала Светка, и в её голосе не было слёз. — Клянусь, — сказала Дойна и перекрестилась. Одна за другой женщины повторяли это слово, и в тишине ночного барака оно звучало как приговор. Лейла смотрела на них, и впервые за этот бесконечно долгий, страшный день что-то шевельнулось у неё в груди. Не радость. Не надежда. Цель. У неё появилась цель. Она повернулась обратно к окну. Дождь продолжал барабанить по стеклу. Где-то в темноте за решёткой, за мокрыми крышами корпусов, за колючей проволокой, жила своей жизнью Алла. Она не знала, что только что десять женщин принесли клятву, в которой ей отведена главная роль. Она лежала в своей койке, в другом конце барака, и, возможно, тоже не спала. Возможно, слышала шёпот. Возможно, догадывалась. Лейла смотрела сквозь решётку на звёзды, которые наконец показались в разрыве туч. Тусклые, холодные, далёкие. Она впервые за долгое время улыбнулась. Это была страшная улыбка — улыбка человека, который потерял всё и поэтому стал свободным. Свободным от страха. Свободным от жалости. Свободным от сомнений. — Мы дали слово, — прошептала она, обращаясь не к женщинам, а к звёздам. — И мы его сдержим. За её спиной стояли девять женщин. Они стали больше, чем просто сокамерницами, больше, чем подругами по несчастью. Они стали боевым отрядом, связанным общей болью и общей ненавистью. И у этого отряда был командир. Лейла отошла от окна, вернулась на свою койку и села, скрестив ноги. Она больше не была жертвой. Она больше не была униженной. Она снова была королевой. И у неё была цель. Пусть далёкая. Пусть почти невозможная. Но цель. Ночь тянулась, а они не спали. Они сидели в темноте, каждая со своей болью, но теперь у них было что-то общее. Что-то, что сильнее боли. Завтра начнётся новый день. Завтра они вернутся в цех. Завтра Алла снова сядет за свою машинку и будет шить свои шедевры, не зная, что за каждым её стежком следят десять пар глаз. А Лейла будет ждать. Ждать своего часа. И когда этот час наступит, ничто в мире не остановит её.