Fashion- триллер о мести

Началось всё с Наташки-Косой. Она сидела через три станка от Аллы, молодая девка лет двадцати пяти с вечно скошенным пробором и бегающими глазами, осуждённая за кражу в особо крупном — обнесла ювелирный, пока работала там уборщицей. Швея она была средняя, не хватала звёзд с неба, но норму выполняла, и Генеральша её терпела. Наташка первой заметила, что Дворняжка, эта опустившаяся баба, которую цех поднял на смех, теперь ходит в любимицах у начальницы, и заказы ей отдают лучшие. Наташка была неглупа и умела считать. Она прикинула, что за последний месяц Алла получила премий больше, чем весь цех вместе взятый за квартал. А премии в колонии — это не только деньги на счёт, но и послабления: дополнительные посылки, свидания, шанс на УДО. В один из серых вторников, когда Генеральша уехала в областное управление с отчётом и цех остался под присмотром старшей надзирательницы — ленивой тётки, дремавшей в углу на стуле, — Наташка подошла к станку Аллы. Та как раз заканчивала очередной заказ: костюм от Армани в её собственной интерпретации, с асимметричным воротником и ручной вышивкой по лацканам. — Слышь, Королёва, — сказала Наташка, понизив голос, — научи, как ты это делаешь. Я тоже хочу так. Мне до УДО два года, а премий нету. Если научусь, глядишь, и мне перепадёт. Алла подняла голову. Она не привыкла к тому, что к ней обращаются за советом. В Посаде, в «Силуэте», к ней ходили молодые швеи, и она охотно объясняла, как держать ножницы, как определять долевую, как посадить рукав. Но здесь, в колонии, она была изгоем, и это её устраивало. Однако в глазах Наташки она увидела не корысть, а искреннее желание. И Алла не смогла отказать. — Ты кроишь по лекалам? — спросила она. — Ну да. Как все. — В том-то и дело. Лекала — это чужая выкройка. Ты её не понимаешь. Ты просто копируешь форму. А надо чувствовать ткань. Смотри. Алла взяла лоскут шёлка, положила его перед Наташкой и показала, как определить направление долевой нити на ощупь, как растянуть ткань по косой, как она ведёт себя под утюгом. Объяснила, что принт — это не просто картинка, а продолжение фасона, что цвет может изменить всё, даже самую простую модель. Что не нужно бояться отступать от образца — нужно бояться делать бездушно. Наташка слушала открыв рот. Она проработала в цеху два года, но никто никогда не объяснял ей таких вещей. Лейла не делилась секретами — она только требовала, чтобы остальные не мешали. А эта Дворняжка, над которой все смеялись, вдруг оказалась кладезем знаний. Наташка вернулась к своему станку и впервые за долгое время взялась за работу с интересом. К вечеру того же дня слух разнёсся по цеху: Королёва делится секретами. Ещё через день к Алле подошла вторая швея, за ней третья. Она не отказывала никому. Показывала, как смешивать краски для принта, как работать с кистью, как подбирать ткани по фактуре, как придумывать свои фасоны. Ей это ничего не стоило — напротив, объясняя другим, она сама лучше понимала, что делает. И, что было для неё неожиданностью, это общение растопило лёд вокруг неё. Женщины, ещё недавно смеявшиеся над Дворняжкой, теперь звали её «Алла Николаевна» и прислушивались к её словам. Генеральша, вернувшись из областного управления и заметив, что в цеху происходит что-то новое, не стала пресекать. Напротив, на следующей планёрке она объявила: — С сегодняшнего дня поощряю креативный подход. Кто сделает вещь лучше образца — получит двойную премию. Кто угробит ткань — будет отрабатывать. Всё по-честному. Идея была в духе Мироновой: дать арестанткам иллюзию свободы, а самой пожинать плоды в виде эксклюзивных вещей, которые можно продать втридорога. Но она недооценила последствий. Цех, ещё вчера работавший как часы, превратился в экспериментальную лабораторию. И лаборатория эта была взрывоопасной. Двадцать женщин, воодушевлённых примером Аллы и посулами двойных премий, ринулись в творчество как в омут. Каждая хотела создать свой шедевр, каждая мнила себя дизайнером. Результат не заставил себя ждать. Первой провалилась Зина-Рыжая. Она, надумав сделать «дерзкую асимметрию», скроила юбку-четырёхклинку, перепутав долевую. Ткань пошла пузырями, швы перекосило, и когда она попыталась исправить ситуацию утюгом, прожгла шёлк насквозь. От дорогого итальянского атласа осталась груда сморщенных лоскутов. Зина рычала, как раненая медведица, и швырнула утюг на пол, едва не попав в соседку. Следом отличилась Светка-Плакса. Вдохновлённая принтами Аллы, она купила у кладовщицы краски и попыталась изобразить на блузе цветочный узор. Но вместо цветов вышли уродливые кляксы, краска растеклась, залила весь лиф, и блуза от Шанель, стоившая баснословных денег, превратилась в половую тряпку. Светка, верная своей кличке, разрыдалась прямо за станком, размазывая по щекам остатки краски. Третья швея, молдаванка по имени Дойна, решила усовершенствовать крой платья от Диор. Она добавила вытачек там, где их быть не должно, и убрала там, где они держали конструкцию. Платье на манекене топорщилось, пузырилось на спине и морщило в талии. Дойна пыталась перешить, но только усугубила: ткань лопнула по шву, и платье пошло стрелками. Четвёртая перестаралась с декором. Пятая перепутала нитки и прошила весь шов кислотно-розовым вместо бежевого. Шестая сломала иглу промышленной машинки, пытаясь прострочить слишком толстый слой ткани. Администратор цеха носилась между станками, выхватывая из рук испорченные отрезы, но было поздно. Гора брака росла. К концу первой недели «креативной инициативы» на складе недосчитались рулона французского шёлка, половины отреза немецкого бархата и всех запасов красок для ткани. Три промышленные иглы были сломаны. Два утюга вышли из строя. Одна машинка встала намертво и требовала ремонта. Заказы, которые должны были уйти заказчицам ещё вчера, лежали недошитыми. Сроки горели синим пламенем. Лейла наблюдала за всем этим с мрачным удовлетворением. Она сидела на своём месте у окна и продолжала работать так, как работала всегда. Безупречные копии, точные стежки, никаких экспериментов. Заказ на платье от Дольче и Габбана, который Генеральша дала ей параллельно с Аллой, был готов в срок и сидел на манекене как влитой. Когда старшая надзирательница проходила через цех и видела этот островок порядка посреди хаоса, она одобрительно кивала. Лейла не улыбалась, но в глубине её тёмных глаз мелькнуло что-то, похожее на торжество. Она знала, что рано или поздно эта вакханалия закончится крахом. И чем громче будет крах, тем слаще будет её возвращение на пьедестал — она наивно полагала, что наказание обрушится только на тех, кто испортил ткани, а её безупречная работа будет оценена по достоинству. Она не вмешивалась, не давала советов, не пыталась остановить тех, кто портил ткани. Она просто шила и ждала. А тем временем телефон в кабинете Генеральши разрывался. Заказчицы, привыкшие к тому, что колония поставляет реплики быстрее и качественнее, чем любое ателье, начали звонить с вопросами. Сначала вежливо — где мой заказ? Потом настойчиво — когда уже? Потом гневно — вы срываете мне мероприятие, я платила деньги, вы понимаете, с кем связываетесь?! Одна из клиенток, жена крупного депутата, должна была появиться на благотворительном вечере в платье от Валентино. Другая, владелица сети салонов красоты, ждала костюм от Шанель для деловой конференции. Третья — чиновница из областной администрации — заказала пальто от Макс Мара и теперь рвала трубку, требуя вернуть предоплату. Каждый звонок был ударом по нервам Мироновой. Она, привыкшая к тому, что её цех работает как часы, впервые столкнулась с угрозой потери клиентов — а значит, и прибыли. Этого она допустить не могла. Генеральша положила трубку после очередного разноса и долго сидела молча, глядя в стену. Она понимала, что сама спровоцировала этот хаос своей инициативой. Но признавать ошибки было не в её правилах. Она должна была найти виноватых — и наказать их так, чтобы никто никогда больше не посмел выходить за рамки. И она уже знала, каким будет наказание. Не просто штраф или карцер — нечто такое, о чём раньше и помыслить не могла. Начальник соседней мужской колонии, Колокольцев, давно предлагал ей «взаимовыгодное сотрудничество». Она отказывалась, считая это ниже своего достоинства. Но теперь, после гневных звонков и угрозы потери бизнеса, она поняла: пора пересмотреть это решение. Она поднялась, одёрнула китель и решительным шагом направилась к двери. Но у самого порога остановилась. — Завтра, — произнесла она вслух, ни к кому не обращаясь. — Завтра я наведу порядок. Она вышла в коридор. В цеху ещё стрекотали машинки, ещё слышался плач Светки-Плаксы и ругань Зины-Рыжей. Лейла всё так же сидела у окна, выводя идеальные строчки. А Алла, склонившись над новым эскизом, ещё не знала, что утро следующего дня станет одним из самых чёрных дней в истории «Семнашки». Она просто работала, и это было единственное, что она умела.

Утро следующего дня началось не с привычного стрекота машинок, а с гнетущей, звенящей тишины. Ещё затемно, до общего подъёма, по баракам прошёл слух: Генеральша вернулась. Вернулась не с обычной утренней проверкой, а какая-то взвинченная, молчаливая, с белым, словно вымороженным лицом. Надзирательницы перешёптывались в коридорах, и даже самые тупые арестантки чувствовали: быть грозе. Те, чьи имена уже несколько дней пережёвывались в цеху, почти не спали этой ночью. Светка-Плакса тихо ревела в подушку, Зина-Рыжая матюгалась в темноту, Дойна молилась на молдавском. Лейла лежала на своей койке с открытыми глазами и думала. Она понимала, что хаос в цеху вышел из-под контроля, но почему-то была уверена, что её лично это не коснётся. В конце концов, она ни единого стежка не испортила. Напротив, пока остальные валяли дурака, она сдала идеальную реплику, в точности как требовала начальница. И теперь, прокручивая в голове варианты развития событий, Лейла всё больше убеждала себя: накажут виновных, а её, возможно, даже похвалят на их фоне. С этой мыслью она и уснула на рассвете — с холодной усмешкой. Алла тоже не спала. Она лежала на нижней койке, отвернувшись к стене, и вспоминала, как всё начиналось. Первое платье, похвала Генеральши, просьбы женщин научить. Разве она сделала что-то плохое? Она просто хотела шить. Если бы она знала, чем обернётся её успех, — но разве можно было предвидеть такой разгром? Под утро она забылась тревожным, рваным сном, в котором бабушка сидела за старым «Зингером» и молча качала головой. Построение прошло необычно тихо. Миронова даже не вышла на плац, ограничившись тем, что выслала старшую надзирательницу с коротким приказом: «Всем в цех. Ждать». Женщины потянулись в производственное крыло, кутаясь в серые робы. В цеху их встретил непривычный полумрак — лампы дневного света ещё не прогрелись до конца и гудели с мерзким подвыванием. Кто-то попытался занять своё место, но осёкся: посреди цеха, у раскройного стола, стояла Генеральша. Она была одна. Стояла, уперев руки в бока, и смотрела на дверь. Когда последняя арестантка вошла, Миронова коротко кивнула надзирательнице, и та закрыла дверь снаружи. Лязг замка заставил вздрогнуть даже Лейлу. Генеральша не начинала. Она медленно обвела цех глазами — серыми, бесцветными, страшными. Её подбородок был вздёрнут, тонкие губы сжаты в нитку. Казалось, что она не просто рассматривает женщин, а взвешивает каждую, оценивает и приговаривает. Тишина стала невыносимой. Где-то капнула вода из крана. Где-то скрипнула половица. — Две недели, — произнесла Миронова. Голос был тихий, но от этого ещё более жуткий. — Две недели я была в управлении. И что я вижу по возвращении? Гору брака. Разорванные ткани. Сорванные сроки. Клиенты рвут контракты. Мой телефон раскалён докрасна. И всё это сделали вы. Она помолчала. Потом вдруг резко, одним движением, смахнула с раскройного стола всё, что там лежало. Образцы тканей, сантиметровые ленты, катушки ниток, чьи-то лекала, коробка с пуговицами — всё полетело на пол с грохотом и звоном. Пуговицы раскатились по бетону, как дробь. Никто не шелохнулся. — Я дала вам шанс! — Голос взлетел до крика. — Я, дура, поверила, что вы можете больше! Что вы способны на что-то, кроме как портить дорогущий материал! Вы решили, что вы дизайнеры?! Что вам море по колено?! Она схватила с соседнего стола рулон ткани — немецкий бархат, цена которому была как три зарплаты надзирательницы — и швырнула его в стену. Рулон ударился о стеллаж, сбил несколько катушек и рухнул на пол, разматываясь тяжёлой волной. Следом полетел второй рулон, третий. Генеральша работала как одержимая: она смахивала со столов чертежи, мерки, куски мыла, ножницы. Один из листов с эскизом Аллы — тот самый, с принтом, — взмыл в воздух и, покружившись, опустился на пол, где его немедленно накрыло бархатом. Миронова тяжело дышала. — Вы! — рявкнула она, оборачиваясь к строю. — Вы все! Вы понимаете, что я теряю из-за вас?! Я теряю клиентов! Вы не просто ткань запороли — вы подставили меня перед людьми, которые могут закрыть этот цех одним звонком! Вы этого хотите?! Хотите снова драить туалеты и таскать мешки?! Она замолчала, переводя дыхание. В цеху стояла мёртвая тишина. Светка-Плакса, стоявшая в третьем ряду, тихо всхлипнула, но тут же зажала рот рукой. Зина-Рыжая буравила пол глазами, боясь поднять взгляд. Дойна шептала что-то, от чего у неё тряслись губы. Алла стояла у своего станка, низко опустив голову. Она чувствовала, как на неё косятся остальные — те, кто ещё вчера называл её «Алла Николаевна» и просил совета. Теперь в их взглядах читалось только одно: «Из-за тебя». Лейла стояла чуть в стороне, у окна. Она единственная сохраняла подобие спокойствия, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она видела, что Генеральша ищет виноватых, и понимала: это её шанс. Шанс отвести удар от себя, указав на истинных, с её точки зрения, зачинщиц. — Я хочу знать, — произнесла Генеральша, чуть успокоившись, — кто начал этот бардак. Кто первым решил, что копия — это мало. Кто сбил остальных с толку. Я жду. Назовите имена. Тишина повисла плотная, как вата. Женщины переглядывались, но никто не решался заговорить. И тогда Лейла сделала шаг вперёд. Её каблуки цокнули по бетону, и десятки глаз обратились к ней. — Я скажу, — произнесла она ровным, почти вежливым голосом. — Креативный подход начала Королёва. Алла. — Она кивнула в сторону Аллы, и все головы повернулись туда. — Все видели: она сделала платье не по образцу, вам понравилось, и остальные решили, что так можно всем. Она же потом и учила всех, как портить ткани. К ней ходили, она показывала. Я наблюдала. Алла подняла голову. Она смотрела на Лейлу без страха, без ненависти — только с горьким удивлением. Та самая узбечка, которая когда-то назвала её Дворняжкой, теперь спокойно сдавала её Генеральше. — Кроме того, — продолжала Лейла, и голос её окреп, — ткани испортили конкретные люди. Зинаида Рябова. Светлана Коркина. Дойна Морару. Наталья Кошкина. — Она назвала все восемь имён тех, кто угробил материал, не сбиваясь, по очереди, как на перекличке. — Они кроили без лекал, жгли утюгами, лили краску. Я предупреждала, но меня не слушали. Зина-Рыжая метнула на Лейлу яростный взгляд. Дойна тихо ахнула. Светка заплакала в голос. Лейла стояла прямо, спокойно, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Она была уверена, что только что отвела беду от себя и заодно выставила себя перед начальницей в выгодном свете — как единственную разумную работницу среди хаоса. Теперь, думала она, Генеральша накажет этих бездарей, а её, возможно, даже поблагодарит. Генеральша выслушала молча. Потом прошлась вдоль строя, остановилась у стола Лейлы, взяла в руки ту самую реплику от Дольче и Габбана, которую Лейла закончила в срок, повертела, бросила обратно. — Значит, восемь имён ты назвала, — произнесла она задумчиво. — И себя в их числе не видишь. Лейла моргнула. — У меня нет брака. Моя работа готова. Я не портила ткани. Вы сами видите. — Вижу, — кивнула Миронова. — Твоя работа готова. А цех развален. Ты — старшая по опыту. Ты стояла и смотрела, как они гробят мои ткани, вместо того чтобы вмешаться. Ты ждала, когда они провалятся, чтобы выслужиться передо мной. Ты думаешь, я не знаю твоих методов? Она сделала шаг к Лейле и заглянула ей в лицо с той особой, брезгливой усмешкой, от которой у Лейлы похолодело внутри. — Ты не предотвратила хаос, когда могла. Ты позволила ему случиться. Ты сидела и наслаждалась. И за это ты понесёшь наказание наравне с теми, кого сейчас так охотно заложила. Лейла побледнела. Желваки заходили ходуном. — Это несправедливо, — выдохнула она. — Справедливость? — переспросила Миронова и коротко, зло рассмеялась. — Ты в тюрьме, Каримова. Здесь нет справедливости. Здесь есть порядок — или то, что я называю порядком. Она достала из кармана сложенный лист бумаги, развернула его медленно, демонстративно. Цех замер. — За систематическое нарушение технологии, порчу имущества и срыв сроков наказанию подлежат: Рябова Зинаида. Коркина Светлана. Морару Дойна. Кошкина Наталья. — Она зачитала ещё четыре фамилии тех, чьи руки непосредственно испортили ткани. Восемь имён. — И... — Генеральша подняла глаза на Лейлу, — Каримова Лейла. Среди восьми прокатился вздох облегчения — но не у Лейлы. Узбечка застыла, будто обратившись в соляной столб. Этого не могло быть. Она, королева цеха, безупречная швея, — в одном списке с этими неумехами?! — Кроме того, — продолжала Генеральша, и взгляд её переместился на Аллу, — Королёва Алла. За провоцирование срыва работы и вовлечение коллектива в действия, повлёкшие материальный ущерб. Но ты ткани не портила, поэтому твоё наказание будет иным. Завтра ты продолжишь работать. А на этих десятерых посмотришь — и запомнишь, что бывает с теми, кто нарушает мои правила. Цех выдохнул. Алла стояла, не веря своим ушам. Она избежала десятки. Но легче от этого не стало — на неё смотрели девять пар глаз, полных ненависти. Она, зачинщица, осталась в стороне, а Лейла — Лейла! — попала под раздачу. Такого унижения узбечка не простит никогда. Генеральша обвела строй ледяным взглядом и чеканно, словно зачитывая приговор, произнесла: — А теперь слушайте внимательно. Наказание будет такое, какого в этой колонии ещё не было. Вы не хотели работать руками — будете работать тем, чем сможете. Завтра утром из соседней колонии придёт автобус с мужчинами-арестантами. Вы, десять человек, приведёте себя в порядок, наденете чистую робу и будете их обслуживать. Три часа. В закрытых комнатах. Без вариантов. Повисла мёртвая тишина. Смысл сказанного доходил до женщин медленно, как яд. Светка-Плакса, ещё недавно рыдавшая, теперь стояла с открытым ртом, и слёзы застыли на щеках. Зина-Рыжая стала белее мела. Дойна часто-часто закрестилась. Наташка-Косая тихо осела на пол, и никто не протянул ей руки. Лейла стояла как каменное изваяние. Губы сжались в нитку, но глаза горели. Если бы взглядом можно было убить, Миронова упала бы замертво. Но Лейла молчала. Она уже поняла: спорить бесполезно. Просить — унизительно. Оставалось только одно — принять и запомнить. Запомнить этот день, этот час, эти лица. И главное — лицо той, из-за кого всё началось. Алла стояла у своего станка, не в силах пошевелиться. Она избежала этого наказания — но какой ценой? Теперь она — изгой вдвойне. Её не тронули, и это поставят ей в вину. Она видела, как Лейла смотрит на неё — не с яростью, нет. С чем-то гораздо более страшным. С холодным, расчётливым обещанием. Генеральша, довольная произведённым эффектом, хмыкнула. — У вас есть вечер, чтобы подготовиться. Вопросы? Вопросов не было. Миронова развернулась на каблуках и вышла из цеха, оставив за спиной распахнутую дверь и десятерых женщин, приговорённых к унижению. Надзирательница заглянула, хмыкнула и снова закрыла дверь на ключ. Как только шаги Генеральши стихли в коридоре, тишина взорвалась. Зина-Рыжая бросилась к станку Аллы, но Лейла остановила её одним движением руки. — Не трогай её, — произнесла она тихо. — Она своё получит. Позже. И в этом «позже» было больше угрозы, чем в любом крике. Алла встретила взгляд Лейлы и не отвела глаз. Она не знала, что именно задумала узбечка, но понимала: теперь она — главный враг. И пощады не будет. Весь оставшийся день цех работал в тишине. Десять женщин, чьи имена прозвучали в списке, сидели каждая на своём месте, не в силах шить. Лейла не прикоснулась к машинке. Она сидела у окна, глядя на серое небо за решёткой, и в голове её медленно, неотвратимо зрел план. Не мести — месть слишком громкое слово. План правосудия. Она не знала ещё, как и когда, но знала точно: Алка за всё заплатит. И Генеральша тоже. Но Алка — первой. А где-то в кабинете начальницы Миронова набирала номер Колокольцева, чтобы подтвердить: автобус завтра в семь утра. В мужской колонии уже отбирали десятерых «достойных». В цеху номер семнадцать десять женщин ждали утра, которое не сулило ничего, кроме позора. И только Алла, по иронии судьбы оставшаяся в стороне, чувствовала себя виноватой больше всех. Потому что знала: это она всё начала.

Вечер опустился на колонию 17 сырой и промозглый. Мелкий дождь, не прекращавшийся весь день, к ночи перешёл в затяжную морось, которая окутывала вышки с прожекторами мутной пеленой, и свет их казался размытым, неживым. В кабинете начальницы горела настольная лампа, отбрасывая резкие тени на стены, увешанные картами местности и графиками производства. Миронова сидела за массивным дубовым столом и держала в руке трубку стационарного телефона — старого, чёрного, с дисковым набором, какие сохранились только в госучреждениях. На том конце провода раздался щелчок, затем гудки, и наконец — низкий, с хрипотцой, голос начальника мужской колонии 8 полковника Колокольцева. — Ирина Сергеевна? Рад слышать. Решились, значит? Колокольцев был человеком иного склада, нежели Миронова. Крупный, грузный, с мясистым лицом и вечно влажными губами, он управлял своей колонией как вотчиной, не скрывая презрения к «либеральным штучкам» вроде перевоспитания. Его методы были просты: кнут, пряник, а если не помогает — кулак. С Мироновой его связывали давние, осторожные отношения — не дружба, но взаимовыгодное партнёрство, замешанное на теневых сделках и общих знакомых в областном управлении. — Решилась, Иван Петрович, — ответила Миронова сухо. — Ситуация требует. У меня десять баб, которые совсем отбились от рук. Шьют чёрт-те что, ткани переводят, сроки срывают. Одними штрафами не обойтись. Им нужна встряска. — Понимаю, — протянул Колокольцев, и в его голосе послышалось что-то похожее на усмешку. — Значит, десять голов. У меня как раз есть десять мужиков, которые заслужили поощрение. Передовики производства, так сказать. Дисциплина отличная, норму перевыполняют. Им бы разрядку — и они горы свернут. — Мне нужны не горы, — оборвала его Миронова. — Мне нужны дисциплинированные, управляемые люди. Никаких садистов, никаких психопатов. Если с моими бабами что-то случится — мне придётся объясняться с прокуратурой. Вы понимаете? Колокольцев хмыкнул. — Обижаете, Ирина Сергеевна. У меня всё под контролем. Люди проверенные, смирные. Просто давно без женского общества. Знаете, как это бывает. Миронова промолчала. Ей было известно, как это бывает. За двадцать пять лет службы в «Семнашке» она ни разу не опускалась до такого, но сейчас выбора не оставалось. Или она теряет бизнес, или применяет крайние меры. — Комнаты свиданий, — продолжила она деловым тоном. — У меня их десять, все в отдельном крыле. Охрану выставлю свою, надзирательницы будут дежурить в коридоре. На каждую пару — три часа. Никакой связи с остальной колонией. Женщин приведут, сопроводят обратно. Всё чисто. — Три часа, — повторил Колокольцев, и Миронова услышала, как он что-то прикидывает. — Маловато, но для первого раза хватит. Моих я тоже проинструктирую: никакого насилия, только если баба сама не попросит. Ха-ха. Шучу. Всё будет чисто, Ирина Сергеевна, не переживайте. — Я не переживаю, — отрезала Миронова. — Я планирую. Автобус должен быть у ворот в семь утра. Охрана встретит. И ещё, Иван Петрович, — она понизила голос, — это не просто наказание. Это сделка. Я даю вам возможность поощрить ваших, а вы мне — новые контакты. У вас есть выходы на людей, которым нужны эксклюзивные вещи. Я это знаю. Колокольцев помедлил. — Допустим, — сказал он осторожно. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю вам долю, — сказала Миронова. — Десять процентов с каждого заказа, который придёт по вашим рекомендациям. Мои швеи — лучшие в области, и после завтрашнего дня они станут шёлковыми. Вы даёте мне клиентов — я даю вам процент. Взаимовыгодно. На том конце провода повисла пауза. Миронова слышала дыхание Колокольцева — тяжёлое, с присвистом. — Десять процентов, — повторил он. — А вы умеете договариваться, Ирина Сергеевна. Хорошо. Будем считать, что мы договорились. Завтра в семь утра автобус будет. — И ещё, — добавила Миронова. — Среди моих наказанных есть одна особая. Узбечка, Каримова. Убила жениха, очень опасна. Пять лет ходила в королевах, а теперь унижена и зла. Для неё нужен кто-то... внушительный. Чтобы запомнила. Колокольцев расхохотался — грубо, утробно. — Будет ей внушительный. У меня как раз один бугай есть — Толян, медвежатник бывший. Сто пятьдесят кило живого веса. Думаю, справится. — Добро, — сказала Миронова. — До завтра. Она положила трубку и откинулась в кресле. Лампа на столе бросала желтоватый круг света на бумаги, на графики, на фотографии с показов мод, приколотые к стене. Всё шло по плану. Завтра десять строптивых баб получат урок, который никогда не забудут. Её бизнес будет спасён. А Каримова... что ж, она сама виновата. Миронова встала, подошла к окну и посмотрела сквозь решётку на мокрый плац, на тёмные корпуса, на прожекторы, размытые дождём. Она не чувствовала ни жалости, ни угрызений совести. Только холодное удовлетворение, какое бывает, когда механизм, давший сбой, снова налажен. Тем временем в одном из помещений цеха, куда согнали десятерых приговорённых женщин, царила тишина. Их отделили от остальных сразу после приговора Генеральши, перевели в малую мастерскую, смежную с основным цехом, — холодную комнату без машинок, с голыми стенами и единственной лампочкой под потолком. Надзирательница заперла дверь снаружи, велев ждать дальнейших распоряжений. Зина-Рыжая сидела на корточках у стены, обхватив голову руками. Светка-Плакса, верная своей кличке, тихо всхлипывала в углу. Дойна, закрыв глаза, беззвучно шевелила губами — то ли молилась, то ли проклинала. Наташка-Косая сидела на полу, вытянув ноги, и тупо смотрела в одну точку. Остальные пятеро молчали, каждая ушла в себя. Лейла стояла у зарешеченного окна, спиной ко всем. Она единственная не плакала, не молилась, не ругалась. Она смотрела на дождь за стеклом, и лицо её было неподвижным, как маска. Но внутри кипело. Пять лет. Пять лет она строила свою империю в этом аду. Пять лет она была королевой. И вот теперь она заперта в одной клетке с теми, кого презирает, и завтра её, дочь Искандера Каримовича, чемпионку по метанию ножей, женщину, убившую мужчину за предательство, положат под какого-то уголовника, как шлюху из хозотряда. Она сжимала и разжимала кулаки. Ногти вонзались в ладони, оставляя лунки, но боль отрезвляла. Лейла думала. Не о том, как избежать наказания, — она понимала, что это невозможно. Она думала о другом. О том, кто виноват во всём этом. Не Генеральша — та лишь использовала ситуацию. Виновата была Алка. Дворняжка. Со своим чёртовым талантом, со своими принтами, со своей тихой улыбкой, с которой она принимала похвалы. Она начала этот креативный бунт. Она сбила остальных с толку. А теперь она сидит в общем бараке, в тепле, в безопасности, не включённая в список. Это было несправедливо до такой степени, что у Лейлы сводило скулы. План мести зрел в её голове не как вспышка гнева, а как медленно вываривающийся яд. Лейла вспомнила Мирлана. Как она готовилась, как репетировала, как наносила удар. Тогда она была быстра и безжалостна. Она знала: рано или поздно она выйдет отсюда. УДО, освобождение — неважно. Когда-нибудь она окажется на воле. И тогда она найдёт Алку. И закончит то, что началось сегодня. — Мы запомним этот день, — прошептала она, и шёпот её был тихим, но в нём звенела сталь. — Мы запомним их всех. Каждую, кто нас предал. И тех, кто не предал, но мог бы помочь и не помог. Она повернулась к остальным. Девять женщин смотрели на неё — кто с надеждой, кто со страхом. Лейла обвела их взглядом. — Завтра мы пройдём через ад, — сказала она. — Но мы выживем. А когда выживем — мы вспомним. Мы вспомним, кто нас сюда загнал. И мы сделаем так, что они пожалеют. Никто не ответил. Но в глазах Зины-Рыжей мелькнуло понимание. Светка перестала плакать. Дойна открыла глаза. Лейла отвернулась обратно к окну и снова стала смотреть на дождь. Завтра будет больно. Завтра будет грязно. Но послезавтра начнётся долгий, медленный путь к возмездию. И она, Лейла, пройдёт его до конца. А в общем бараке Алла лежала на своей койке и не могла уснуть. Она не знала, о чём думает Лейла, но догадывалась. И от этих догадок холод растекался по позвоночнику. Она избежала наказания, но приобрела врага — самого опасного из возможных. И она не знала, что страшнее: то, что ждёт десятерых завтра, или то, что ждёт её саму когда-нибудь потом.