Fashion- триллер о мести

Алла перевезла свои нехитрые пожитки на Лесную в субботу утром. Антон помог донести вещмешок, а больше у неё ничего и не было. Двухэтажный дом на восемь квартир встретил её запахом старого дерева, жареной картошки и едва уловимой сырости из подвала. Квартира Антона и Сергея располагалась на первом этаже. Три комнаты, крошечная кухня, раздельный санузел. Всё было старым, но крепким: стены толстые, батареи центрального отопления грели исправно, полы не скрипели. В комнате, которую ей выделили, стояла железная кровать с панцирной сеткой, стол у окна, стул и старенький платяной шкаф. У стены, под чехлом из выцветшего ситца, стояла швейная машинка «Зингер» — та самая, материнская. Алла, увидев её, провела ладонью по чехлу и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Машинка. Настоящая. Её. Сергей, младший брат Антона, оказался мужиком лет тридцати пяти, с рыжеватыми волосами, вечно прищуренными глазами и ленивой усмешкой. Он работал где придётся — то грузчиком на рынке, то разнорабочим на стройке, то вовсе сидел без дела. В отличие от спокойного, основательного Антона, Сергей был живчиком, балагуром и, как вскоре выяснилось, любителем выпить. В первый же вечер он выставил на стол бутылку мутного самогона и три гранёных стакана. — За новоселье, — сказал он, подмигнув Алле. — Ты теперь наша, соседка. Давай, не стесняйся. Алла посмотрела на стакан. В горле мгновенно пересохло — та самая, старая, застарелая жажда, которую она глушила полтора года в колонии и которая никуда не делась. Она знала: начинать нельзя. Она знала, чем это кончается. Но Сергей смотрел весело, Антон молча разливал, и отказываться было неловко. Она выпила. Обожгло горло. Стало тепло и немного легче. — Нормально, — сказал Сергей одобрительно. — Своя в доску. Поначалу жизнь втроём складывалась сносно. Антон и Алла продолжали работать в пекарне — он грузчиком, она упаковщицей. Сергей то находил шабашку, то пропадал на пару дней, то возвращался с деньгами, то без. Иногда братья промышляли чем-то сомнительным: перепродавали краденое, помогали каким-то мутным знакомым, приносили в дом то ящик консервов с истекающим сроком годности, то блок сигарет без акцизных марок. Алла не спрашивала. Ей хватало того, что у неё есть крыша над головой, работа и машинка «Зингер», на которой она по вечерам шила первые заказы. Да, шитьё вернулось в её жизнь. Антон сдержал слово: машинка была в рабочем состоянии, только требовала смазки. Алла прочистила её, смазала, заправила нитку — и пальцы сами легли на ткань. Она начала с малого: подшить соседке юбку, перелицевать старую куртку, ушить платье. Клиентов находила через Антонову мать — та, хоть и жила через стенку, в соседней квартире, охотно рекомендовала «новую жиличку» своим знакомым. Старуха была сухонькой, кругленькой и на удивление приветливой. Аллу она приняла без лишних вопросов — видно, сыновья что-то ей рассказали. Заказы потекли тонким, но steady ручейком. Алла воспряла духом. Ей казалось, что жизнь налаживается. Но была одна проблема. Выпивка. То, что началось как «за новоселье», быстро превратилось в привычку. Почти каждый вечер Сергей приносил бутылку. Иногда две. Антон не отказывался, Алла — тем более. После рабочего дня, после часов, проведённых за машинкой, так приятно было сесть на кухне, выпить стакан-другой, расслабиться. Разговоры становились громче, смех — беспричиннее, проблемы — дальше. Утром Алла просыпалась с тяжёлой головой, но говорила себе: это не страшно, я контролирую, я же работаю, я же шью. Она не замечала, как грань между «иногда» и «постоянно» стирается. Первые звоночки она пропустила. Однажды утром они с Антоном опоздали на смену. Хозяйка пекарни, краснолицая тётка, смерила их тяжёлым взглядом, но смолчала — работников не хватало. В другой раз Алла перепутала наклейки на коробках, и партию пряников отправили не в тот магазин. Хозяйка устроила разнос, но снова простила. Алла каждый раз обещала себе, что больше не будет пить в будни. И каждый раз нарушала обещание. Антон пил иначе, чем Сергей. Младший брат, приняв на грудь, становился шумным и навязчивым. Антон, наоборот, мрачнел и уходил в себя. Алла в подпитии была где-то посередине: сначала оживлялась, смеялась, рассказывала истории из прошлой жизни, а потом проваливалась в глухую тоску и шла спать. Наутро никто не вспоминал, о чём говорили вечером. Это было удобно. Это было страшно. Шитьё пока спасало. Когда Алла садилась за «Зингер», мир сужался до размеров стола, и в этом мире не было ни бутылок, ни пустых разговоров, ни мутных делишек братьев. Она выполняла заказы — простые, не то что в колонии, но всё же требующие рук и головы. Клиентки были довольны. Деньги, пусть небольшие, капали. Алла даже начала откладывать — на будущее, на детей, на то, чтобы однажды выбраться из этой колеи. Но колея с каждым месяцем становилась глубже. Дети. Максим и Михаил. Она помнила о них, писала короткие письма в интернат, посылала переводы — крошечные, но регулярные. Но с каждым