И.С.Х.О.Д Глазами Стража

Именно этот вывернутый наизнанку рубеж, где заканчивалась человеческая логика, всегда манил к себе самых отчаянных.

Официальные законы «Эгиды» гласили: Холодильник — это зона карантина. Любой, кто будет замечен при попытке пересечь его периметр без приказа, подлежал расстрелу на месте без суда и следствия. Но голод, нищета окраинных секторов Оплота и банальная человеческая жадность всегда были сильнее страха смерти. Туда шли.

Туда шли вольные трапперы. Бродяги, следопыты, контрабандисты — люди, которым нечего было терять в вымерзших бетонных коробках жилых ярусов. Они погружались в этот индустриальный ад, балансируя на лезвии гравитационных аномалий, чтобы вытаскивать оттуда изоляты. Так они называли предметы, навсегда измененные дыханием Искажения. Вещи, физика которых была сломана и собрана заново по немыслимым, парадоксальным чертежам Пустоты.

Никто толком не знал, как именно рождаются изоляты. Но каждый траппер знал их цену.

В Оплоте до сих пор шепотом пересказывали историю старого шахтера по имени Игнат. Три года назад, когда системы отопления на нижних ярусах рухнули и люди заживо замерзали в своих кроватях, Игнат в одиночку ушел в Холодильник. Он вернулся через двое суток, седой, с обмороженными до черноты пальцами, но принес с собой кусок обыкновенной строительной арматуры. Ржавый, кривой метровый прут, выломанный из расплавленной бетонной плиты какого-то цеха.

Этот кусок железа нарушал все законы термодинамики. Он был горячим. Не раскаленным добела, не обжигающим руки, а излучающим постоянное, мягкое тепло в двадцать пять градусов. Он грел так, словно внутри ржавого металла билось невидимое сердце. Игнат положил эту арматуру посреди своей крошечной, покрытой инеем комнаты, и она за несколько часов согрела помещение, спасая его больную дочь от пневмонии. Арматура не остывала ни через день, ни через неделю. Она просто отдавала тепло бесконечно, выкачивая энергию из самой ткани реальности.

Но в Пустоте не бывает подарков. Каждая вещь, рожденная там, принадлежит Искажению. Изоляты несли на себе невидимую, несмываемую метку. Своеобразный онтологический запах, который сводил тварей с ума.

Вынося изоляты за Великий Рубеж, трапперы, сами того не ведая, прокладывали кровавые тропы. Твари Пустоты — Фазовые Ткачи, Пепельные падальщики, Панцирные гончие — не видели наш мир так, как мы. Они ориентировались на искажения фона. И когда в обычную, стабильную реальность Оплота попадал предмет с вывернутой физикой вроде горячей арматуры, для монстров это сияло как ослепительный прожектор в кромешной тьме. Они шли на этот запах. Шли неумолимо, разрывая лед и сталь, чтобы вернуть украденное.

Через две недели после того, как Игнат принес свой «обогреватель», на нижние ярусы прорвалась стая. Они не тронули соседние блоки. Они целенаправленно, как по компасу, прошли сквозь вентиляционные шахты, вырезали весь этаж Игната и утащили кусок железа обратно во мрак, оставив после себя лишь изувеченные тела и лужи замерзающей крови.

И таких историй были десятки. Траппер по кличке Звонарь однажды притащил старые механические часы, стрелки которых шли в обратную сторону и очищали любую отравленную воду в радиусе метра. Через три дня к нему в барак пришел Высший Ткач и заставил весь жилой блок перебить друг друга голыми руками. Вещи из Холодильника были прокляты. Они были троянскими конями, которые пробивали бреши в обороне человечества изнутри.

Именно поэтому командование «Эгиды» и лично полковник Комаренко безжалостно вешали контрабандистов. Любой неучтенный предмет из-за Стены приравнивался к акту биологического терроризма.

Но был в этой системе один чудовищный, лицемерный изъян. Те самые изоляты, за которые штурмовики расстреливали бродяг у бетонных блоков заставы, текли рекой в руки научного корпуса. И главным скупщиком этой парадоксальной контрабанды был профессор Легасов.

Его исследовательский бункер, намертво вмороженный в ледяные торосы на самой границе Холодильника, был местом, где законы «Эгиды» переставали работать. Легасов скупал у выживших трапперов всё: от несгораемых кусков пластика до камней, локально меняющих гравитацию. Профессор платил чистым спиртом, армейскими аптечками, свинцовыми батареями, и самое главное — неприкосновенностью. Он изучал эту вывернутую материю, пытаясь понять природу Искажения, но тем самым лишь стимулировал смертельный промысел, заливая Холодильник кровью.

Но существовали и другие изоляты Искажения. Те, ради которых стоило рискнуть не только собственной жизнью, но и остатками рассудка. Их называли «чистыми изолятами».

В отличие от «грязных» вещей вроде той же теплой арматуры, чистые изоляты не фонили. Они не оставляли в ткани реальности тот самый гнилостный, пульсирующий онтологический след, по которому Порождения выслеживали свою добычу. Чистый изолят был идеальным, математически выверенным парадоксом, полностью замкнутым сам на себя. Его можно было вынести за Великий Рубеж, положить в карман, принести в самый центр Оплота и спать спокойно — ни один Фазовый Ткач не учуял бы его даже с десяти метров. Пустота оставалась слепа к их потере.

Жаль только, что люди поняли природу этих вещей далеко не сразу.

В первые годы после катастрофы трапперы гребли всё подряд, не понимая разницы, и расплачивались за это целыми вырезанными поселениями. Считалось, что любая вещь из-за Стены — это отложенный смертный приговор, магнит для тварей.

Старые бродяги до сих пор пересказывают историю отряда матерого траппера по кличке Хром. Они первыми вынесли из глубин чистый изолят — небольшую граненую сферу из потемневшего кварца, внутри которой бился неиссякаемый источник теплого, ровного света, гасящего ледяной холод в радиусе трех метров. Вещь невероятной ценности, но, как они думали, несущая верную смерть.

Выбравшись из Холодильника, Хром и двое его напарников, помня кровавые уроки с «грязными» вещами, наглухо забаррикадировались в старом гермошлюзе заброшенного технического коллектора. Они заминировали оба бронированных входа остатками армейского пластида, намертво сжали в руках гранаты с выдернутыми чеками и пять суток сидели во мраке. Они ждали неминуемого финала. Ждали, когда бетон начнет крошиться под ударами костяных лезвий, когда стаи Порождений придут забирать свое. Они дошли до грани полного расщепления психики, едва не перестреляв друг друга от удушающей паранойи и каждого шороха в вентиляции.

Но к ним так никто и не пришел. Ни одна тварь даже не приблизилась к их укрытию. Лишь тогда, когда у них закончилась вода и они вышли на поверхность, поседевшие и истощенные, до них дошла истина: Искажение не охотится за всем. Пустота слепа к совершенным парадоксам. Она приходит лишь за тем, что продолжает «кровоточить» её нестабильной энергией.

Но у чистых изолятов была своя, чудовищная цена. Найти их в Холодильнике или на окраинах было физически невозможно. Чем «чище» был парадокс, тем глубже во льдах он зарождался.

За ними нужно было спускаться в самое сердце мрака — туда, где Искажение достигало своего апогея, сплетаясь в тугие гравитационные узлы. В самый эпицентр, лежащий между мертвым Некрополем и легендарной Колыбелью.

А там не было Фазовых Ткачей. Там не водились Панцирные гончие или Пепельные падальщики — животные инстинкты высших порождений кричали им держаться подальше от этих мест. Там обитали существа куда страшнее.

Там стояли Абсолюты.

Это были Стертые высшего порядка. Люди — бывшие элитные ликвидаторы «Эгиды», лучшие трапперы-одиночки, пропавшие без вести ученые корпуса Громова и Легасова. Искажение не разорвало их на куски и не превратило в безмозглых зомби. Оно аккуратно, с хирургической точностью выпотрошило их память, личность, страхи и саму человечность, вложив в пустые оболочки слепую, ледяную и фанатичную преданность Колыбели.

Абсолюты не выли во мраке и не бросались на жертву с голыми руками. Они носили тяжелую композитную броню своих павших экспедиций. Они переговаривались на старых тактических частотах с помощью жуткого, монотонного синтеза голоса. Они виртуозно использовали изломанный ландшафт, ставили интеллектуальные минные растяжки и били из магнитных винтовок без промаха, не зная усталости, не боясь холода и не чувствуя боли. Это были идеальные, безжалостные стражи Бездны, полностью лишенные инстинкта самосохранения и жалости.

Столкнуться с отрядом Абсолютов в глубине Пустоты означало гарантированную смерть, потому что в их глазах, закрытых черными визорами, отражалась лишь холодная геометрия Искажения. Именно поэтому за чистыми изолятами никогда не ходили поодиночке. Туда отправлялись только самые слаженные, лучшие из лучших группы трапперов-ветеранов, заранее готовые к тому, что в самом сердце ледяного ада им придется стрелять в головы таким же людям, какими когда-то были они сами.

Над головой, в проломах между вывернутыми наизнанку бетонными сводами цехов Холодильника, висело низкое, бесцветное небо, пульсирующее тусклыми фиолетовыми всполохами. Ветер здесь не дул — он сочился сквозь искривленную геометрию застывших во льдах ангаров, порождая тонкий, режущий слух свист, пугающе похожий на предсмертный хрип замерзающего человека.

Воздух, пропускаемый через фильтры глухих шлемов, казался тяжелым, как ртуть. Даже сквозь систему очистки на языке оседал тошнотворный привкус жженого озона, переохлажденной синтетики и металлической пыли. Звуки в этом пространственном кармане ломались и вязли: где-то в глубине вмороженной в сизый лед промзоны ритмично бил о несущую опору кусок оторванного кинетического щита, и этот глухой скрежет пугающе походил на медленный пульс гигантского, скованного вечной мерзлотой механического зверя.

— отряд, стоп, — рука Алисы в тяжелой композитной перчатке резко взмыла вверх. Голос в тактическом эфире прозвучал глухо, без единой эмоции.

Она застыла неподвижно, всматриваясь сквозь визор шлема в искривленный горизонт. Десять закованных в броню теней мгновенно растворились в изломанном ландшафте, слившись с глыбами льда и вывернутыми стальными конструкциями. Макар намертво вдавил плечо в растрескавшийся от холода бетон; тяжелый магнитный репитер в его руках хищно уставился в черную пустоту проема, как единственный весомый аргумент, способный переспорить ледяное безмолвие Искажения.

Спец и Кот вжались в тени, заглушив гул сервоприводов своих экзоскелетов до минимума. В провалах обнаженных внутренностей здания напротив плясали ломаные, противоестественные тени — то ли оптическая иллюзия гравитационной линзы, то ли беззвучная разминка скрывающегося Фазового ткача. С каждой секундой параноидальное, липкое ощущение того, что за ними непрерывно наблюдают из каждой расщелины, из-за каждого вмерзшего в землю промышленного станка, становилось почти осязаемым, сдавливающим психику прессом.

Фазовый фон здесь не просто «прыгал» на детекторах — он шелестел прямо в нейроинтерфейсах бойцов сухим, сводящим с ума статическим треском. Искореженные вагоны промышленных составов, покрытые язвами коррозии и толстой коркой льда, казались застывшими левиафанами, чье вывернутое наизнанку чрево было набито промороженными костями тех, кто не услышал команду «стоп» до того, как захлопнулась пространственная ловушка.

Алиса медленно перевела ствол магнитной винтовки на чернеющие воронки искаженных дверных проемов. Её лицо под забралом оставалось окаменевшим, но она кожей чувствовала абсолютную, нечеловеческую враждебность этого места. Холодильник не прощал ни малейших ошибок. Здесь каждый хруст ледяного шлака под тяжелым ботинком звучал как официальное объявление войны самой Бездне.

Отряд превратился в единый, смертоносный механизм, перешедший в режим тотального боевого ожидания. На границе Великого Рубежа это состояние было сродни ледяному трансу: инстинкты, подстегнутые морозом и боевой химией, обострились до предела, а само время, искаженное близостью Пустоты, будто замерзло, превратившись в густой, тягучий кисель из адреналина и статики.

— Умник, что по фону? — Алиса не оборачивалась. Она замерла, вглядываясь в нагромождение вмерзшего в лед ржавого металла там, где рухнувшая стрела циклопического крана перегораживала путь, словно обглоданная кость механического левиафана.

Умник, втиснувшись в узкую нишу между растрескавшимися бетонными плитами, быстро пробежал пальцами по сенсорам фазового пеленгатора. Тусклый синеватый свет экрана выхватил его напряженное лицо под прозрачным визором шлема; несмотря на пронизывающий, холод Холодильника, на его висках блестели капли пота.

— Парадокс, кэп… Сканеры фиксируют активность впереди, в районе транспортного тоннеля с плазменными разломами. Но сигнатуры не опознаются. Это не патруль «Эгиды», не Легаты и даже не Стертые. Фазовая частота модулированная, искусственно зашифрованная.

Воздух в застывшем индустриальном дворике стал тяжелым, густым, словно за секунду перед гравитационным выбросом. Каждый из бойцов штурмового отряда почувствовал, как по загривку под слоями кевлара и полимеров пробегает колючий мороз: неизвестность в Искажении всегда была страшнее, чем открытая схватка с высшими Порождениями.

— Крысы, — голос Тихого прозвучал в локальном тактическом эфире так внезапно и бесплотно, что Макар рефлекторно вжал тяжелый приклад шлакострела в плечо. Вольный траппер материализовался из-за глыбы сизого льда рядом с Алисой, словно сам был соткан из токсичных сумерек и пепла. — Я засек оптическое искажение на вывернутой крыше ангара. Двое. В глухом композите, поглощающем свет. Ушли в «слепую зону» до того, как я успел навести на них тепловизор.

По отряду прошла едва заметная волна синхронного напряжения — ни один сервопривод не скрипнул, никто не шелохнулся, но готовность убивать внутри каждого достигла критической отметки. В воздухе отчетливо запахло едким озоном от нестабильных фазовых узлов и застарелым, парализующим страхом, который здесь, на границе Пустоты, въедался в самый бетон.

Чёрный плотнее перехватил магнитную винтовку, ощущая пронизывающий, космический холод металла даже сквозь усиленные композитные перчатки. Палец Форса на соседней позиции замер на спусковом крючке — без единого лишнего движения, без малейшей дрожи, окончательно превратившись в бездушное продолжение оружия. Спец и Макар, работая в идеальной связке, медленно сканировали тыл; их движения были синхронными, отточенными до рефлексов сотнями совместных рейдов во мрак. Они не просто прикрывали спины — их взгляды сквозь визоры буквально буравили вывернутые наизнанку черные провалы окон соседнего, впаянного в глыбу льда административного корпуса. Оттуда, из искаженной геометрии здания, могло появиться что угодно: от стаи Фазовых падальщиков до замаскированного снайпера Легатов. В Холодильнике каждый неосторожный шорох мог стать фатальным.

Отряд затаился. И это не было проявлением трусости — это была предельная, звенящая концентрация матерых хищников, которые внезапно осознали, что на этой территории они, возможно, больше не находятся на вершине пищевой цепочки. Алиса продолжала неотрывно смотреть на рухнувшую стрелу крана, и её абсолютная, статуйная неподвижность давила на нервы куда сильнее, чем любой рявкнутый в эфир приказ. Она ждала, когда Искажение сделает свой следующий ход.

Группа замерла, до боли в висках вслушиваясь в мертвую, неестественную тишину индустриального ада, когда наручный тактический терминал Чёрного коротко и сухо завибрировал под слоем кевлара. В этом вакууме абсолютного нуля даже такой слабый, приглушенный броней звук показался оглушительным грохотом.

Саша чуть сместил фокус зрения, краем глаза считывая зашифрованный текст с тусклого экрана. Сообщение пришло от Алины по закрытому резервному каналу. Оса осталась в Оплоте, в относительной безопасности за многометровыми бетонными стенами, но сейчас её глазами были высокочувствительные сейсмические и фазовые сканеры, расставленные по внешнему периметру Холодильника.

«Траппер, внимание. Вижу на сканерах две сигнатуры. Далеко от вас, сектор 4-Б. Они ведут себя… противоестественно. Мелькают в одной точке, исчезают и через долю секунды загораются в другой. Дистанция физически невозможная для рывка даже высших Порождений. И еще — они игнорируют топологию пространства. Проходят сквозь монолитные стены промороженных цехов, где нет ни дверей, ни проломов. Словно материи для них не существует. Фазовые призраки. Будьте начеку».

Саша почувствовал, как по позвоночнику пробежал вполне реальный, обжигающий мороз, не имеющий ничего общего с климатом Холодильника. Если даже Алина, с её доступом к передовым телеметрическим системам «Эгиды», не понимала физику этих скачков, значит, штурмовая группа столкнулась с чем-то за гранью их привычного понимания Бездны. Он медленно, плавно, стараясь не выдать себя ни единым резким движением, перевел взгляд на Алису и коротким, выразительным жестом указал на мерцающий экран терминала.

Алиса, не меняя своей окаменевшей позы, едва заметно кивнула. Она уже знала это. Или, скорее, чувствовала своим нутром. Воздух в вывернутом наизнанку цеху стал будто еще холоднее, пробивая даже спасительный климат-контроль тяжелой брони, а ломаные тени между обледенелыми несущими колоннами начали казаться неестественно плотными, почти осязаемыми.

— Значит, Умник прав, это они, — голос Алисы в закрытом тактическом эфире прозвучал как шорох крошащегося стекла. — Фазовые призраки здесь. И они не ждут нас. Они караулят кого-то другого. Или уже нашли в торосах то, ради чего вылезли из эпицентра Искажения.

Она плавно, без единого лишнего движения проверила затвор своей магнитной винтовки, и этот короткий, сухой лязг досылаемого шлакового заряда прозвучал в мертвой тишине Холодильника как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

— Идем через ассимилированный недострой, — скомандовала Вдова. — Спец, Кот — идете в авангарде, полная зачистка первого яруса. Макар, на тебе лестничный пролет, кроешь репитером сектора обстрела. Чёрный, Форс — уходите по балкам на второй уровень, работаете с высоты. Остальные — в центре, бережем Умника и Фотона как зеницу ока. Режим « тишины», гасите сервоприводы и дыхание. Если Оса права, мы сейчас будем охотиться на то, что в принципе не подчиняется законам топологии и физики.

отряд пришел в движение. Десять закованных в композит фигур скользнули вперед бесшумно, словно сами стали неотъемлемой частью этой густой, пронизанной токсичным холодом мглы. Саша, неслышно поднимаясь по искривленной, местами вдавленной в саму себя бетонной лестнице вслед за Форсом, всё еще видел перед глазами мерцающий текст сообщения Алины.

«Проходят сквозь монолитные стены».

В Пустоте это могло означать только одно — очень скорую, чудовищную смерть для любого, кто расслабится хоть на долю секунды. Тот, кто способен игнорировать вывернутую материю, с такой же легкостью может материализовать свою руку прямо внутри твоей грудной клетки, разорвав сердце в клочья.

Чёрный замер в густой, поглощающей свет тени, намертво вжавшись закованным в броню плечом в ледяную бетонную опору второго яруса. Он выбрал позицию математически выверенно, так, чтобы ни один случайный тепловой след или блик от оптики не выдал их присутствие тем, кто мог прямо сейчас наблюдать за ними из черных, зияющих провалов окон соседнего корпуса. Алиса находилась ярусом ниже, но Чёрный, чьи инстинкты были до предела обострены Искажением, кожей чувствовал каждое выверенное движение штурмовой группы внизу.

Они оба неотрывно смотрели на заброшенные, скованные метровым сизым льдом промышленные пути, заваленные искореженным металлом. Охотники и их неизвестные цели оказались заперты в одном лабиринте, и таймер до первого выстрела уже пошел на секунды.

Мертвая тишина Холодильника была обманчивой, насквозь пропитанной скрытой угрозой. С первого яруса, где по флангам рассредоточились Вольные, доносились едва уловимые, искаженные акустикой звуки: приглушенный шепот Стилета и Тихого, короткий, сухой щелчок магнитных фиксаторов на броне Форса. Эти звуки вплетались в монотонный, леденящий душу гул ветра, сочившегося сквозь пустые пролеты вымороженного цеха.

— Ты веришь в это? — голос Алисы в личном закрытом канале связи зазвучал так тихо и близко, словно она стояла вплотную к нему, хотя Вдова находилась ярусом ниже, в центре боевого порядка. Казалось, она спрашивает не его, а саму ледяную Бездну. — Что мы можем найти там что-то… живое? Или это просто долгая дорога к очередному мемориалу из черного льда?

Чёрный не спешил с ответом. Его взгляд сквозь тепловизионную оптику продолжал методично, сектор за сектором, сканировать искривленное пространство, отмечая колыхание промерзшего синтетического брезента и неестественное движение теней у транспортного тоннеля с плазменными разломами. Наконец, он чуть скосил глаза вниз, туда, где замерла ее фигура.

— Живое или мертвое — в Стеклянных торосах разницы мало, — сухо ответил Траппер, и в его голосе проступила жесткая, лишенная иллюзий рассудительность. — Важно только то, сможем ли мы это контролировать, когда найдем. Ты сейчас думаешь о Максе и его жетонах, а я смотрю на этих троих.

Он чуть заметно кивнул в сторону нанятых Вольных, чьи силуэты, затянутые в кустарные комбинезоны, сливались со мраком первого этажа.

— Посмотри на них внимательно. Они работают слишком чисто для обычных бродяг с окраин Оплота, у которых за плечами нет и пары серьезных рейдов в глубокую фазу. Ни одного лишнего жеста, идеальное прикрытие слепых зон, абсолютная синхронность… Они работают в тактической связке, как элитные цепные псы, Алиса. Ты видела сотни новичков и дилетантов, и ты сама знаешь — так не бывает. У них нет паники, только выверенный инстинкт убийц.

Алиса нахмурилась. Даже сквозь визор её шлема Чёрный будто видел, как её взгляд стал еще жестче, приобретая знакомый хищный блеск. Она не стала открыто поворачиваться к Вольным, но Траппер заметил, как напряглась её рука в кевларовой перчатке на цевье штурмового автомата. В Искажении такая аномальная боевая слаженность «случайных» попутчиков пугала не меньше, чем фазовые призраки на экранах детекторов. Это значило, что у каждого их выверенного движения есть своя, скрытая цель, о которой остальная группа «Эгиды» может даже не догадываться.

Чёрный не сводил глаз с сектора обстрела, но его слова в эфире предназначались только ей. В них не было воспаленной паранойи — только холодный, кристаллизованный опыт человека, который выжил там, где другие становились лишь сухими строчками в системных некрологах.

— Я не утверждаю, что они стопроцентные враги, — произнес он так тихо, что его голос слился со статикой в нейроинтерфейсе. — Я просто говорю, что беру их на прицел. Каждый их жест, каждый выход в эфир, каждое смещение с позиции — под моим контролем. Ты веди отряд, это твои люди, твоя операция. А я буду твоей тенью. И если кто-то из этих Вольных вдруг решит, что «Прототип-7» или чужой контракт дороже нашей с тобой жизни… они не успеют даже моргнуть.

Алиса промолчала, обдумывая услышанное. Она слишком хорошо знала стиль Чёрного — он никогда не доверял тем, кто не прошел с ним сквозь ад Некрополя. Да и тогда Траппер всегда оставлял за собой право на последний, превентивный выстрел. В этом мире это была не жестокость. Это была базовая гигиена выживания.

— Принято, — едва шевельнув пересохшими губами, ответила она в канал. — Делай свою работу. Но сейчас их стволы — часть нашей огневой мощи. А она нам скоро очень понадобится.

Чёрный посмотрел вниз, сквозь хитросплетение ржавых, покрытых изморозью стальных балок. Там, в ледяном полумраке первого яруса, Стилет как раз проверял ход затвора своей винтовки. Движение было коротким, пугающе экономным. Внезапно вольный траппер замер и медленно, не поднимая оружия, задрал голову в глухой маске точно туда, где во мраке второго яруса скрывался Чёрный. Словно он кожей, сквозь все слои углеродной брони, почувствовал направленный на него оптический прицел — чутьё у Стилета было отменное, по-настоящему звериное.

Их взгляды скрестились сквозь разделявшую их густую, промерзшую тень цеха. Чёрный едва заметно, почти дружелюбно кивнул ему, сохраняя под визором абсолютную маску спокойствия, но в голове уже сработал холодный тактический счетчик: «Держит магнитную винтовку за цевьё левой рукой, готов к мгновенному развороту на 180 градусов. Локти плотно прижаты к броне, центр тяжести смещен вниз. Профессионал. Слишком хороший профессионал для обычного траппера с окраин».

Этот короткий, безмолвный контакт расставил всё по своим местам. Внизу, во мраке первого яруса, стоял не просто вольный бродяга, ищущий легкогой наживы в Холодильнике, а смертоносная боевая единица, заточенная на мгновенную ликвидацию любой угрозы. И Чёрный хладнокровно занес профиль Стилета в свою внутреннюю ментальную картотеку под красным грифом «Особо опасен».