Личность. Том I. Прикладная философия

3.8.5. Праздник как замыкание цикла

Теперь мы можем сформулировать базовый тезис философии личности.

Цикл социальной жизни — это не бесконечное повторение одного и того же. Каждый цикл, завершаясь праздником, не возвращает общность в исходное состояние, а обогащает ее. Результат отдельного действия (добыча, победа, открытие, произведение) входит в общее достояние. Опыт, полученный в одиночку, становится частью коллективной памяти. Личность, вернувшаяся с праздника, — это уже не та личность, что уходила: она получила признание, ее статус подтвержден.

Таким образом, развитие общества происходит не через отказ от естественной потребности «вместе» в пользу культурной потребности «сам», а через их ритмическое чередование. «Вместе» дает энергию и смысл. «Сам» дает результат и новизну. Праздник воссоединения соединяет то и другое.

Это завершает построение гуманитарной схемы.

Мы начали с оппозиции индивидуального и коллективного, которая не решалась научно. Мы построили гуманитарную схему, в которой коллективное обслуживает естественную потребность («вместе»), а индивидуальное — культурную («сам»). Мы показали, что личность — это не враг общества, а его функциональная необходимость. И мы показали, что праздник воссоединения — это механизм, который связывает личность и общество в единый цикл. В следующей части книги эта философия будет значительно развернута и спроецирована на эмпирический материал возрастной психологии, где мы увидим, как этот цикл развертывается в масштабе человеческой жизни.

Часть II. Философия личности

Глава 4. Естественная потребность: делать все вместе

1. Дети-маугли: разбор случаев

В Главе 3 мы ввели понятие предельного случая как методологического инструмента гуманитарного анализа и кратко упомянули феномен феральных детей («маугли») в качестве такого случая. Теперь, в начале Части II, мы должны провести более детальный разбор конкретных задокументированных случаев, чтобы обосновать центральный тезис: потребность «быть с кем-то и делать то же, что и окружающие» является врожденной, не требующей обучения. Она проявляется даже тогда, когда человеческая культура и воспитание полностью отсутствуют.

4.1.1. Камала и Амала: классический случай из Индии (1920)

Наиболее известный и наиболее противоречивый случай — история двух девочек, Камалы и Амалы, обнаруженных в 1920 году в джунглях Миднапура (Индия) преподобным Джозефом Амритом Лалом Сингхом, настоятелем местного сиротского приюта [47].

Сингх услышал от местных жителей рассказы о «людях-призраках», живущих в волчьей стае. Заинтересовавшись, он организовал наблюдение и в октябре 1920 года обнаружил волчье логово, из которого вышли два человеческих существа — девочки примерно восьми и полутора лет. Они передвигались на четвереньках, скалили зубы, рычали и выли. Младшая, Амала, умерла через год от почечной недостаточности. Старшая, Камала, прожила в приюте до 1929 года.

Согласно дневникам Сингха, девочки демонстрировали поведение, полностью имитирующее волчье: они спали днем и бодрствовали ночью, выли на луну, пили воду лакая, как волки, ели только сырое мясо и падаль, обнюхивали пищу перед тем как съесть, и проявляли крайнюю светобоязнь. Их социальное поведение было направлено не на людей, а на волков, с которыми они жили.

Ключевой момент для нашей схемы: они делали то же, что и волки. Их поведение было точным подражанием поведению стаи. Они не «изобрели» человеческое поведение в изоляции; они не создали «собственный» способ действия. Они скопировали тех, кто был рядом. Именно это подражание позволило им выжить. Волки не обучали их специально — у волков нет педагогических инстинктов, направленных на человеческих детенышей. Значит, само подражание было мотивировано изнутри, оно было проявлением врожденной потребности.

После возвращения в человеческую среду Камала постепенно адаптировалась к человеческому обществу. Она научилась ходить на двух ногах (хотя до конца жизни предпочитала четвереньки), понимать около пятидесяти слов, пользоваться простыми инструментами. Она проявляла привязанность к опекунам и другим детям. Это показывает, что способность к социальному поведению была сохранена — она была направлена на волков в отсутствие людей и перенаправлена на людей, когда они появились.

4.1.2. Марина Чапмен: случай из Колумбии (1950-е)

Более современный и лучше задокументированный случай — история Марины Чапмен, описанная ею самой в автобиографической книге «Девочка без имени» (2013) [56].

Марина была похищена в возрасте четырех лет (около 1954 года) из деревни в Колумбии и брошена в джунглях. Она выжила, примкнув к стае обезьян-капуцинов, с которыми прожила около пяти лет, прежде чем была обнаружена охотниками.

Марина описывает, как она подражала обезьянам: ела те же фрукты и коренья, что и они, спала на деревьях, передвигалась на четвереньках, издавала обезьяньи звуки. Она усвоила их социальную структуру, понимала сигналы опасности, научилась отличать съедобное от ядовитого, наблюдая за капуцинами. Обезьяны, со своей стороны, приняли ее в стаю — делились пищей, чистили ей шерсть (волосы), предупреждали об опасности.

Марина не «приручила» обезьян и не «заставила» их о себе заботиться. Она стала членом стаи, потому что делала то же, что и они. Ее мотивация была направлена на принадлежность, на совместное действие. Это снова подтверждает врожденный характер потребности «делать все вместе».

После возвращения Марина была продана в бордель, откуда сбежала, затем жила как беспризорница, позже была удочерена и переехала в Англию. Она полностью социализировалась, вышла замуж, родила детей. Ее способность к человеческой социальной жизни не была утрачена, несмотря на годы, проведенные в обезьяньей стае.

4.1.3. Джон Ссебунья: случай из Уганды (1990-е)

Случай Джона Ссебуньи из Уганды — один из наиболее документированных случаев ферального ребенка конца XX века, описанный в прессе и исследовательских отчетах [57].

Джон родился в сельской Уганде. Его отец убил мать, когда Джон был младенцем, и мальчик сбежал в джунгли в возрасте примерно двух-трех лет (точная дата неизвестна). Он примкнул к стае зеленых мартышек (vervet monkeys) и прожил с ними около трех лет. Обнаружен в 1991 году женщиной из местной деревни, которая заметила мальчика среди обезьян.

Джон полностью имитировал поведение мартышек: передвигался на четвереньках и на корточках, издавал обезьяньи крики, питался фруктами и кореньями, которые ели обезьяны. Он усвоил их систему коммуникации и социальной организации. Обезьяны приняли его как члена стаи.

После возвращения Джон был передан в приют, где прошел длительную реабилитацию. Он научился говорить, ходить на двух ногах, пользоваться столовыми приборами. Позже он присоединился к детскому хору «Pearl of Africa» и гастролировал с ним. Его история стала известна благодаря документальному фильму и публикациям в прессе. Способность к социальной адаптации сохранилась, хотя он навсегда остался с определенными особенностями поведения.

4.1.4. Общие закономерности и вывод

Сравнительный анализ этих и других случаев феральных детей позволяет выделить несколько общих закономерностей.

1. Выживание через подражание. Все дети-маугли выживали не путем «изобретения» нового поведения, а путем точного копирования поведения тех, кто их окружал. В отсутствие людей они копировали животных. Это указывает на то, что потребность «делать то же, что и другие, в то же время и в том же месте» является врожденной и не зависит от того, кто именно эти «другие».

2. Отсутствие человеческой речи. Ни один феральный ребенок не изобрел язык самостоятельно. Это подтверждает тезис Л.С. Выготского о социальном происхождении высших психических функций: речь возникает только в человеческом общении [31]. Но это не опровергает врожденную социальность; напротив, это показывает, что социальность (стремление быть вместе и делать вместе) предшествует речи и не зависит от нее.

3. Сохранение способности к социальному поведению. Во всех описанных случаях после возвращения к людям дети демонстрировали способность к формированию привязанности и обучению социальным навыкам. Это указывает на то, что потребность «быть вместе» не исчезает и не атрофируется, даже если долгое время удовлетворяется не с людьми, а с животными.

4. Самомотивированность. Животные не обучают человеческих детенышей целенаправленно. Подражание и стремление к принадлежности мотивированы изнутри. Это и есть естественная потребность в ее чистом виде.

Таким образом, анализ конкретных случаев детей-маугли подтверждает центральный тезис нашей гуманитарной схемы: делать все вместе с теми, кто рядом, — врожденная потребность человека, не требующая обучения и проявляющаяся даже в отсутствие человеческой культуры.

4.1.5. Человек и животное в чужой среде: два механизма

Чтобы аргумент о детях-маугли не выглядел натяжкой, необходимо провести сравнительный анализ: что происходит, когда детеныш животного одного вида растет в среде другого вида? Сопоставление этих двух ситуаций — человеческий ребенок среди животных и животное среди животных другого вида — выявляет два принципиально разных механизма адаптации, и это различие имеет прямое отношение к нашему тезису о естественной человеческой потребности «делать все вместе».

4.1.5.1 Животное в чужой среде: адаптация без миметического слияния

Классические эксперименты по межвидовому воспитанию животных немногочисленны, но показательны. Наиболее известны работы Конрада Лоренца по импринтингу: гусята, вылупившиеся в отсутствие матери, следовали за первым движущимся объектом — будь то человек, собака или механическая игрушка. Однако этот импринтинг ограничен строго определенным критическим периодом (часы после вылупления) и касается только реакции следования, а не всего поведенческого репертуара. Став взрослыми, такие гуси не пытались стать человеком или собакой — они реализовывали видотипичную программу: ухаживали за особями своего вида, строили гнезда предписанным образом, издавали видоспецифические крики.

Еще показательнее опыты по перекрестному воспитанию млекопитающих. В экспериментах, где детенышей макак-резусов воспитывали суррогатные матери другого вида, а также в случаях, когда щенков волка выращивали собаки, наблюдалась одна и та же картина: животное адаптируется к среде, использует возможности, которые она предоставляет, но не перенимает видовую идентичность воспитателей. Волчонок, выросший с собаками, остается волком — он может научиться терпеть присутствие человека, но его охота, иерархическое поведение, способы коммуникации остаются волчьими. Он адаптируется к среде, но не копирует поведение тех, кто эту среду составляет.

Иными словами, у животных мы наблюдаем адаптацию к условиям без миметического отождествления с воспитателями. Животное использует среду для выживания, но не стремится «стать как те, кто в этой среде». Его поведенческий репертуар в основном определен генетически и лишь модифицируется средой в некоторых параметрах, но не заменяется целиком.

Случаи детей-маугли, рассмотренные нами выше, демонстрируют принципиально иную картину. Ребенок, выросший среди животных, не просто адаптируется к среде — он перенимает поведенческий репертуар воспитателей целиком. Камала и Амала передвигались на четвереньках, издавали звуки, характерные для волков, пили воду лакая, спали днем и бодрствовали ночью — они стали поведенчески подобны тем, среди кого росли. Марина Чапмен, воспитанная обезьянами-капуцинами, копировала их способы добывания пищи, социальные взаимодействия, вокализации. Джон Ссебунья, живший с обезьянами в Уганде, перенял их манеру передвижения по деревьям и пищевое поведение.

Критически важно, что копирование не было адаптивным в узком смысле. Ребенку не обязательно было лакать воду, чтобы выжить, — он мог бы пить иначе. Ему не обязательно было выть по-волчьи, чтобы быть принятым стаей, — волки не изгоняют детенышей за неправильные вокализации. Тем не менее, ребенок копирует все — не только то, что необходимо для выживания, но и то, что составляет саму манеру существования воспитателей.

Это различие между адаптацией к условиям и миметическим отождествлением с воспитателями является ключевым. Животное использует среду; ребенок становится теми, кто составляет его среду.

Чем объясняется это различие? Можно предположить, что у человека, в отличие от других животных, поведенческий репертуар не столько генетически задан, сколько обусловлен средой. Человеческий детеныш рождается с чрезвычайно открытой программой развития: его мозг не содержит готовых схем поведения, а настроен на то, чтобы впитывать их из среды. Это биологически заданная «незаполненность», которая требует заполнения через подражание.

Но почему подражание носит такой тотальный характер? Почему ребенок не ограничивается функционально необходимым минимумом, а копирует все, вплоть до несущественных деталей? Здесь мы возвращаемся к нашему тезису: у человека существует врожденное стремление «делать все вместе» — не в смысле кооперации для достижения цели, а в смысле фундаментальной потребности быть как те, с кем ты. Это стремление не инструментально, а экзистенциально. Ребенок копирует не потому, что это полезно, а потому, что быть как окружающие — это для него способ быть вообще.

Животное, выросшее в чужой среде, остается самим собой — оно реализует свою видовую программу, используя среду как ресурс. Человеческий ребенок, выросший в чужой среде, перестает быть человеком в поведенческом смысле — он становится подобием тех, кто его вырастил. Его человеческая природа не исчезает (после возвращения в человеческое общество он способен к некоторой социализации), но его поведенческая реализация почти полностью определяется средой.

Это различие невозможно объяснить, если считать человека просто еще одним биологическим видом с чуть более развитым интеллектом. Оно требует признания, что у человека есть специфическая, врожденная, не выводимая из других потребностей тяга к миметическому слиянию с окружающими. Именно эту тягу мы называем естественной потребностью «делать все вместе» — делать то же, что делают те, с кем ты, в то же время и тем же способом. В этом и состоит ключевое открытие философии личности, которое стало возможным только потому, что был применен гуманитарный метод.

2. Этнографические свидетельства

4.2.1. Отечественная этнографическая традиция: община как основа

Российская и советская этнография накопила огромный материал о коллективных формах жизни, в первую очередь о русской крестьянской общине («мире»). Эти исследования особенно ценны для нас, поскольку они описывают общество, дожившее до начала XX века и хорошо задокументированное.

Выдающийся русский и советский этнограф Д.К. Зеленин в фундаментальном труде «Восточнославянская этнография» (1927, немецкое издание; русский перевод — 1991) подробно описывает хозяйственный уклад восточных славян [58]. Он показывает, что все ключевые виды деятельности — пахота, сев, жатва, строительство дома — осуществлялись сообща, «всем миром». Существовали специальные формы коллективной помощи: «помочи» (или «толока») — когда вся община собиралась для выполнения трудоемкой работы у одного из членов (рубка леса, строительство, вывоз навоза). Эта помощь была добровольной и безвозмездной в том смысле, что за нее не платили деньгами; хозяин устраивал угощение, и работа сопровождалась песнями и общением. Это классический пример праздника воссоединения, встроенного в трудовой цикл.

Другой крупнейший советский этнограф, С.А. Токарев, в книге «Религия в истории народов мира» (1964) показал, что коллективные ритуалы и праздники были стержнем общественной жизни всех народов на ранних стадиях развития [59]. Он описал, как у народов Сибири, Африки, Океании ритуальная жизнь была организована вокруг коллективных церемоний — инициаций, календарных праздников, поминальных обрядов, — в которых участвовала вся община. Индивидуальная религиозная практика (личная молитва, индивидуальное отшельничество) появляется значительно позже и, как правило, является производной от коллективного культа.

Особо следует отметить работы Ю.И. Семенова, советского историка и антрополога, специалиста по первобытному обществу. В книге «Происхождение брака и семьи» (1974) он на огромном материале показал, что для ранних человеческих обществ характерен «первобытный коммунизм» — система, при которой средства производства и продукты труда находятся в коллективной собственности и распределяются по уравнительным принципам [60]. Индивидуальное накопление не просто не практикуется — оно табуируется. Личное имущество минимально и, как правило, неотчуждаемо от личности (оружие, украшения, ритуальные предметы). Это не означает, что в таких обществах нет индивидуальности. Это означает, что индивидуальное действие в хозяйственной сфере подчинено коллективному и невозможно без санкции коллектива.

4.2.2. Малиновский и функциональный анализ коллективного действия

Бронислав Малиновский, один из основателей современной социальной антропологии, в своей классической работе «Аргонавты западной части Тихого океана» (1922) дал детальное описание экономической жизни тробрианцев — жителей островов у побережья Новой Гвинеи [61]. Его анализ кулы — церемониального обмена ожерельями и браслетами между островами — стал хрестоматийным.

Для нас в этой работе важен следующий момент: Малиновский показал, что даже такое, казалось бы, «индивидуальное» предприятие, как плавание на каноэ, у тробрианцев является коллективным делом. Постройка каноэ — коллективный труд; плавание — коллективное предприятие, требующее сложной координации и сопровождаемое ритуалами; сама кула — обмен — является не индивидуальной торговлей, а системой социальных обязательств, в которую вовлечены целые сообщества. Индивидуальная инициатива существует, но она вписана в коллективную рамку и без нее невозможна.

Малиновский также описал, как у тробрианцев организовано земледелие. Работа на огородах — коллективное занятие. Урожай распределяется не столько между теми, кто его вырастил, сколько по линиям родства и социальных обязательств. Человек, который попытался бы «заработать» на своем урожае в одиночку, нарушил бы фундаментальные нормы и подвергся бы остракизму.

4.2.3. Мид и культурная вариативность коллективного

Маргарет Мид в своих работах, особенно в книге «Взросление на Самоа» (1928), показала, как коллективная жизнь организована в полинезийском обществе [62]. Самоанская деревня — это тесное сообщество, где практически вся жизнь проходит на виду. Дети воспитываются не столько родителями, сколько всей общиной. Индивидуальное уединение практически невозможно и не поощряется. Мид описывает, как самоанские подростки, в отличие от американских, не переживают «кризис идентичности» и «бури и натиска» — именно потому, что их индивидуальность формируется внутри плотной коллективной среды и не противопоставляется ей.

Хотя работа Мид позже подвергалась критике за методологические недостатки, ее основной этнографический материал — описание коллективного уклада жизни — не оспаривается. Самоанское общество является еще одним примером того, как коллективное действие выступает нормой, а индивидуальное — исключением.

4.2.4. Тернбулл и драма индивидуализации

Колин Тернбулл в книге «Лесные люди» (1961) описал жизнь пигмеев мбути в лесах Итури (Конго) [63]. Это один из наиболее ярких примеров общества, живущего согласно естественной потребности «делать все вместе». Охота у мбути — коллективное предприятие с использованием сетей, в котором участвуют все члены группы, включая женщин и детей. Добыча делится поровну. Музыка и пение являются не развлечением, а постоянным фоном жизни; мбути поют, работая, охотясь, отдыхая. Тернбулл описывает, как лес для мбути является не просто средой обитания, а сакральным «родителем», с которым община находится в постоянных отношениях.

Однако в той же книге Тернбулл описал и фигуру, которая является исключением из коллективной нормы, — шамана. Шаман у мбути — это человек, который обладает особыми отношениями с лесом, способностью к трансу и целительству. Его функция индивидуальна по определению: никто не может «вместе» с ним войти в транс. Но эта индивидуальная функция существует не для него самого, а для общины. Шаман лечит, предсказывает, общается с духами — все это действия, которые нельзя сделать всем вместе.

Этот пример важен для нашей схемы: он показывает, что даже в самом коллективистском обществе есть «точки индивидуализации» — ситуации, где «вместе нельзя». Но эти точки всегда функциональны. Они обслуживают общину, а не личный интерес. Шаман, кузнец, знахарь, вождь — все это личности, добровольно берущие на себя то, что нельзя разделить. Их существование не отменяет норму коллективного действия, а подтверждает ее.

Этнографические данные, как отечественные, так и западные, единодушно свидетельствуют: во всех известных традиционных обществах коллективное действие является первичной нормой, а индивидуальное — функциональным исключением. Это соответствует нашей гуманитарной схеме: естественная потребность «все вместе» является универсальной, а культурная потребность «делать самому» формируется только в тех точках, где коллективное действие объективно невозможно.

3. Психология развития: социальная природа младенца

4.3.1. Предпочтение человеческого лица: эксперименты Фанца

В 1961 году американский психолог Роберт Фанц опубликовал результаты экспериментов, которые стали классикой психологии развития и произвели переворот в представлениях о способностях новорожденного [64]. До Фанца господствовало представление, что младенец появляется на свет как «чистая доска», неспособный различать сложные стимулы и не имеющий врожденных предпочтений. Эксперименты Фанца это опровергли.

Фанц сконструировал специальную камеру, в которой младенцы (в возрасте от 4 дней до 6 месяцев) лежали на спине и смотрели на пару изображений, предъявляемых над ними. Исследователь наблюдал за движением глаз ребенка и фиксировал, на какое изображение тот смотрит дольше. Сравнивались различные пары: геометрические фигуры, цветовые пятна, схематические изображения лиц и «скрэмблы» (те же элементы лица, но расположенные в случайном порядке).

Младенцы значимо дольше смотрели на схематическое изображение человеческого лица, чем на любые другие стимулы — геометрические фигуры, цветовые пятна, «скрэмблы». Они также предпочитали сложные изображения простым и трехмерные объекты плоским. Но лицо вызывало наибольшее внимание.

Результаты Фанца означают, что младенец не просто пассивно воспринимает мир. У него есть врожденный механизм, который выделяет человеческое лицо из всех возможных зрительных стимулов. Лицо — это первый и главный «предмет» в мире младенца. А лицо — это всегда лицо другого человека. Врожденное предпочтение лица означает врожденную направленность на социальное взаимодействие.

Работы Фанца были продолжены и уточнены другими исследователями. В частности, было показано, что новорожденные предпочитают лицо матери другим лицам уже через несколько часов после рождения. Они также предпочитают прямые взгляды отведенным и открытые глаза закрытым.

4.3.2. Ранняя имитация: эксперименты Мельцоффа и Мура

В 1977 году американские психологи Эндрю Мельцофф и Кейт Мур опубликовали статью, которая вызвала еще больший резонанс, чем работы Фанца [65]. Они показали, что новорожденные в возрасте от 12 до 21 дня (в более поздних исследованиях — уже в первые часы жизни) способны имитировать мимику взрослого.

Экспериментатор показывал младенцу три выражения лица: вытягивание губ трубочкой, открывание рта и высовывание языка. Каждое выражение демонстрировалось в течение 15 секунд, затем следовала пауза. Видеозапись эксперимента анализировалась независимыми экспертами, которые не знали, какое выражение демонстрировалось в данный момент.

Младенцы значимо чаще высовывали язык, когда взрослый высовывал язык; чаще открывали рот, когда взрослый открывал рот; чаще вытягивали губы, когда взрослый вытягивал губы. Это была не случайная гримаса, а специфическая реакция на конкретный стимул.

Имитация — это элементарная форма «вместе». Тот факт, что она проявляется в первые дни (и даже часы) жизни, означает, что она не может быть результатом обучения или подкрепления. Новорожденный не может «научиться» высовывать язык в ответ на высовывание языка взрослого — у него еще нет для этого когнитивных механизмов. Это врожденная связь между восприятием и действием, которая, как позже было установлено, обеспечивается системой зеркальных нейронов.