Личность. Том I. Прикладная философия

Этот переход от объективной социологии к субъективной философии личности и будет осуществлен в следующей главе. Мы переходим от тщетных поисков научной истины об обществе к построению гуманитарной схемы, в которой различие между индивидуальным и коллективным становится не препятствием, а движущей силой развития.

Глава 2. Научный метод и его граница

1. Определение научного метода

2.1. Что такое научный метод на самом деле

Традиционно научный метод понимается как способ постижения истины, как набор правил, следуя которым исследователь приходит к достоверному знанию. Учебники перечисляют стадии: наблюдение, гипотеза, эксперимент, анализ данных, вывод. Но это описание процедуры, а не определение ее сути.

Карл Поппер, например, видел критерий научности в фальсифицируемости: теория научна, если можно представить эксперимент, который ее опровергнет [21]. Томас Кун сместил фокус на парадигмы — общепризнанные образцы научной практики, которые в периоды «нормальной науки» не оспариваются [22].

Оба эти подхода, при всех их достоинствах, содержат изъян: они привязаны к понятию «истинности» или «прогресса» знания. Попперовская фальсификация говорит о том, что теория может быть ложной; куновские парадигмы говорят о смене одной истины другой. Но для различения науки и не-науки в области гуманитарного знания этого недостаточно. Мы можем иметь нефальсифицируемую теорию (как психоанализ, по мнению Поппера), но она работает для некоторых людей. Мы можем иметь смену парадигм, но в социологии, как показал Качанов, нет даже первой парадигмы [14].

Научный метод в определении гуманитарного метода — это способ определения меры объективности теории. А объективность теории — это не ее соответствие реальности (это всегда остается под вопросом), а число людей, которым в принципе доступны ее предмет и метод.

Отсюда критерий:

теория называется научной, если доказано, что ее предмет и метод в принципе доступны всем людям.

Разберем это определение подробно.

«Предмет и метод доступны». Это означает, что существует человек, обладающий нормальными когнитивными способностями и необходимым инструментарием, чтобы воспроизвести наблюдение предмета и применить метод. Для этого не требуется особого состояния сознания, уникального жизненного опыта, посвящения в закрытую традицию или веры в определенные догматы. Доступность — это принципиальная воспроизводимость опыта другими.

«В принципе доступны». Мы говорим «в принципе», потому что доступность может быть ограничена технически (не у всех есть адронный коллайдер), но не методологически. Если у человека появляется доступ к инструменту, он может провести опыт и получить тот же результат. Техническая недоступность не отменяет научности, в отличие от методологической недоступности.

«Всем людям». Это максимально сильное условие. Научная теория не может быть истинной для одного народа, одной культуры или одного социального класса и ложной для другого. Она универсальна по своей претензии.

Это определение отличается от попперовского и куновского. Поппер скажет: «Теория научна, если ее можно опровергнуть». Мы скажем: «Теория научна, если ее метод опровержения (или подтверждения) доступен каждому». Попперовский критерий фальсификации сам по себе не гарантирует, что опыт по фальсификации может провести кто угодно. В естественных науках это обычно так. В гуманитарных — нет. Человек, никогда не переживавший «коллективное возбуждение» по Дюркгейму, не может ни подтвердить, ни опровергнуть его существование, потому что предмет ему недоступен.

Главное преимущество этого определения в том, что оно позволяет провести границу между наукой и не-наукой без апелляции к спорному понятию «истина». Мы не спрашиваем: «Истинна ли физика?» или «Истинна ли социология?». Мы спрашиваем: «Может ли любой человек, приложив усилия, увидеть тот же предмет и применить тот же метод?»

Для физики ответ положительный. Любой человек с необходимым образованием может измерить ускорение свободного падения. Предмет (падающее тело) и метод (измерение времени и расстояния) доступны всем.

Для религиозного откровения ответ отрицательный. Предмет (Бог) и метод (молитва, откровение) не доступны всем, они требуют веры, того, что не является общедоступным инструментом познания.

Для социологии ответ — трагическая неопределенность. Предмет («общество», «социальный факт») и метод (наблюдение, опрос, анализ) кажутся доступными, но как только мы начинаем уточнять, что именно наблюдать, мы возвращаемся к войне парадигм из предыдущей главы.

Таким образом, наше определение дает не абстрактный, а операциональный критерий: если вы утверждаете, что ваша теория научна, докажите, что любой человек может увидеть ваш предмет и воспроизвести ваш метод. Если не может — ваша теория не научна. Это не значит, что она ложна или бесполезна. Это значит, что она относится к другой области человеческой деятельности — к философии, искусству, религии или тому, что мы назовем гуманитарным методом.

2. Как работает научный метод в естественных науках

2.2.1. Эксперимент как процедура устранения наблюдателя

Ключевая процедура, обеспечивающая доступность предмета в естественных науках, — это эксперимент. Эксперимент решает главную проблему, которая, как мы видели, погубила социологию: он выводит исследователя из объекта исследования. В эксперименте создаются искусственные, контролируемые условия, в которых личность ученого, его убеждения, культурный бэкграунд и эмоциональное состояние перестают влиять на результат.

Галилео Галилей, с которого принято отсчитывать историю современной науки, не просто наблюдал за падающими телами — он создал искусственную ситуацию (наклонную плоскость), в которой мог измерить время и расстояние, исключив случайные помехи [23]. Его личная вера в Коперника или его конфликт с церковью никак не влияли на расстояние, которое пройдет шар за определенное время. Предмет (движение шара) был отделен от наблюдателя.

2.2.2. Воспроизводимость: любой человек может повторить

Второй аспект доступности — воспроизводимость результата. Физический эксперимент устроен так, что любой человек, имеющий необходимое оборудование и следующей описанной процедуре, получит тот же самый результат. Именно этот принцип стал краеугольным камнем научной революции.

Метод измерения ускорения свободного падения (g) (маятник, баллистический гальванометр) и предмет (гравитационное поле Земли) доступны любому. Студент в Москве получит примерно 9.81 м/с², студент в Эквадоре — примерно 9.78 м/с². Разница в результатах не является опровержением теории; напротив, она объясняется другой теорией (вращением Земли и ее сплюснутостью), которую тоже можно проверить. Важно, что метод получения этих чисел один и тот же. Никто не скажет: «Я не верю в гравитацию, потому что я марксист» или «Ускорение свободного падения — это социальный конструкт, навязанный буржуазной наукой». Такие заявления были бы восприняты как абсурдные именно потому, что предмет и метод физики не зависят от идеологии.

В советской науке этот принцип был не просто признан, но и философски обоснован. Выдающийся физик и философ П.Л. Капица в статье «Эксперимент, теория, практика» настаивал на том, что эксперимент есть «единственный судья» научной истины [24]. Капица подчеркивал, что хорошо поставленный опыт может быть воспроизведен в любой лаборатории мира, и его результат не зависит от авторитета ученого. Если опыт не воспроизводится — это не наука.

2.2.3. Математизация: язык, доступный всем

Третий аспект — это математизация естествознания. Математика обеспечивает предельную доступность метода в том смысле, что ее правила универсальны и не требуют «интерпретации» в зависимости от культуры. Два плюс два равно четырем и в Москве, и в Нью-Дели, и в племени, не знающем письменности. Галилей выразил это в знаменитой метафоре: «Книга природы написана на языке математики».

Когда Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения (F = G * m1 * m2 / r²), он предложил метод, который может использовать любой, кто владеет алгеброй. Этот метод не требует от человека разделять определенные религиозные убеждения, принадлежать к определенной культуре или обладать уникальным жизненным опытом. Достаточно знать математику и иметь данные наблюдений. Именно эта универсальная доступность математического языка сделала физику «образцом» науки, на который более ста лет пытались равняться все остальные дисциплины, включая социологию (вспомним «социальную физику» Конта).

2.2.4. Граница доступности: прибор как условие

Единственное ограничение доступности в естественных науках — это техническая оснащенность. Чтобы увидеть электрон, нужен ускоритель. Чтобы секвенировать геном, нужен секвенатор. Но это техническое, а не методологическое ограничение. Если у вас есть доступ к прибору, вы можете провести опыт. Техническая недоступность не отменяет научности теории, потому что прибор — это материальный объект, а не состояние сознания.

Это различие между технической и методологической недоступностью будет критически важно для нашего дальнейшего анализа. Гуманитарные теории часто недоступны не потому, что у кого-то нет «прибора», а потому, что у кого-то нет определенного опыта или самоопределения, которые являются условием входа в теорию.

Естественные науки, и физика в первую очередь, являются научными в нашем строгом смысле потому, что они вывели исследователя из объекта, сделали процедуру познания воспроизводимой и выразили свои законы на универсальном языке математики. Результат физического эксперимента не зависит от личности экспериментатора. Именно это и делает физику наукой.

3. Почему гуманитарные науки не проходят этот барьер

2.3.1. Проблема включенности: наблюдатель внутри системы

Фундаментальное различие между науками о природе и науками о духе (культуре, обществе) было осознано еще в XIX веке. Вильгельм Дильтей в работе «Введение в науки о духе» (1883) провел знаменитое разграничение: «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы понимаем» [25]. В естественных науках исследователь имеет дело с внешними объектами, которые можно наблюдать, измерять и объяснять через причинно-следственные связи. В гуманитарных науках исследователь имеет дело с проявлениями человеческой жизни, которые он может понять только изнутри, через сопереживание и интерпретацию, потому что он сам является человеком.

Эта дильтеевская дихотомия объясняет, почему гуманитарные науки не проходят наш тест на научность. Исследователь не может выйти из объекта, потому что он и есть этот объект. Социолог, изучающий неравенство, сам находится в определенной классовой позиции. Психолог, изучающий мотивацию, сам имеет мотивы. Историк, описывающий прошлое, делает это из своего настоящего, со своими политическими и культурными предпосылками.

Российский философ и методолог М.М. Бахтин довел эту мысль до предела. В работе «К философии поступка» (написана в 1920-е, опубликована в 1986) он показал, что теоретический мир, конструируемый наукой, принципиально отличен от мира живого, единственного и неповторимого бытия-события, в котором находится каждый из нас [26]. Из мира теории можно абстрагироваться от конкретного наблюдателя. Но в мире жизни «мое единственное место» не может быть занято никем другим. Я не могу посмотреть на свою жизнь с позиции «объективного наблюдателя», потому что я и есть тот, кто ее проживает. Это и есть структурная граница: нельзя быть объективным относительно того, частью чего ты являешься.

2.3.2. Психология: советская дискуссия о предмете

Тот же самый барьер виден в истории психологии. Психология также пыталась стать «объективной» наукой, исключив субъекта из процесса познания. Наиболее яркое проявление этой тенденции — бихевиоризм, который объявил предметом психологии не сознание (которое недоступно внешнему наблюдению), а поведение (которое доступно). Однако этот подход, как показала дальнейшая история, оказался редукционистским и не смог объяснить высшие психические функции.

В советской психологии эта проблема решалась через введение категории деятельности. С.Л. Рубинштейн в фундаментальном труде «Основы общей психологии» (1940) сформулировал принцип единства сознания и деятельности [27]. Однако даже этот подход не устраняет главной трудности: психолог, изучающий мышление, сам мыслит; психолог, изучающий волю, проявляет волю в организации эксперимента. Инструмент и объект здесь одной природы.

Наиболее остро эту проблему выразил А.Н. Леонтьев в теории деятельности. Он различал «образ» (психическое отражение) и «процесс» (саму деятельность), но признавал, что исследователь имеет доступ только к внешней деятельности, а о внутреннем образе может судить лишь по его «объективациям» [28]. Но это означает, что предмет психологии (сознание, образ, переживание) как таковой никогда не становится доступным внешнему наблюдателю напрямую. Он всегда опосредован. Исследователь вынужден интерпретировать, а интерпретация — это уже не объективное измерение, а герменевтическая процедура, зависящая от личности и культуры интерпретатора.

2.3.3. «Понимание» против «объяснения»: методологическая дилемма

Таким образом, в гуманитарных науках возникает неустранимое раздвоение метода. Естественные науки работают по модели объяснения: подведение частного случая под общий закон. Гуманитарные науки стремятся к пониманию: постижению уникального смысла, который нельзя вывести из закона.

Социолог Макс Вебер, которого часто называют мостом между двумя традициями, пытался совместить эти подходы в концепции «понимающей социологии» [29]. Он предложил метод «идеальных типов» и настаивал, что социолог должен понять субъективный смысл действия, прежде чем объяснять его причины. Но это означает, что метод Вебера не доступен любому человеку. Чтобы понять смысл действия другого, исследователь должен обладать способностью к эмпатии, культурной компетентностью и определенной философской позицией. Один и тот же социальный факт (например, протестантская этика) будет «понят» по-разному человеком, выросшим в протестантской культуре, и человеком, никогда с ней не сталкивавшимся. Предмет (смысл действия) не отделим от метода (понимания), а метод зависит от личности понимающего.

Это и есть та структурная граница, которую мы ищем. Гуманитарное знание не может быть научным в нашем строгом смысле не потому, что оно «плохое» или «незрелое», а потому, что само условие научности — вынесение исследователя за скобки — здесь невыполнимо. Нельзя изучать общество, не будучи его членом. Нельзя изучать сознание, не обладая им. Нельзя изучать культуру, не будучи в нее погруженным. Как только мы пытаемся «очистить» гуманитарное знание от субъекта, мы теряем сам предмет.

Этот вывод не обесценивает гуманитарное знание. Он лишь указывает на то, что оно должно строиться на других основаниях — не на претензии на универсальную объективность, а на осознанной субъективности, которую мы развернем через гуманитарный метод.

4. Паритет индивидуального и коллективного как логический тупик

2.4.1. Аргумент «от индивидуального»

Рассмотрим первую позицию: общество состоит из индивидов, и только индивиды являются реальностью. Это позиция методологического индивидуализма, наиболее последовательно выраженная Максом Вебером. Вебер настаивал, что социология должна исходить из действий отдельных лиц, поскольку только индивиды могут быть носителями осмысленного действия [29]. Коллективы («государство», «нация», «класс») — это лишь понятийные конструкции, за которыми не стоит никакой самостоятельной реальности.

Эта позиция имеет мощную аргументацию и привлекательность. Она защищает свободу и достоинство личности от поглощения безличными структурами. Она соответствует непосредственному опыту: каждый из нас чувствует себя автором своих решений. Российский философ Н.А. Бердяев в работе «О рабстве и свободе человека» (1939) выразил эту позицию с предельной ясностью: «Личность есть целое, она не есть часть общества... Общество есть часть личности, ее социальная сторона» [30].

Однако эта позиция наталкивается на неопровержимый контраргумент: коллективные феномены невозможно свести к сумме индивидуальных действий. Язык, на котором мы спорим об индивидуальной свободе, не был изобретен никем из индивидов. Он существовал до нас и будет существовать после. Деньги, право, обычаи — все это существует объективно и принудительно по отношению к любому отдельному человеку. Как писал Дюркгейм, социальный факт узнается по той внешней силе принуждения, которую он оказывает на индивида [5]. Человек, пытающийся в одиночку «отменить» язык или деньги, будет просто исключен из общества. Значит, общество — не просто сумма индивидов.

2.4.2. Аргумент «от коллективного»

Рассмотрим противоположную позицию: общество первично, а индивид есть продукт социальных отношений. Это позиция социологического реализма (или холизма), наиболее последовательно выраженная Дюркгеймом и марксизмом. Согласно этой логике, индивидуальное сознание формируется через социализацию, через усвоение коллективных представлений. Человек становится личностью только в обществе.

Эта позиция также имеет мощную аргументацию. Советский психолог Л.С. Выготский экспериментально доказал, что высшие психические функции (произвольное внимание, логическая память, понятийное мышление) возникают у ребенка первоначально как формы коллективного поведения, как сотрудничество с другими людьми, и лишь затем становятся внутренними психическими функциями самого ребенка [31]. Всякая психическая функция, по Выготскому, появляется на сцене дважды: сначала в социальном, потом в психологическом плане. Это сильнейший аргумент в пользу первичности коллективного. Если даже наше мышление имеет социальное происхождение, то что остается от «индивидуальной свободы»?

Однако и эта позиция наталкивается на неопровержимый контраргумент: индивидуальная свобода и уникальность личности неустранимы. Никакая социализация не создает двух тождественных индивидов. Более того, именно индивиды, а не «общество» в целом, являются источником инноваций, открытий, произведений искусства и нравственных поступков. Как подчеркивал С.Л. Рубинштейн, внешние причины действуют через внутренние условия [27]. Общество предлагает, но индивид выбирает. И этот выбор не всегда можно предсказать из социальных условий.

2.4.3. Паритет как тупик: почему нельзя выбрать «правильную» сторону

Таким образом, мы имеем ситуацию логического пата. Ни одна из позиций не может одержать окончательную победу, не отрицая очевидных феноменов. Индивидуализм не может объяснить существование языка и права. Коллективизм не может объяснить существование гениев и диссидентов.

Российский социолог И.С. Кон в книге «Социология личности» (1967) проанализировал этот паритет и пришел к выводу, что спор между индивидуализмом и коллективизмом в социологии напоминает спор о курице и яйце [12]. Бессмысленно спрашивать, что первично: личность или общество. Они возникают одновременно в процессе социального взаимодействия. Но это диалектическое «решение» не снимает практической дилеммы.

Более того, этот паритет — не просто академическая дискуссия. Ответ зависит от того, кто спрашивает. Человек, находящийся в позиции угнетения, будет склонен подчеркивать первичность индивидуальной свободы против коллективного давления. Человек, находящийся в позиции одиночества и атомизации, будет склонен подчеркивать ценность коллективной солидарности. Обе позиции экзистенциально обоснованы, но ни одна не может претендовать на статус научной истины, доступной каждому.

Это и есть доказательство того, что проблема не может быть решена научно. Она требует иного подхода, при котором мы не спрашиваем «что важнее?», а задаемся вопросом: «как возможно, что одно и то же явление (социальная жизнь) с равной убедительностью описывается двумя противоположными способами?»

2.5.1. Либерализм vs. Коммунитаризм

Первый пример паритета — это великий спор между либерализмом и коммунитаризмом, который восходит к противостоянию двух моделей общества в XIX веке и не утихает до сих пор.

Аргумент либерализма — индивидуальное первично. Согласно этой позиции, освобождение индивида от оков традиции, сословных ограничений и государственного контроля является двигателем прогресса. Классическую формулировку дал Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776): человек, преследуя свой частный интерес, «невидимой рукой» направляется к общей пользе [32]. Свобода индивидуальной инициативы порождает конкуренцию, конкуренция — инновации, инновации — рост благосостояния.

Этот аргумент имеет серьезное эмпирическое подтверждение. Сравнительная история показывает, что общества, предоставившие больше свободы индивиду (Западная Европа Нового времени), достигли беспрецедентного экономического и технологического роста. Советский философ и диссидент А.Д. Сахаров в работе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968) утверждал, что интеллектуальная свобода является необходимым условием научно-технического прогресса и выживания человечества [33]. Индивидуальная мысль, не скованная догмой, — источник нового.

Контраргумент коммунитаризма. Однако этот же индивидуализм, освобождая личность, разрушает социальные связи, которые составляют ткань человеческой жизни. Фердинанд Тённис, как мы уже упоминали, описал переход от Gemeinschaft (общины) к Gesellschaft (обществу) как процесс разрушения органических уз и замены их механическими, контрактными отношениями [1]. Человек становится одиноким атомом в рыночной стихии.

Эту критику продолжил американский социолог Роберт Патнэм в книге «Чтобы демократия сработала» (1993) и особенно в статье «Боулинг в одиночку» (1995) [34]. На огромном эмпирическом материале он показал, что в США с 1960-х годов происходит неуклонное падение «социального капитала»: люди реже ходят в гости, меньше участвуют в клубах и ассоциациях, меньше доверяют друг другу. Индивидуализм, доведенный до предела, разрушает саму способность к коллективному действию, без которого демократия не работает.

Итак, одна и та же реальность (развитие капитализма и индивидуализма) описывается двумя противоположными способами. Для либерала это прогресс, для коммунитариста — упадок.

Обе позиции имеют реальные предметы и методы, доступные многим, но не всем.

Либерал «видит» рост ВВП и научные открытия; коммунитарист «видит» распад семей и рост одиночества. Оба правы в рамках своих предметов.

2.5.2. Консерватизм vs. Анархизм

Второй пример паритета — это спор о природе социального порядка и роли власти.

Аргумент консерватизма — коллективное первично. Общество есть органическое целое, которое нуждается в иерархии, традиции и авторитете для поддержания порядка. Без этого наступает хаос и «война всех против всех» (Гоббс). Порядок — это первичная ценность, без которой невозможно никакое индивидуальное процветание. Эмиль Дюркгейм в «Самоубийстве» (1897) показал, что разрушение социальных норм (аномия) ведет к росту числа самоубийств [35]. Общество, лишенное прочных коллективных представлений, буквально убивает своих членов.

Советский и российский философ А.А. Зиновьев в книге «Зияющие высоты» (1976), написанной как сатира на советское общество, показал, что даже в самом репрессивном обществе люди вырабатывают сложные формы социальной адаптации, которые обеспечивают стабильность и предсказуемость [36]. Порядок, даже несправедливый, предпочтительнее хаоса.

Контраргумент анархизма — индивидуальное первично. Однако тот же самый порядок, обеспечиваемый коллективом, подавляет свободу личности и порождает специфические конфликты — не конфликты атомов в хаосе, а конфликты контроля, борьбу за власть, отчуждение. Михаил Бакунин в работе «Государственность и анархия» (1873) утверждал, что любое государство, даже самое демократическое, есть аппарат подавления, который неизбежно превращается в машину для защиты привилегий правящего меньшинства [37]. Порядок — это всегда порядок, выгодный кому-то, и навязанный кому-то другому.

Петр Кропоткин в книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902), напротив, доказывал, что подлинный социальный порядок возникает не из принуждения сверху, а из добровольной взаимопомощи снизу [38]. Эволюция благоприятствует не самым агрессивным, а самым кооперативным видам. Коллектив не обязательно репрессивен; он может быть основан на свободной солидарности.