Частота твоего пульса

Кофемашина громко щёлкнула, выключившись. Я налила обжигающе-чёрный напиток в чистую кружку, привычно обожгла язык на первом же нетерпеливом глотке, поморщилась, поставила кружку чуть дальше от клавиатуры и вернулась к изучению экрана.

Это был мой ритуал. Теперь всё было на своих местах. Я была готова.

Адам и Калеб появились в лаборатории около девяти. Адам — невысокий, с рыжеватой, вечно двухдневной щетиной и в очках в тонкой оправе, которые он всегда носил чуть съехавшими на нос — молча бросил свой потертый рюкзак на стул у входа и, не тратя времени на приветствия, сразу потянулся к кофемашине. Утром у него сначала шёл кофе, влитый прямо в вену, а потом уже люди и разговоры. Это было известно всем нам и принималось как нерушимая данность.

Калеб появился следом за ним — значительно выше, тише, с той особой, выверенной аккуратностью в каждом движении, которая бывает только у людей, привыкших годами работать с мельчайшими деталями под микроскопом. Он подошёл к общему столу у входа и без лишних слов поставил на него бумажный пакет с круассанами. Густой, маслянистый запах свежей выпечки мгновенно вытеснил технические ароматы канифоли и спирта, которыми обычно пахло в лабе по утрам. Я молча подошла, отломила кусок хрустящего теста и съела его, не отрывая напряжённого взгляда от экрана монитора.

— Сегодня куратор? — хрипловато спросил Адам, наливая себе вторую порцию эспрессо.

— В десять, — ответила я показательно ровным, ничего не выражающим тоном. Хотя внутри я ощущала себя далеко не так ровно. И отчаянно злилась на себя, потому что не понимала, почему так дёргаюсь из-за одной только мысли о времени.

Он кивнул с тем специфическим видом, который у него бывает, когда он внимательно что-то оценивает в уме, но пока не готов озвучить свой вывод вслух. Потом привычным жестом поправил съехавшие очки и сел за свой стол. Калеб уже погрузился в работу — методично, без единого лишнего движения, паяльник зажат в руке как скальпель, взгляд сфокусирован на сложной схеме.

***

В пять минут одиннадцатого магнитный замок на входной двери громко щёлкнул.

Я в этот самый момент стояла у дальнего стеллажа с прототипами — спиной к входу, раздражённо перебирая мелкие коннекторы в пластиковом лотке на нижней полке, пытаясь найти нужный мне калибр. На мне был белоснежный лабораторный халат, накинутый поверх обычных джинсов и мягкого серого джемпера. Рукава халата были мне чуть длинноваты, я закатала их ещё утром, чтобы не мешали, но левый рукав снова предательски съехал вниз, и я машинально, чуть дёргано поправила его, продолжая рыться в гремящем лотке. Волосы я собрала с утра в небрежный пучок, закрепив его простым карандашом — тем самым, которым потом пять раз пыталась что-то записать на стикерах и каждый раз с удивлением вспоминала, что он торчит в моих волосах.

Я не оборачивалась. Слышала, как с тихим шипением доводчика открылась дверь, слышала шаги по бетону — уверенные, ровные, негромкие.

— Привет, маленькая фея.

Это было сказано очень тихо, адресовано конкретно мне, абсолютно без расчёта на публику в лице моих коллег. Просто потому, что он вошёл, сразу увидел меня у стеллажа и точно понял, к кому нужно идти.

Я глубоко вдохнула запах пыли с полок и обернулась.

Лиам стоял в дверях переговорной зоны — высокий, занимающий дверной проём не потому, что был неестественно широким, а потому, что стоял ровно, прямо, без суеты, как человек, который давно перестал стесняться своего роста и думать о том, сколько пространства он занимает в комнате. Его тёмно-каштановые волосы были чуть взлохмачены — не уложены намеренно небрежно в салоне, а просто так выглядели волосы человека, который провёл последние полчаса в машине, пробиваясь через утренние пробки с приоткрытым окном. На нём была тёмно-синяя рубашка, рукава небрежно закатаны до середины крепких предплечий, что сразу, без слов говорило: он пришёл сюда именно работать с железом, а не просиживать штаны на формальной встрече. На левом запястье тускло блестели дорогие часы с тёмным циферблатом на тонком кожаном ремешке. От него слабо, но очень отчётливо пахло чем-то сложным: древесным аккордом с холодным, почти металлическим подтоном — это был парфюм, который запоминался навсегда не потому, что бил в нос резким шлейфом, а потому, что был абсолютно правильным и естественным для него. Я машинально отметила всё это про себя, и тут же отметила то, что я это отметила, обругав себя за то, что фиксирую совершенно лишнюю для работы информацию.

Он смотрел на меня и улыбался — не широко, без всякой демонстративности. Лишь один уголок его рта был чуть тронут улыбкой, а в глазах появился легкий прищур, в котором явно читалось искреннее удовольствие от абсурдности нашей ситуации. Его взгляд был игривым и выжидающим одновременно, как у человека, который сказал провокационную вещь намеренно и теперь с академическим интересом наблюдает за реакцией подопытного.

Мой первый, обжигающий внутренний импульс был до боли привычным: выпрямиться, скрестить руки на груди и ледяным тоном снова, по третьему уже, кажется, кругу, объяснить ему, что меня зовут Сейди. И стоять так, дожидаясь, пока это наконец не дойдёт до его мозга. Но прямо рядом, буквально в трёх метрах, сидел Адам, который резко перестал двигать мышкой по коврику и превратился в слух, а Калеб медленно поднял голову от своей схемы и смотрел на вошедшего совершенно нейтральным, немигающим взглядом. Я за секунду решила, что устраивать сцены прямо сейчас — это не самый полезный и профессиональный старт для нашего сотрудничества. Потом. Я выскажу ему это отдельно. Наедине. Без аудитории.

Я сделала мысленный выдох и отпустила это. Пока что.

— Лиам, — сказала я ровно, выразительно взглянув на свои часы на запястье. — Вы опоздали на пять минут.

— Знаю. — Он уверенно шагнул вглубь лаборатории, и вместе с ним в тёплое помещение вошёл уличный холод и тот самый запах — дорогой древесины и металла, — который на секунду накрыл и перебил нашу привычную лабораторную смесь кофе, флюса и озона. — Глухие пробки на мосту. Извините.

Он не засуетился, не начал виновато оправдываться или сыпать ненужными подробностями маршрута. Просто принял факт как данность и двинулся дальше, знакомясь с командой. Сначала подошёл к Адаму и протянул руку:

— Лиам Харт.

Адам крепко пожал протянутую ладонь, изучающе, цепко глянул на него поверх своих съехавших очков — быстро, по-своему сканируя человека.

— Адам. — Короткая пауза. — Аппаратная часть и интеграция.

Потом Лиам плавно подошёл к Калебу, который к тому моменту уже отложил дымящийся паяльник на подставку и обернулся вместе со стулом.

— Калеб, — сказал Калеб первым, своим тихим голосом опередив Лиама на полсекунды, и пожал руку коротко, по-деловому, без лишних эмоций. — Корпус, механика и эргономика.

Лиам вежливо кивнул, а затем задержал внимательный взгляд на рабочем стенде у Калеба. Секунды на две его глаза сфокусировались на разложенных пластиковых деталях, на сложной схеме, небрежно прикреплённой куском малярного скотча к боковой стенке полки.

— Новый тип внутреннего крепления? — спросил он, кивнув подбородком на схему.

— Модификация второй версии, — ответил Калеб после короткой, звенящей паузы — той самой паузы, за которую его мозг успевал проанализировать собеседника и решить, стоит ли разговор потраченного времени. — Пытаемся решить проблему с термическим зазором при нагреве платы.

— Видел очень похожую проблему в одном биотех-проекте три года назад. Там помог переход на композитную полимерную вставку между корпусом и основной платой. Гасит расширение.

Калеб не ответил сразу. Он медленно перевёл взгляд с Лиама на свою схему, снова на Лиама. И по тому, как чуть изменилась линия его плеч, как он это сделал, мне было предельно понятно: ответ куратора попал точно в десятку. Экзамен Калеба был пройден.

Потом Лиам медленно повернулся ко мне. Всё это время я стояла у стеллажа и молча наблюдала за его взаимодействием с моей командой. Не удивлённо. Просто оценивающе смотрела. Хотя, если честно, могла бы и не смотреть, а уткнуться в монитор. Теперь он смотрел прямо на меня. Выжидающе и спокойно.

— Начнём с обзора текущего статуса проекта по плану, — мой голос звучит ровно, по-деловому. Это хорошо. Я справляюсь.

— Сначала я хочу посмотреть на оборудование вживую, если можно.

Он уже смотрел мимо меня, на наш главный стенд. Не на мои заботливо разложенные графики, а на прототипы в разных стадиях сборки с торчащими проводами, на измерительные приборы, на стенд для стресс-тестирования печатной схемы. Он смотрел так, как смотрит человек, который привык понимать сложные вещи через руки, через физический контакт, а не через красивые корпоративные слайды.

— Слайды часто прячут за собой реальность и сглаживают углы, — добавил он, даже не оборачиваясь ко мне.

Я, признаться, не ожидала этого. Инвесторы и их представители обычно хотят именно слайды, красивые графики роста и сухие цифры бюджетов — это их родной язык, их зона комфорта и точка опоры в разговоре о любом проекте. В железо лезут редко. Я секунду молча смотрела на его широкую спину, обтянутую рубашкой, потом подошла и взяла с полки готовый прототип нашей третьей версии.

— Пожалуйста.

Я протянула гладкий пластиковый корпус Лиаму. Он взял его удивительно аккуратно — двумя пальцами за самые края, именно так, как берут что-то хрупкое, где важна не только внешняя целостность, но и то, чтобы статикой не нарушить сложную электронику внутри. В момент передачи его пальцы мимоходом, вскользь коснулись моих — коротко, меньше доли секунды — но я мгновенно отдёрнула руку, почувствовав резкое, почти электрическое щекотание в кончиках пальцев, которое прошло почти сразу, оставив после себя странное фантомное тепло. По задней стороне шеи, с какой-то совершенно дурацкой стати, предательски пополз жар.

Он этого, кажется, совершенно не заметил: Лиам уже полностью сосредоточился на датчике, медленно поворачивал его в сильных руках, изучая качество сборки и стыки. Из приоткрытой фрамуги снова потянуло холодным утренним воздухом прямо мне в спину, и я машинально чуть подалась вперёд, уходя от сквозняка под мягкое тепло лабораторных ламп.

Адам за своим столом в углу старательно делал вид, что поглощен чтением чего-то важного на экране. Его мышка не двигалась уже минуты три.

— Толщина устройства? — спросил Лиам, не поднимая взгляда от прототипа.

— Четыре с половиной миллиметра. Это вместе с корпусом.

— Энергопотребление под нагрузкой?

— В активном режиме считывания — двенадцать миллиампер. В режиме глубокого ожидания — меньше одного.

— Заявленная автономность?

— Семьдесят два часа при смешанном цикле использования.

Он кивнул — медленно, удовлетворенно, как кивают инженеры, когда названные цифры идеально ложатся в нужную, правильную картину мира. Потом он наконец поднял взгляд от датчика на меня, и вблизи, при ярком лабораторном свете, его глаза оказались гораздо темнее, чем выглядели тогда, в полумраке на конференции — карие, глубокие, почти до черноты. С теми самыми мелкими, привлекательными морщинками у уголков, которые появляются от привычки часто щуриться над мелкими деталями, данными на мониторе или от яркого солнца.

— Вы знаете его спецификации наизусть, — сказал он, чуть склонив голову.

— Я его сделала. Было бы странно не знать.

— Нет, я имею в виду другое. Вы отвечаете мне мгновенно, без паузы на раздумья. Без типичного «дайте я посмотрю в документацию и вернусь к вам». В нашей среде это большая редкость.

— Потому что мне не нужно смотреть в бумажную документацию. Все эти цифры — это результат сотен часов монотонных тестов и переделок. Они просто вшиты у меня на подкорке.

— Это хорошо, — сказал он просто. Никаких лишних словесных украшений, фальшивых восторгов или инвесторского снисхождения — он просто констатировал факт, который оценил.

Калеб за своим столом всё ещё не двигал паяльником. Он просто держал его в руке на весу и смотрел невидящим взглядом в схему, внимательно слушая наш пинг-понг.

— Что вас интересует в первую очередь для старта? — спросила я. — Наш алгоритм обработки, аппаратная часть корпуса или план выхода на потребительский рынок?

— Алгоритм, однозначно. Всё остальное вытекает из него. Без рабочего математического ядра ваше железо — это просто красивый кусок пластика, меди и кремния.

Я почувствовала глубокое, искреннее профессиональное удовлетворение — не от самого слова, а от той кристальной точности, с которой он понял структуру и приоритеты нашего стартапа. Не потому, что так было красиво написано в инвестиционной заявке, а потому, что он действительно видел самую суть.

— Тогда садитесь, — сказала я, чувствуя себя уже гораздо увереннее, и пошла к своему рабочему столу с мониторами. — Я покажу вам, как работает наш адаптивный фильтр шумов на реальных, грязных физиологических данных.

Следующие полтора часа прошли в интенсивном рабочем ритме: я объясняла, он слушал и спрашивал.

Он никогда не перебивал меня на полуслове — терпеливо ждал логической паузы, параллельно дописывая что-то в свой блокнот мелким, ровным почерком. Его вопросы были исключительно конкретными, бьющими в суть, и иногда очень неожиданными: он спрашивал не о том, что лежало на поверхности презентации, а о том, что скрывалось в тени за ней — о наших базовых допущениях, о поведении системы в экстремальных граничных случаях, о том, почему мы выбрали именно этот сложный математический подход, а не более дешевый аналог.

В какой-то момент он попросил остановить прокрутку на одном специфическом графике аномалий и молча смотрел на него минуты полторы. Я ждала, не мешая ему думать. В повисшей тишине было слышно только, как монотонно гудит кондиционер под потолком, да как за окном во внутреннем дворе кто-то проехал на велосипеде по мокрой асфальтовой дорожке, разбрызгивая лужи.

Чтобы рассмотреть мелкий шрифт на осях координат, Лиам плавно обогнул мой стул и встал почти вплотную за моим правым плечом. Слишком близко для строгого делового протокола. Я мгновенно, всем телом ощутила плотное тепло, исходящее от него, и этот уже знакомый кедрово-металлический шлейф, который начисто перекрыл запах моего кофе. Моя спина инстинктивно напряглась в струну. Я изо всех сил гипнотизировала взглядом красную ломаную линию на мониторе, но краем глаза видела лишь чёткое отражение его силуэта в тёмном глянцевом пластике рамки экрана.

— Вот здесь, на сороковой минуте стресс-теста, — наконец сказал Лиам.

Не меняя позы, он слегка протянул руку вперед, указывая длинным пальцем прямо на пик графика на экране. Его рука скользнула совсем рядом с моей рукой, лежащей на мышке. И в этот самый момент правый рукав моего слишком большого лабораторного халата, который я в очередной раз забыла нормально подвернуть, предательски сполз вниз, закрыв мою кисть почти до самых кончиков пальцев.

Я тихо, раздражённо фыркнула сквозь зубы и попыталась резко дёрнуть плечом, чтобы стряхнуть непослушную белую ткань, не отрывая руки от мышки. Вышло неуклюже.

Лиам замер. Он медленно скосил глаза на мою утонувшую в хлопке руку, затем перевёл взгляд на моё нахмуренное лицо. Уголок его губ едва заметно, провокационно дрогнул. Он чуть склонил голову, оказавшись так близко, что его голос прозвучал почти у самого моего виска.

— Воюете с рукавами так же отчаянно, как с сюжетными дырами в фэнтези, маленькая фея? — произнёс он.

Это было сказано так тихо и низко, что за ровным гулом наших серверов фраза растворилась в воздухе, оставшись абсолютно неразличимой для Адама и Калеба.

Моё дыхание на секунду споткнулось. Я резко повернула голову к нему, собираясь выдать какую-нибудь хлёсткую, сугубо профессиональную отповедь о субординации, но слова просто застряли в горле. Он смотрел не на экран. Он смотрел прямо на меня. В его тёмных, почти чёрных в полумраке угла глазах плясали те самые лукавые, дразнящие искры, а дистанция между нами была такой катастрофически маленькой, что я могла разглядеть каждую золотистую крапинку в его радужке.

Я судорожно сглотнула и отвернулась обратно к монитору с такой скоростью, что чуть не потянула мышцу на шее, лихорадочно кликая мышкой по следующему файлу.

И вот это было «ещё одно», совершенно не относящееся к работе: он назвал меня «маленькой феей» уже во второй раз за это короткое утро. Тихо, интимно, как что-то глубоко личное, понятное только нам двоим, не предназначенное для аудитории лаборатории. И оба раза у меня почему-то предательски, до покалывания становилось горячо в кончиках ушей и на задней стороне шеи, хотя мощный кондиционер прямо над моей головой дул ровно и откровенно холодно, а правый рукав халата снова съехал на запястье.

Я изо всех сил делала вид, что меня это страшно раздражает и возмущает. И это было не вполне правдой, но почти.

— У вас есть дурацкое прозвище для абсолютно всех коллег и стартаперов? — спросила я небрежным тоном, когда мы делали короткую паузу, чтобы перевести дух.

Он сидел, слегка прислонившись бедром к краю рабочего стола у окна — дурная привычка, я обязательно позже скажу ему об этом. Столы здесь стоят для работы с чувствительным оборудованием, а не для сидения. Я стояла напротив, у осциллографа, защитно скрестив руки на груди. В приоткрытое окно тянуло свежим холодным воздухом, и этот сквозняк нёс прямо на меня его запах — древесный, с металлом — который теперь намертво смешался с запахом свежего кофе и тем специфическим тёплым электрическим духом нагретых плат, который всегда стоит в нашей лаборатории ближе к обеду.

Я старалась не смотреть на него неотрывно, как завороженная, но всё равно бросала быстрые взгляды время от времени. Большую часть времени он был глубоко сосредоточен. На графиках монитора. На собранном стенде. На мигающих приборах.

Теперь же он перевел взгляд от окна и посмотрел прямо на меня.

— Нет, — сказал он, и в уголках его карих глаз снова собрались те самые лукавые морщинки. — Только для тех избранных, кого я случайно встречаю в образе крылатой феи и кто готов с пеной у рта спорить со мной о финале фэнтези-книги целых пять минут.

— Это было не пять минут.

— Не пять, — легко согласился он, чуть склонив голову. — Семь. Точно.

Я посмотрела на него. Он опустил взгляд в свой блокнот, медленно и ритмично вертя ручку между длинными пальцами. Я сделала незаметный вдох-выдох.

— Вы что, считаете минуты в случайных разговорах с незнакомцами? — спросила я. Вероятно, в этот самый момент я сильно хмурилась или удивленно подняла одну бровь (если я вообще физически так умею делать), потому что я явно ощущала, что на моем лице происходит какая-то неконтролируемая мимическая активность.

— Не в случайных, — сказал он низким голосом и не поднял взгляда от своих записей.

И слава богу, что не поднял, потому что по задней стороне шеи и щекам у меня опять пополз предательский, выдающий меня с головой жар.

Мне категорически не нравилось происходящее. Что это за неадекватные реакции тела? Почему я так глупо себя веду? Как пунцовеющая, стесняющаяся школьница на первом свидании. Дыхание сбивается, ладони потеют. Да, он определенно красив. Да, он абсолютно, на сто процентов в моем вкусе. И да, рядом со мной в закрытом пространстве давно не было новых, интересных парней. Но это абсолютно не повод терять лицо, Сейди. АБСОЛЮТНО, НЕ ПОВОД. Соберись.

Я сделала шумный выдох.

Наша пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем следовало бы по всем правилам делового общения. Я почувствовала легкое, нервное покалывание в районе ключиц — то самое неприятное чувство, которое появляется, когда совершенно не понимаешь, в какую плоскость сворачивает разговор. И тут же, словно почувствовав это напряжение, Адам за своим столом очень громко, раскатисто кашлянул с той показной, гипертрофированной деловитостью, которая означала только одно: «Я всё ещё здесь, я всё прекрасно слышу, завязывайте с этим и продолжайте работать».

Я резко повернулась к экрану, кликнув мышкой.

— Следующий блок — сырые тестовые данные по уровню кортизола при кардионагрузке. Смотрите на красную кривую.

***

Адам встретил появление Лиама в нашей экосистеме совершенно иначе, чем я ожидала.

Я была уверена, что будет долгое, осторожное приглядывание исподлобья — то самое медленное, недоверчивое сканирование, которое у интроверта Адама обычно занимало несколько недель, прежде чем он начинал здороваться первым. Но Лиам принёс с собой в лабораторию главное оружие: умение говорить на правильном языке. Не на пустом корпоративном сленге про «синергию» и «KPI», не на высокомерном инвесторском жаргоне, а на чистом, сухом языке инженеров — людей, которые своими руками понимают, как устроены вещи изнутри.

Он не строил из себя важного босса, не смотрел на нашу кустарную лабораторию сверху вниз, брезгливо морщась. Он не делал тех маленьких, раздражающих оценочных жестов (взгляд на часы, смахивание пылинки), по которым сразу, с первой секунды видно — человек здесь абсолютно чужой, случайный, и сам прекрасно об этом знает. Он просто был рядом, органично вписавшись в рабочее пространство, задавал вопросы по делу и не мешал процессу.

На второй день работы Адам, к моему огромному удивлению, сам подошёл к нему с чертежом и спросил его мнение о том, как лучше распределить механическую нагрузку на тонкий пластиковый корпус при массовом литьевом производстве. Это был узкий технический вопрос без одного очевидного ответа — из тех хитрых вопросов-ловушек, которые инженеры задают чужакам, просто чтобы посмотреть, как человек думает, и какова его базовая инженерная интуиция.

Лиам думал ровно три секунды — буквально три, я считала про себя, наблюдая за ними — глядя расфокусированным взглядом в пространство прямо над рыжим Адамовым плечом. А потом сказал что-то про векторы распределения веса и смещение точек внутреннего крепления к краям платы. Это прозвучало одновременно технически безупречно и абсолютно применимо на практике.

Адам молча кивнул. Не из формальной вежливости, чтобы отвязаться — а с тем коротким, сухим, рубящим кивком подбородка, который в его скупом словаре означал высшую форму похвалы: «Принято к сведению. Идея рабочая».

Вечером того же дня, стоя у кофемашины, когда наша лаборатория уже почти полностью опустела, погас верхний свет, и только синие индикаторы серверов умиротворяюще мигали в полутьме, Адам сказал:

— А он нормальный. Мужик что надо. — Он наливал себе вечерний кофе, густой пар от чашки на секунду окутал стёкла его очков белой пеленой. — Я, честно говоря, думал, пришлют типичного напомаженного инвестора в пиджаке, который ни черта не смыслит в схемах и будет учить нас жить и экономить скрепки. Но у него мозг реально заточен под железо.

— Он учился на инженера в MIT, — сказала я, бездумно помешивая ложечкой свою пустую кружку, просто чтобы занять руки.

— Ну, это всё объясняет. — Адам поставил чашку на столешницу, стянул очки, протёр их краем футболки и посмотрел на меня своим фирменным прищуром, который у него всегда означал появление дополнительного, личного вопроса. — Слушай, а ты вообще давно его знаешь?

— С сентябрьской конференции. Мы там пересеклись.

— Просто с конференции? — переспросил он с тем особым, тягучим интонационным ударением на первое слово, которое в секунду превращает нейтральный рабочий вопрос в совершенно не нейтральный.

Я подняла глаза и посмотрела на него максимально ровным, ничего не выражающим взглядом.

— Просто. С конференции. Адам.

Адам хмыкнул, надел очки обратно и кивнул с самодовольным видом человека, который формально принял ответ к сведению, но при этом аккуратно и железобетонно остался при своём собственном, куда более интересном мнении.

***

Калеб же наблюдал за Лиамом первые три его рабочих дня в абсолютном молчании — с той особой, пугающей тщательностью, с которой он вообще по жизни наблюдал за всем новым и неизвестным: ни единого слова, ни одного лишнего движения в его сторону. Он просто смотрел из своего угла и делал сложные многоуровневые выводы в одностороннем порядке. На четвёртый день Калеб молча встал, подошёл к столу куратора, положил перед Лиамом развёрнутую схему самого проблемного узла нашего датчика и сказал коротко, как отрезал: «Вот здесь у нас нерешаемый вопрос с перегревом».

Это был белый флаг и высший знак доверия в переводе с калебовского на человеческий. Калеб задавал вопросы только тем редким людям, чьё интеллектуальное мнение считал по-настоящему стоящим. Не из вежливости. Исключительно из холодного расчёта получить пользу.

В общем, моя закрытая команда суровых гиков с новым человеком справилась гораздо быстрее и лучше, чем я сама.

Может быть, всё дело было в том, что им-то как раз не нужно было справляться ни с образом «маленькой феи», ни со всем тем раздражающим, будоражащим подтекстом, что стоял за этим прозвищем и проникал мне под кожу.