Частота твоего пульса

— Сейди… — его голос прозвучал низко, бархатно, едва вибрируя в тишине. Я физически ощутила, как его дыхание коснулось моей щеки, заставив кожу покрыться мурашками. — Твои семь процентов… ты уверена, что это погрешность, а не нечто большее? — крылья за его спиной сделали ленивый взмах, и меня окатило волной воздуха.

Он наклонился ещё ближе, и я замерла, боясь вдохнуть. В его голосе не было иронии, только странная, почти пугающая интимность. Он произносил слова так медленно, что каждое из них отдавалось у меня где-то внизу живота, заставляя пульс сбиваться с ритма. Я чувствовала, как его присутствие обволакивает меня, лишая способности мыслить рационально, оставляя лишь обострённое, почти болезненное желание сократить это последнее, крошечное расстояние…

Я проснулась в то утро в поту. И в абсолютном ошеломлении на собственный мозг. Да, я вспоминала конференцию часто. Да, я переживала. Да, Лиам внешне был в моём вкусе. Внешне. Но выдавать такое…

Я проигнорировала вопрос Ханны. Скорее всего, она сочтёт это волнением и нежеланием будоражить тему проекта. А я умолчу о таком предательстве собственного подсознания, и уберегу себя от ещё большей красноты и стыда.

— Ладно, — сказала она в итоге, оставляя эту тему. Но её «ладно» прозвучало с тем тоном, который означал: «я знаю тебя и вижу насквозь».

Она пила кофе, очень невинно, с тем выражением лица человека, который в жизни никого ни в чём не обвинял, но при этом знает какую-то очень забавную тайну.

Я съела оставшийся кусок пирога, чувствуя, как сладость оседает на языке, притупляя тревогу.

— Мне нужно закрыть семь процентов, — сказала я, сжимая вилку в пальцах. — Адаптивная калибровка. У нас предварительные результаты дают три.

— Звучит хорошо.

— Да. Хорошо.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — сказала Ханна, мягко накрыв мою ладонь своей. Её кожа была прохладной и сухой.

— Я не беспокоюсь.

— Конечно. — Она поставила кружку на стол с тихим, финальным стуком.

Мы досидели до закрытия кофейни. Ханна рассказывала про сложный проект — корпоративный сайт с требованиями, которые противоречили друг другу на уровне технического задания, — а я слушала, кивала и иногда задавала уточняющие вопросы. И это было хорошо: конкретные чужие проблемы всегда немного вытесняли абстрактные, размытые свои. Мы вышли на улицу, когда фонари уже горели ровным жёлтым светом, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, окончательно протрезвляя.

Дома я открыла ноутбук и просмотрела полевые данные ещё раз. Семь процентов при нагрузке. Три — в следующей итерации. Мы это закроем. Я это знала. Свет от экрана отражался в моих очках, а за окном шелестел ночной дождь, барабаня по подоконнику.

Я закрыла ноутбук и взяла книгу. Она была тёплой на ощупь, пахла старой бумагой и приключениями.

«Некоторые вещи меняются тихо», — сказал Каэлин.

Иногда я думаю, что он говорил не о королевствах. Я долго смотрела на эту строчку, пока слова не начали двоиться в глазах от усталости.

***

Ожидание решения — это работа. Она так не называется, она нигде так не обозначается, в резюме её не пишут и в рабочие планы не включают. Но это работа: держать уровень функциональности, пока часть тебя ждёт снаружи рабочего контекста. Это состояние постоянного напряжения в плечах, которое не проходит даже во сне.

В те две недели я работала в три раза тщательнее, чем обычно. Это была компенсация: если результат за пределами контроля, я делаю то, что в моём контроле, хорошо. Протоколы — чисто. Данные — проверены дважды. Документация — обновлена до последней запятой. Мой стол сиял непривычной чистотой, всё было разложено по папкам, цветам и категориям.

Адам заметил на пятый день второй недели ожидания. Он стоял за моей спиной, глядя в мой монитор, и я чувствовала его тяжёлый взгляд, от которого между лопатками неприятно покалывало.

— Ты в третий раз обновляешь один и тот же файл, — сказал он.

— Я добавила примечание. — Я не оборачивалась, сосредоточенно печатая. Клавиши щёлкали под пальцами слишком громко в тишине кабинета.

— Маленькое?

— Существенное.

— Покажи.

Я показала, чуть отодвинувшись на стуле, чтобы он мог видеть экран. Колёсико кресла скрипнуло. Примечание было на три слова. Адам смотрел на него минуту. Его лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз залегли тени от недосыпа.

— Сейди, — сказал он.

— Что?

— Сейди, это примечание говорит «см. раздел три».

— Я знаю. — Мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировала. Я сжала в руках шариковую ручку до побелевших костяшек.

— Это примечание ничего не добавляет к пониманию документа.

— Оно добавляет структурную связность. — Я наконец повернулась к нему, стараясь не выпустить ручку из рук.

Адам посмотрел на меня долго. Потом на документ. Потом снова на меня. В его взгляде промелькнула усталость, смешанная с глубоким, почти отеческим сочувствием.

— Пойди выпей кофе, — сказал он мягко, положив руку мне на плечо. Ткань его рубашки была прохладной. — Без ноутбука.

Я пошла выпить кофе без ноутбука. Сидела на кухне, глядя в окно на пустую парковку, где редкие капли дождя рисовали на асфальте узоры, и это помогло примерно на сорок минут. Потом пальцы снова начали нервно искать клавиатуру, даже когда я держала кружку.

Этим вечером Ханна делала то, что умела лучше всего: создавала тепло без видимых усилий. Мы сидели у неё в гостиной, я — в глубоком кресле, в котором почти утопала, она — на полу, перебирая свои эскизы. На столе горела свеча в стеклянном подсвечнике, и её пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая длинные тени на книги.

— Расскажи мне про самый страшный момент в проекте, — сказала она, не поднимая головы, перекладывая листы.

— Что? — я вздрогнула, вырванная из своих мыслей.

— Самый страшный. Не в смысле плохой — в смысле тот, когда ты думала: это не получится.

Я задумалась, глядя на танцующий огонёк свечи. Свечной воск стекал по стеклу, застывая причудливыми каплями.

— Первая версия алгоритма давала погрешность в четырнадцать процентов. Мы думали, что проблема в аппаратной части. Потратили три месяца. Проверяли каждый контакт, каждую пайку. Потом Элай нашёл ошибку в базовом коде — одна строчка. Лишняя запятая, понимаешь? Вот тогда я думала: если мы не нашли это за три месяца, что ещё мы не нашли. Это было ощущение полного провала, как будто земля уходит из-под ног.

— И?

— Нашли всё остальное. За следующие два месяца. Работали сутками, спали в лабе на сдвинутых столах.

— Значит, это была просто точка, — сказала Ханна, поднимая на меня взгляд. В её глазах отражалось пламя свечи. — Не конец.

— Да. Просто точка.

Ханна кивнула и вернулась к своим рисункам, шурша бумагой.

— Это ожидание — тоже просто точка. Не конец.

Я смотрела на неё — спокойную, уверенную, такую настоящую в этом полумраке.

— Ты очень прямолинейная, — сказала я, чувствуя, как напряжение в груди наконец начинает отступать, позволяя вздохнуть полной грудью.

— Я очень эффективная, — поправила она и взяла кружку, чуть улыбнувшись краем губ.