Частота твоего пульса

Ханна была в костюме Наяды — голубоватая ткань платья в пол, ракушки в длинных светлых волосах. Очень красиво. И, что немаловажно, практично: никаких крыльев, которые нужно было протискивать в двери боком, извиняясь перед каждым встречным.

— Ладно. — Она тоже посмотрела в окно, на нас. — Просто чтобы ты знала. — Улыбку ей скрыть не удалось. Она прикусила губу, глядя на мое отражение.

— Ханна. — Я хотела сказать упрекающе, но вышло устало. В горле першило от кондиционеров.

— Что?

— Он просто спорил о книге. — Так и было. Ханна романтик, она видит то, чего нет, и то, что хочет видеть. Она выискивает искры там, где есть только трение двух упрямцев.

Она повернулась ко мне. На ее лице было то выражение, которое я научилась читать за десять лет дружбы: полное отсутствие желания спорить при полном несогласии.

— Конечно, — со снисходительной улыбочкой сказала она.

Я сделала глубокий вдох и выдох. Не намерена спорить сегодня. Совсем. Я закрыла глаза, чувствуя, как подрагивает вагон под ногами.

Дома я сняла костюм, очень аккуратно, как хрупкий прибор, упаковала крылья в коробку. Приняла душ, смывая с себя весь Комик-Кон вместе с макияжем и чувством, что я — фея. В горячей воде мышцы наконец-то расслабились, отдаваясь приятным ноющим теплом. Я натянула пижаму, заварила чай и легла с книгой.

Открыла на двадцать второй части, третьей главе. Нашла ту реплику.

«Некоторые вещи меняются тихо», — сказал Каэлин и не смотрел на нее, пока говорил.

Я перечитала сцену целиком. Потом еще раз. Лиам был неправ насчет финала. Это факт. Но он правильно помнил страницы. И это бесило меня больше, чем его подмигивание. Потому что, если он помнил страницы так же хорошо, как и я, значит, он действительно читал. А это уже не просто спор. Это… что-то другое. И почему меня это вообще волнует?

Глава 2. Вопрос из зала

«Элара научилась задавать вопросы так, чтобы ответ на них не мог быть ложью».

«Песнь разбитых королевств», часть четвёртая

Я опоздала на четыре минуты.

Четыре минуты. В масштабах вселенной — ничто, в масштабах моей сегодняшней презентации — пропасть. Это была исключительно личная катастрофа, масштаб которой в огромном здании конференц-центра осознавала только я. Я выехала с запасом в сорок минут, рассчитывая на спокойную регистрацию и возможность проверить звук до начала сессии, но состав метро замер в тёмном тоннеле между станциями без всяких предупреждений.

Машинист упорно хранил молчание, двери оставались заблокированными, а мужчина напротив меня, прислонившись к дверям, безразлично листал ленту в смартфоне. Я физически ощущала, как время буквально утекает сквозь пальцы, пока я мертвой хваткой вцепилась в неприятно холодный металлический поручень. Ладони начали влажнеть, и под тонким джемпером по позвоночнику поползла неприятная капля пота. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как начинают ныть мышцы поясницы.

Когда поезд наконец с лязгом выехал на станцию и двери разъехались, я выскочила на платформу первой, почти не глядя по сторонам. Каблуки моих туфель дробно и ритмично застучали по металлическим ступеням эскалатора. Когда я вылетела на улицу, дыхание уже сбилось, в горле першило. Я остановилась на секунду перед стеклянными вращающимися дверями комплекса, сделала глубокий вдох и с силой прижала язык к задней стенке зубов за плотно сомкнутыми губами. Эта старая уловка — переключить внимание тела на локальное мышечное напряжение — немного помогла унять предательскую дрожь в коленях и вернуть контроль над дыханием.

В просторном холле стоял гул: перемешивались голоса сотен людей, шум работающих кондиционеров и звон посуды из зоны кейтеринга. Воздух здесь был пересушен и пах озоном от десятков экранов. Я подошла к стойке регистрации под буквой «Ч», на ходу поправляя широкие брюки-палаццо, которые вечно норовили собраться складками, и съехавший ремешок сумки с ноутбуком. Лямка уже начала ощутимо давить на плечо, заставляя меня невольно перекоситься вправо.

Амфитеатр зала «А» был рассчитан на триста мест. Тёмный плотный ковролин жадно глушил шаги, и я почти бесшумно пробралась к середине зала. Красные кресла выглядели представительно, но когда я опустилась на свободное место, пружинный механизм предательски скрипнул. Я тут же поерзала, пытаясь устроиться удобнее, и неловко задела носком туфли чужой рюкзак, стоявший в проходе.

— Простите, — прошептала я женщине справа, даже не взглянув на её лицо.

Я наконец достала блокнот, ощущая кончиками пальцев знакомую фактуру обложки. На сцене уже выступал докладчик. Свет мощных софитов бил сверху, выхватывая деревянную трибуну, из-за чего последние ряды аудитории тонули в густой тени. Я слушала вполуха, методично записывая удачные формулировки и делая пометки о реакциях аудитории: кто-то откровенно скучал, глядя в потолок, кто-то оживленно кивал. Край страницы загнулся под пальцем, я машинально расправила его, чувствуя, как гладкая бумага приятно скользит под кончиком ручки. Мои ступни в туфлях окончательно онемели, а во рту неприятно пересохло. Тело всегда так реагировало на публичное выступление: перераспределяло кровоток, готовясь то ли бежать, то ли сражаться.

— ...таким образом, мы видим, что точность датчика падает при экстремальных нагрузках, — голос докладчика гулко отражался от стен.

За основной частью последовали вопросы. Я старалась фиксировать их в блокноте, отмечая суть, затем выступил ещё один спикер, и наступила моя очередь.

Когда модератор произнёс моё имя, я встала, одёрнула помявшийся джемпер и направилась к сцене. Деревянная трибуна оказалась массивной, с приятной, чуть шероховатой фактурой края, за который было удобно держаться. Я положила блокнот на наклонную полку, прикоснулась к микрофону и отметила качество поворотного шарнира: плавный ход, отличная сборка — инженерная часть мозга привычно оценила конструкцию. Зал передо мной превратился в размытое тёмное пятно из-за слепящего света прожекторов, но я заставила себя смотреть прямо в аудиторию, фокусируясь на центральных рядах.

Через две минуты ледяной холод в пальцах отступил. Я погрузилась в профессиональное спокойствие.

Я говорила о «Пульсе». О нашем алгоритме, который обрабатывал сигнал на самом устройстве, не требуя постоянной связи с облаком. О том, как мы синхронно снимаем ЭКГ, вариабельность сердечного ритма, микроизменения температуры кожи и кожно-гальваническую реакцию.

— Наша модель оценки стрессовой нагрузки анализирует комплексные паттерны, — произнесла я в микрофон, чувствуя, как голос обретает привычную уверенную плотность. — Цель устройства — оценить вероятность синкопального состояния и признаков критического переутомления до появления очевидных симптомов у пользователя.

Я нажала кнопку кликера, чтобы переключить слайд, но он не среагировал. Пришлось вдавить кнопку чуть сильнее, до заметного щелчка пластика, и только тогда график на экране за моей спиной сменился. Я сделала короткий глоток воды из стакана, стоявшего на трибуне, чтобы убрать сухость в горле.

Это была моя территория. Данные, тесты, модели и бесконечные таблицы, на которые ушли месяцы работы. Я скользила взглядом по рядам, которые видела без труда, отмечая мелкие детали: мужчина в очках с толстой оправой перестал листать программу и наклонился вперёд; кто-то в третьем ряду отложил телефон и начал делать пометки. Верхние ряды были погружены в полумрак, и с трибуны их почти не было видно, поэтому я избегала смотреть туда, концентрируясь на тех взглядах, которые могла различить.

— Существующие решения либо жертвуют точностью ради энергоэффективности, либо автономностью ради точности, — сказала я, опираясь руками о прохладные края трибуны. — Мы нашли третью позицию.

Последний слайд высветился на экране. По залу прокатилась волна аплодисментов, и по их плотности я поняла, что аудитория действительно слушала. Я позволила себе короткий кивок и шагнула чуть в сторону.

— Вопросы? — спросил модератор.

В воздух взметнулись несколько рук. Первые три вопроса были стандартными: производственная масштабируемость, регуляторные требования, возможность интеграции в больничные системы. Я отвечала чётко, ссылаясь на конкретные разделы нашей документации. В зале было душно, мощный кондиционер гудел где-то под потолком, и поток холодного воздуха периодически опускался прямо на мои плечи, заставляя кожу покрываться «гусиной кожей».

— Есть ещё вопросы? — модератор посмотрел в зал.

В самом последнем ряду, там, где свет софитов рассеивался и превращался в серую дымку, поднялась рука.

Мужчина встал. Из-за контрового освещения я видела только тёмный силуэт: высокий рост, широкие плечи. В том, как он поднялся с кресла — без лишней суеты — чувствовалась уверенность.

— Вы описываете алгоритм отсева шумов как ключевое конкурентное преимущество, — произнёс он.

Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и он говорил так, будто каждое слово имело свой точный вес. Знакомая интонация мазнула по памяти, но мозг инженера уже переключился на обработку сути вопроса.

— Вы говорите о точности в клинических условиях, — продолжил мужчина, и гул зала мгновенно стих. — Но клинические условия контролируемы по определению. Какова точность оценки стрессовой нагрузки в условиях реального использования: физическая активность, термическая нагрузка, электромагнитные помехи от других носимых устройств?

Вопрос пришёлся ровно по тому месту, которое мы месяцами пытались стабилизировать в лаборатории. Человек в дальнем ряду прекрасно понимал, где именно ломаются подобные технологии при выходе в реальный мир. Три дня назад в лаборатории Элай предупреждал меня, что полевые данные станут главной мишенью для критиков, но я отмахнулась из-за нехватки места на слайдах. Сейчас пришлось признать, что он оказался абсолютно прав.

Я снова прижала язык к зубам за закрытыми губами, собираясь с мыслями. Я знала ответ, потому что у меня были данные полевых тестов.

— Полевые испытания показали снижение точности модели на семь процентов при высокоинтенсивной физической нагрузке, — мой голос прозвучал ровно и профессионально, хотя я чувствовала, как напряглись мышцы шеи. — По остальным параметрам отклонение в пределах допустимого коридора. Данные есть, они не вошли в презентацию из-за лимита времени, но я готова их предоставить.

Он не стал спорить сразу. Силуэт чуть склонил голову набок, обдумывая услышанное. Эта пауза и этот наклон головы отозвались во мне острой вспышкой узнавания, будто дежавю.

— Семь процентов — это граничное значение для медицинского применения. Как вы планируете с этим работать?

— Мы работаем с этим уже сейчас, — я чуть вскинула подбородок, глядя прямо в тёмную фигуру. — Следующая итерация алгоритма включает адаптивную калибровку под двигательный паттерн пользователя. Предварительные результаты — снижение погрешности до трёх процентов.

— Когда? — вопрос прозвучал мгновенно, без раздумий.

— Через четыре месяца у нас будет достаточно данных для публичной демонстрации.

Он кивнул и сделал короткую пометку в своём блокноте. А затем начал садиться. В момент, когда его фигура опускалась на кресло, он повернулся вполоборота к проходу, чтобы потянуть сиденье вниз, и рассеянный свет от дежурных ламп на полу на секунду мазнул по половине его лица.

Тёмные волосы. Знакомый профиль.

Воспоминание щёлкнуло безошибочно. Стенд с книгами. Тёмные крылья из почти чёрного каркаса. Спор о финале двадцать второй части.

Лиам.

Мои пальцы крепче сжали край трибуны, пока я переваривала этот факт, стараясь сохранить выражение лица каменным. У меня не было времени задерживаться на этой мысли, потому что модератор уже благодарил меня и объявлял следующего спикера. Я спокойно собрала блокнот, аккуратно задвинула микрофон и покинула сцену, чувствуя, как ноги стали ватными.

Хоть профессиональное спокойствие на меня и снизошло, после выступления мне остро требовалась передышка от зала и этих прожекторов. Я вышла через дверь возле сцены.

В коридоре было прохладно и пусто. Автомат с водой гудел компрессором у дальней стены, ритмично подрагивая. Я остановилась, чувствуя, как ремешок сумки врезается в плечо, и стянула его чуть ниже, поправляя воротник. Рядом со мной мужчина в мятом пиджаке с громким пластиковым треском свернул крышку бутылки с газировкой. Этот резкий бытовой звук выдернул меня из задумчивости.

Я нащупала в сумке свою бутылку воды. Она уже не была такой холодной, какой я её купила, вокруг неё по подкладке сумки скопился конденсат. Я отпила немного и подняла голову. Напротив автомата, у входа в следующий зал, стоял высокий спонсорский баннер. Синий логотип инвестиционного фонда, а на регистрационном столике рядом — нераспечатанная стопка синих лент для бейджей. Точно таких же, как те, что выдавали на входе представителям венчурных компаний.

Память инженера сработала автоматически, вытаскивая визуальный фрагмент минутной давности: когда мужчина в дальнем ряду садился на место, на его груди мелькнула точно такая же синяя полоска.

Значит, парень с Комик-Кона пришёл сюда не как студент и не как разработчик соседнего стартапа. Он пришёл изучать проекты. Оценивать риски. Слушать цифры.

Как интересно получается. Папа бы сказал: «Как тесен мир». Сейчас я бы с ним согласилась.

Телефон в кармане брюк коротко завибрировал.

Я достала его, касаясь экрана прохладными пальцами. На экране светилось сообщение от Ханны: «Как прошло?»

Я быстро набрала: «Нормально».

Это было чистой правдой. Я ответила на сложный технический вопрос, я защитила свои данные. Доклад состоялся.

Я заблокировала телефон, перекинула сумку на другое плечо и толкнула тяжёлую дверь, возвращаясь в зал, где только что выступал человек, который, похоже, решил проверить мой алгоритм на прочность.

Глава 3. Горький кофе

«Ожидание — это отдельный вид работы. Ему просто не учат».

«Песнь разбитых королевств», часть вторая

Две недели после конференции — такой особый тип времени. Оно не тянется, не летит: оно существует параллельно с тобой, тяжелое и вязкое, пока ты ждёшь решения, которое от тебя совершенно не зависит. Я чувствовала это ожидание почти физически — в пересушенном воздухе лаборатории, который раздражал слизистую носа, в навязчивом, циклическом гуле серверов, который, казалось, резонировал с моей собственной тревогой, заставляя виски слегка пульсировать.

Комитет по финансированию рассматривал заявки от восемнадцати проектов. Наш был одним из них. Это была просто статистика, сухие цифры, а не трагедия мирового масштаба — мне удавалось удерживать этот холодный, отстранённый взгляд примерно восемьдесят процентов рабочего времени. Оставшиеся двадцать я тратила на бесконечный пересчёт бюджета, мысленное переписывание вводных абзацев заявки и вопрос «что, если» в его самых деструктивных и бесполезных вариациях. Я сидела за своим столом, уставившись в монитор, где ряды цифр и графики расплывались в серые пятна, и неосознанно крутила на пальце тонкое кольцо — привычка, которая всегда выдавала мою внутреннюю лихорадку. Кожа под кольцом покраснела от постоянного трения.

Элай подошёл к моему столу в среду, с кружкой кофе, которую поставил передо мной без спроса. От керамики шёл густой пар, пахнущий пережаренными зёрнами и офисной рутиной, смешанной с чем-то металлическим.

— Ты пьёшь уже четвёртую сегодня, — сказал он, облокачиваясь на косяк. — Это плохой знак?

Я перевела взгляд с экрана на его руки. Элай знал, что я перестаю считать чашки только в периоды глубокого стресса. Я выпрямила спину, чувствуя, как хрустнул позвонок между лопатками, и потянулась к кружке, обжигая пальцы.

— Это статистически недостаточная выборка, — отозвалась я, делая маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, и я поморщилась.

Элай Накамура был моим коллегой уже три года — немного взъерошенный, с привычкой думать вслух, которая сначала раздражала, а потом стала неотъемлемой частью нашего рабочего пейзажа.

Это человек, который поверил в меня: молодую низкорослую аспирантку, пришедшую к нему с сырыми идеями. Вместе с ним мы довели эти мысли до ума и начали работу над «Пульсом». Хоть он и руководил нашей группой, профессорское прошлое помогало ему работать с нами как с равными. Вся наша группа — восемь человек, небольшой, но сплочённый стартап, выросший из университетского исследования. Теперь мы гордо звались Pulse Dynamics и арендовали лабораторию в университетском парке.

На нём была его вечная серая толстовка с растянутыми манжетами, а за ухом, как всегда, торчал карандаш, готовый к работе. Он занимался алгоритмической частью нашего проекта: написал первый вариант фильтра шумов и убедил меня, что адаптивная калибровка возможна раньше, чем я была готова в это поверить.

— Они скажут «да», — сказал он, засовывая руки в глубокие карманы толстовки и переминаясь с ноги на ногу.

— Ты не знаешь этого.

— Нет. Но у нас лучшие данные в подборке. Я видел другие заявки.

Я замерла, так и не донеся кружку до губ. На секунду в кабинете стало неестественно тихо, слышно было только гудение кондиционера.

— Ты не должен был видеть другие заявки, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжалось. Это ведь конфликт интересов, даже если бы его допустили к документам как эксперта, он был заинтересованным лицом. Надеюсь, это не всплывёт. Иначе мы можем забыть о финансировании навсегда.

— Не должен, — согласился он без тени раскаяния, лишь слегка приподняв брови. — И всё равно — у нас лучшие данные.

Я решила, что лучше промолчу. Пусть так. Он ответственный человек, и всегда был осторожен, если дело касалось репутации проекта.

Я сделала еще глоток. Кофе был горьковатым — Элай всегда делал его чуть крепче, чем нужно, — но тёплым. Это было именно то, что мне требовалось в среду, в половине четвёртого дня. Тепло начало медленно разливаться по грудной клетке, немного ослабляя зажим, который сдавливал лёгкие последние несколько часов.

В пятницу вечером Ханна утащила меня в кофейню на углу нашей улицы — маленькое место с шершавыми деревянными столами и светом такой степени теплоты, который делал всё окружающее чуть менее тревожным. За окном сгущались синие сентябрьские сумерки, а внутри пахло корицей, молотым зерном и уютом. Мы взяли латте, Ханна заказала ещё пирог с черникой и разрезала его пополам без лишних слов, аккуратно отодвинув в сторону вазочку с сухими цветами, чтобы освободить место.

Ханна и я познакомились на первом курсе университета, в бесконечной очереди в столовую. Она стояла передо мной и читала книгу, держа поднос в одной руке и том в другой, умудряясь делать это без единого столкновения с окружающими — что при очереди в двадцать человек было маленьким подвигом. Я помню тот запах влажных шерстяных пальто и дешёвого супа, в котором Ханна выглядела совершенно инородным, прекрасным элементом.

Я попросила её подвинуться, потому что мне нужно было забрать свой поднос. Она отошла, не отрывая взгляда от страницы, и бросила: «Извини, тут хорошее место».

Это было всё. Начало дружбы.

Ханна была человеком, который умел полностью уйти в книгу и при этом оставаться в мире. Редкий навык — большинство людей либо читают и выпадают из реальности, либо читают и не успевают уйти никуда. Ханна делала и то, и другое одновременно.

Я завидовала этому. У меня с книгами было иначе: я или читала, или жила. Одновременно не получалось. Я всегда погружалась так глубоко, что реальный мир превращался в нечёткие, серые декорации.

За десять лет дружбы Ханна видела меня в самых разных состояниях. Она видела меня в первый год аспирантуры, когда я почти не спала и питалась преимущественно кофе и чем-то в коробочках из автомата. Мои глаза тогда были красными, а пальцы вечно подрагивали от переизбытка кофеина. Видела меня, когда первый грант закрылся раньше, чем проект успел заработать, и я три дня не выходила из квартиры, завернувшись в старый плед, как в кокон. Видела меня, когда что-то начинало работать — по-настоящему работать, не на бумаге, — и я звонила ей в одиннадцать вечера только чтобы сказать об этом вслух, захлёбываясь от восторга.

Она каждый раз приходила. Или приезжала. Или писала в три ночи именно тогда, когда нужно было услышать что-то человеческое.

— Расскажи мне про датчик, — сказала она, обхватив свою чашку ладонями и внимательно глядя на меня.

Хоть она неправильно его назвала — «носимый биометрический сенсор раннего выявления стрессовых и предобморочных состояний» — суть была не в названии. Я посмотрела на неё. Ханна работала дизайнером интерфейсов и обычно вежливо пропускала мимо ушей технические детали моей работы — не из равнодушия, а из честности: она знала, что не сможет оценить то, чего не понимает, и предпочитала не делать вид. Сейчас она смотрела с такой концентрацией, что я невольно выпрямилась.

— Зачем тебе? — спросила я, ковыряя вилкой край пирога. Металл звякнул о керамику тарелки.

— Потому что ты неделю ходишь с таким лицом, что мне хочется или обнять тебя, или встряхнуть. И я подумала, что лучше сначала разобраться, чего именно ты боишься.

Я отправила в рот кусочек пирога. Черника была кисловатой, хорошей. Её вкус на мгновение переключил моё внимание с внутренних страхов на реальность, на текстуру теста, на тепло чашки.

— Я не боюсь, — сказала я, медленно катая языком по нёбу кусочек выпечки.

— Сейди. — Голос звучал укоризненно. Я подняла взгляд. Так и есть, она видела меня насквозь.

— Я беспокоюсь. Это другое. — Я отставила тарелку и скрестила руки на груди, неосознанно защищаясь от её проницательности.

— Ладно. Беспокоишься о чём?

О том, что три года работы могут упереться в решение людей, которые понимают в инвестициях больше, чем в биосенсорике. О том, что семь процентов погрешности при нагрузке — критическое значение, и Лиам (тот самый с Комик-Кона — теперь я называла его так в голове, когда снова и снова прокручивала своё выступление) был прав, задав этот вопрос. И именно это мешало мне, а не его правота сама по себе. Его силуэт и голос в тот момент — сосредоточенные, серьёзные — всплыли в памяти так ярко, что я на секунду зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. О том, что следующая итерация алгоритма требует ресурсов, которых у нас пока нет, и без финансирования мы будем делать её в три раза дольше, буксуя на месте.

— О том, достаточно ли хорошо я объяснила, почему это важно, — сказала я, глядя в окно. На стекле отражался свет лампы, создавая иллюзию звёзд в пустоте. Это то, что грызло меня все эти недели. Руминирующие мысли в голове: «а что если надо было делать упор на этом, а что если надо было сказать так» — не давали покоя ни днём, ни ночью.

Ханна смотрела на меня с той тщательностью, с которой она изучала сложные технические задания от заказчиков — пытаясь понять, что именно говорится, а что стоит за этим фасадом. Она чуть прищурилась, изучая мой профиль.

— Ты хорошо объяснила, — сказала она. — Я была на двух твоих презентациях. Ты всегда хорошо объясняешь.

— Одна хорошая презентация не равна правильному решению комитета.

— Нет. Но это то, что от тебя зависело. Остальное — нет. — Она взяла кофе и сделала глоток, не сводя с меня глаз. — Кстати. Ты говорила, тот тип с Комик-Кона... он был там? На конференции?

Пауза была на полсекунды короче, чем мне хотелось бы. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло. Почему-то. С чего бы это?

Я приписывала парню, задавшему нужный вопрос, слишком значимую роль. Его вопрос был хорош и точен, может, он заинтересован нашим проектом? Может, он донесет информацию до начальства и нам дадут финансирование?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично, глядя в кружку, будто там скрыта тайна мироздания.

— И?

— И задал хороший вопрос. Технически грамотный.

— Он задал хороший вопрос, — медленно проговорила Ханна, и в её глазах заплясали лукавые искорки. — А краснеешь ты почему?

Это мне и самой интересно. В парне ничего особенного. Я буквально видела его полтора раза в жизни: на Комик-Кона, где он взбесил меня неправильным толкованием финала любимой книги, и в полумраке конференции, где он задал правильный вопрос. Но почему-то его образ всплывал в голове чаще, чем хотелось бы.

А, и да, он мне снился. Я думаю, на фоне усталости, переживаний о проекте, подобный сон вполне мог присниться. Почему я краснею, спрашивает Ханна? Ну, сон был… не совсем обычный.

Не было остальных слушателей, не было микрофона и необходимости оправдываться за статистические погрешности. Был только полумрак и он. Лиам стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, хотя он не касался меня — ни пальцем, ни даже рукавом пиджака.

Я всё ещё была на сцене и пыталась собраться с мыслями для ответа на его вопрос. Он смотрел на меня сверху вниз. Он высокий. За спиной — чёрные крылья. А я всё та же Сейди с конференции.