ХИЩНИК

Ольга Ефимова

ХИЩНИК

Пролог. Вскрытие

Он любил запах хлороформа. Не сам запах, а то, что он делал со временем. Время под хлороформом текло медленно, как патока, и этого было достаточно, чтобы сделать все аккуратно.

Девушка лежала на лабораторном столе. Ее руки были вытянуты вдоль тела, пальцы чуть подрагивали — последние электрические импульсы уходящего сознания. Свет люминесцентных ламп над головой выбеливал ее кожу до прозрачности, делал ее похожей на статую из холодного фарфора. Он поправил прядь каштановых волос, упавшую на ее лицо. Жест получился почти нежным.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, хотя она уже не слышала. — Тише, Анна. Твой отец сейчас сидит в своем кресле и думает, что ты задерживаешься на работе. Он еще не волнуется. Он начнет волноваться через четыре часа.

Он достал из кармана белого халата маленький диктофон и положил его на столик рядом с ней. Красная лампочка записи зажглась, и он наклонился к микрофону.

— Сегодня я хочу поговорить о коррупции. О людях, которые носят погоны и продают чужие жизни, как дешевый товар. Один из них — Шакал. Ты ведь знаешь его, Анна? Нет, ты не знаешь. Ты даже не слышала этого прозвища. Но твой отец сегодня отнесет ему тридцать тысяч рублей, и Шакал сделает вид, что потерял твое дело.

Он усмехнулся и посмотрел на часы на стене. Секундная стрелка дергалась, отсчитывая минуты, которые она могла бы провести в безопасности, если бы Шакал сделал свою работу.

— Я даю ему шанс, Анна. Видишь, какой я добрый? Если он подпишет заявление, если он откроет дело и начнет искать тебя сегодня ночью — я отпущу тебя. Я просто исчезну. У меня есть еще два часа.

Он взял шприц с прозрачной жидкостью и провел иглой по внутренней стороне ее локтя. Вена набухла, и он осторожно ввел препарат. Дыхание девушки стало ровнее, мышцы расслабились. Она не чувствовала боли. Это было важно — чтобы она ничего не чувствовала. По крайней мере, пока.

— Но он не подпишет, — продолжил он, глядя на застывшее лицо Анны. — Я знаю его лучше, чем он сам. Шакал возьмет конверт, сунет его в карман и скажет твоему отцу: «Подождите пару дней». Через три дня они найдут тебя в парке. И я пришлю ему твою фотографию — ту, где ты еще живая, с этим диктофоном, с этими часами. Чтобы он знал: я все видел. Я знаю, что он взял деньги. Я знаю, что он предпочел отдых правде.

Он замолчал. В тишине лаборатории слышно было только гудение вентиляции и ее дыхание — замедленное, почти отсутствующее.

— Ты красивая, Анна. Ты очень красивая. И ты даже не представляешь, как много могла бы сделать. Твоя диссертация перевернула бы мир. Но мир пока не готов к таким переменам. А ты — не готова к тому, что твой собственный отец не может найти тебя за деньги.

Он встал, поправил стерильную простыню на ее ногах и отошел к окну. За стеклом — ночной город. Мигающие огни рекламы, пустые трамвайные линии, силуэты людей, которые спешат по домам. Они все думают, что защищены законом. Что есть те, кто их спасет.

— Я покажу Шакалу, что он ошибался, — сказал он, поворачиваясь к Анне. — Я покажу ему, что такое настоящая ответственность. Он считает себя хищником, Шакалом, который рвет жертву. Но в этой игре он — жертва. И он будет бежать, пока не упадет.

Он подошел к столу и взял ее ладонь. Холодная. Бледная.

— Спи, Анна. Ты проснешься через час. И ты будешь кричать. Ты будешь умолять меня. Но никто не услышит — потому что Шакал уже спит. Он пьет виски, обнимает любовницу и забывает о том, что где-то плачет старик.

Он выключил диктофон и положил его в карман. Затем взял ножницы и аккуратно отрезал прядь ее волос. Она упадет в конверт вместе с фотографией. Шакал получит это завтра утром.

— Ты не заслужил прощения, — прошептал он, обращаясь к пустому пространству. — Ты не заслужил смерти, потому что смерть — это слишком легко. Ты заслужил видеть. Слышать. Понимать, что я был рядом, когда ты закрывал глаза.

Он оставил на столе маленькую карточку с одним словом, отпечатанным типографским шрифтом:

«СПАСИБО».

И вышел, бесшумно закрывая за собой дверь. В коридоре горел красный свет аварийного выхода. Он снял халат, повесил его на крючок, надел кепку и двинулся к выходу, смешиваясь с ночной тишиной.

Утром он будет сидеть в кафе напротив отделения полиции, и пить кофе. Увидит, как Шакал въедет на стоянку. Как он будет зевать, хлопать дверцей машины и чесать затылок. Как зайдет в кабинет, увидит конверт на столе и сначала не придаст ему значения. А потом…

Он улыбнулся, вставляя ключ в зажигание.

А потом начнется самое интересное.

Город засыпал. Над парком, где завтра найдут тело, собирались тучи. Первые капли дождя стучали по крыше машины.

— Доброе утро, Шакал, — сказал он, заводя двигатель. — Сегодня ты начнешь понимать, что такое страх.

Машина плавно выехала с парковки, исчезая в мокром асфальте ночных улиц. А через несколько часов он купит газету, развернет её и увидит заголовок: «В ботаническом саду обнаружена девушка без признаков жизни».

И это будет лучшим утром в его жизни. Потому что Шакал больше не уснет спокойно. Никогда.

«Я собираю урожай», — подумал он, сворачивая на шоссе.

«И урожай будет богатым».

ЧАСТЬ I. «ЗАПАХ ОТЧАЯНИЯ»

Глава 1. Приёмная

Шакал проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил в дверь его кабинета. Долбил не кулаком — костяшками, с каким-то бюрократическим ритмом, будто выстукивал шифр. Он приоткрыл один глаз и увидел над собой белёсый потолок с трещиной, похожей на карту реки. Второй глаз открывать не хотелось — там, внутри черепа, уже разворачивался маленький, но настырный оркестр ударных инструментов.

— Есть там кто? — раздался приглушённый голос за дверью. — Дмитрий Сергеевич, вы на месте?

Шакал, он же Дмитрий Сергеевич Нечаев, майор полиции, он же для своих — просто Шакал, с трудом приподнялся на локте. Диван, на котором он провёл ночь, был старым, продавленным, пахло потом, табаком и ещё чем-то сладковатым — вчерашним виски, пролитым на обивку. Он посмотрел на часы. Половина десятого. Он должен был быть на работе в девять. Но вчера был день рождения Жеки, и они отмечали его в баре до трёх ночи, а потом Шакал притащился сюда, потому что не хотел видеть жену. Или жена не хотела видеть его — какая разница.

— Иду, иду, — прохрипел он, садясь и растирая лицо ладонями. Щетина колола пальцы. Он бросил взгляд на зеркало, висящее на стене, и увидел своё отражение: опухшие веки, красные белки, давно немытые русые волосы, торчащие во все стороны. Сорок два года, а выглядит на все пятьдесят. И плевать.

Дверь продолжали долбить. Шакал нашарил под диваном ботинки, натянул их на босу ногу, поднялся и, пошатываясь, пошёл открывать. На пороге стоял стажёр — Паша, зеленый мальчишка лет двадцати, в новенькой форме, которая была ему велика, с треугольным лицом и испуганными глазами кролика, застигнутого фарами грузовика.

— Дмитрий Сергеевич, к вам посетитель, — сказал Паша, стараясь не смотреть на небритое лицо начальника. — Профессор Серебряков. Он уже час сидит в приёмной.

— И что? — зевнул Шакал, демонстративно не прикрывая рта. — У нас пожар? Кто-то умер?

— Нет, но он очень настойчив. Говорит, пропала дочь.

Шакал поморщился. Очередная пропажа. Сбежала с любовником, загуляла, или просто забыла позвонить папеньке. В девяноста процентах случаев так и было. Остальные десять — это реальные неприятности, но они обычно решаются без особого шума. Ему не хотелось иметь дело с перепуганным стариком, который будет требовать, чтобы его бросили на поиски целого отдела.

— Скажи, чтоб подождал, — буркнул Шакал. — Я через пять минут выйду.

Паша кивнул и исчез. Шакал закрыл дверь и подошёл к умывальнику, который был в углу кабинета — позорное наследие советских времён. Он пустил ледяную воду, плеснул на лицо, потом долго смотрел в зеркало на свои глаза — серые, с желтизной вокруг зрачков. Глаза убийцы, говорили ему когда-то. Глаза человека, который перестал чему-либо удивляться.

Он надел рубашку, которую вчера, кажется, снял за неимением свежей, натянул пиджак, в котором ночевал, и провёл ладонью по волосам, чтобы хоть немного пригладить их. Пахло от него вином и несвежей одеждой, но ничего, для приёмной сойдёт. Он вышел из кабинета и направился по коридору в общую приёмную, где сидели посетители.

Отделение было типичным для этого района: обшарпанные стены, дешёвые пластиковые стулья, запах казёнщины и дезинфекции. Из открытого окна тянуло бензином и пылью. На скамейке у стенки сидели двое: тучная женщина с ребёнком на руках — видимо, жаловалась на соседей — и старик, которого Шакал сразу узнал по описанию. Профессор. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, пенсне на тонкой цепочке, старый, но дорогой костюм, от которого почему-то пахло нафталином. Старик сидел прямо, как аршин проглотил, и нервно сжимал в руках кожаную папку.

Шакал подошёл к стойке, за которой дежурила секретарша Галя — женщина лет пятидесяти, с вечным недовольством на лице.

— Галя, у меня тут бумаги с утра? — спросил он.

— Нет, Дмитрий Сергеевич, только этот гражданин, — Галя кивнула на профессора. — Сидит уже час, не уходит.

Шакал вздохнул и подошёл к профессору. Тот мгновенно вскочил, чуть не уронив папку.

— Майор Нечаев? — голос у него был высокий, дрожащий. — Я — профессор Серебряков, Илья Борисович. Я звонил вчера, мне сказали, что вы занимаетесь пропавшими людьми.

— Занимаюсь, — Шакал окинул его взглядом. — Вы по какому вопросу?

— Моя дочь, Анна, — профессор заговорил быстро, сбивчиво, — она не вернулась домой вчера вечером. Она всегда звонит, если задерживается. Я звонил ей на мобильный — он отключён. На работу звонил — сказали, она ушла в четыре и больше не появлялась. Я уже подал заявление в дежурную часть, но мне сказали подождать трое суток, а я не могу! Она никогда не пропадала, никогда!

Шакал слушал его в пол-уха. Стандартная история. Папаша-наседка, дочка-бунтарка. Может, у неё парень есть, или она решила уйти от отцовского гнёта. Он видел таких тысячи раз.

— Профессор, — перебил он, стараясь говорить спокойно, но с лёгкой усталостью, — давайте по порядку. Возраст дочери?

— Двадцать четыре.

— Замужем? Есть парень?

— Нет,… то есть я не знаю, но она мне ничего не говорила, она очень скрытная, но…

— Она уходила из дома раньше? Может, уезжала на выходные без предупреждения?

— Никогда! Она очень ответственная, она работает в университете, лаборантом, у неё научная работа…

— Работа — это хорошо, — Шакал почувствовал, что голова начинает болеть. — Слушайте, профессор, в девяносто девяти случаях из ста подобные пропажи заканчиваются через пару дней, когда девушка просто решает проветриться. Тем более, она взрослая, не ребёнок. Давайте я возьму ваше заявление, но официально мы можем начать поиски только через три дня, если она не объявится. Таков порядок.

Профессор побледнел. Его пальцы, державшие папку, дрожали.

— Но я прошу вас… — голос его сорвался. — Я заплачу! — он вдруг сунул руку в карман пиджака и вытащил конверт. Толстый, желтоватый. — Я знаю, как это работает. Я дам вам сколько надо, только найдите её, пока не поздно!

Шакал замер. Конверт был явно с деньгами — много денег. И он знал, что вокруг есть люди. Галя смотрит. Паша, который как раз вышел из кабинета, таращится. Прямо сейчас брать было нельзя — слишком открыто.

— Профессор, уберите это, — сказал он, понизив голос и стараясь придать ему строгость. — Я не беру денег за службу. Вы что, подумали, что я какой-то продажный?

Старик сунул конверт обратно, но так и не спрятал — оставил его в папке, которую сжимал перед собой.

— Я прошу вас, майор, — повторил он. — Я чувствую, что с Анной что-то случилось. У меня сердце болит. Пожалуйста.

Шакал вздохнул. Он видел, как старик готов на всё, даже на унижение. И с одной стороны, это вызывало в нём что-то похожее на жалость — давно забытое чувство. Но с другой — он знал, что ввязываться в это дело сейчас — только потерять время. У него и так есть висяки, которые надо закрывать, и «жирные» дела, которые дают реальный доход.

— Давайте так, — сказал он, протягивая руку. — Вы пишете заявление, я его принимаю. Буду держать вас в курсе. Если через два дня она не найдётся — мы начнём розыск по полной.

Он взял папку из рук профессора, заметив краем глаза, как тот неловко пытается сунуть конверт внутрь, будто надеясь, что Шакал всё-таки его заметит и возьмёт. Шакал сделал вид, что не видит.

— Спасибо, — сказал профессор, и в его голосе звучала горькая благодарность обречённого, который уже понял, что его отфутболили, но не хочет терять надежду. — Я буду ждать.

Он вышел из приёмной, и Шакал проводил его взглядом. Худой, ссутулившийся, с папкой в руках, которая теперь содержала не только заявление, но и взятку, которую он пытался всучить. Шакал знал — конверт так и останется в папке. Он вернётся в кабинет, откроет, и там будет аккуратно сложенная пачка купюр. Тридцать тысяч, не больше. Подумаешь, мелочь. Но мелочь, которая не пахнет.

— Галя, — повернулся он к секретарше, — у меня больше никого нет?

— Больше нет, — ответила она, не поднимая головы. Она уже всё видела. Она всегда всё видит, но молчит — за это Шакал её и ценил.

Он направился обратно в кабинет, на ходу заглянув в папку. Так и есть — внутри лежал конверт. Он вошёл, закрыл дверь, сел за стол и вытащил его. Прямо сейчас, не откладывая. Запах денег — особенный, чуть сладковатый, с примесью старой бумаги и типографской краски. Он отсчитал — ровно тридцать пять тысяч. Профессор был щедрее, чем казался. Или отчаяннее.

Шакал сунул деньги в ящик стола, под старые ведомости, и взял заявление. Написанное ровным, аккуратным почерком, с датами, временем, приметами. Анна Ильинична Серебрякова, двадцать четыре года, лаборант НИИ физики твёрдого тела, рост 168, волосы каштановые, глаза серо-зелёные. На обороте — фотография. Шакал взял её, повертел. Милое лицо, умные глаза, лёгкая улыбка. Такие девушки часто становятся жертвами собственной наивности. Или наоборот — они слишком много знают.

Он хотел было бросить заявление в сейф к остальным «зависшим», но что-то заставило его задержаться. Он посмотрел на фото ещё раз. Анна. В ней было что-то особенное — не внешность, а взгляд. Словно она видела что-то, что другие не замечали. Или словно она хотела что-то сказать, но не успела.

— Чушь, — буркнул он себе под нос, закрывая папку и бросая её в ящик стола. — Ещё один папаша-истерик.

Он открыл свой ежедневник, посмотрел список дел на день. Надо было съездить на встречу с опером из соседнего района — у них там было дело о краже, которое можно было «решить» за долю. Надо было переговорить с Жекой, чтобы тот подсуетился с документами по старому подозреваемому. И надо было обязательно заехать к любовнице — она вчера была обижена, что он не пришёл к ней, а ушёл пить с Жекой. Бабы — это проблема, которая требует постоянного вложения ресурсов, а ресурсы всегда ограничены.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел вниз. На улице начинался день. Люди спешили по своим делам, автомобили стояли в пробке, где-то во дворе лаяла собака. Обычный день в большом городе. И где-то там, может быть, действительно бродит его дочь, или лежит в подвале, или уже мертва. Но это не его дело. Точнее, это его дело, но он решил, что это не его дело, потому что ему платят за то, чтобы он решал, какие дела брать, а какие нет. И сегодня он решил не брать.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошел Жека — его напарник и, по совместительству, лучший друг. Евгений Козырев, старший лейтенант, молодой, но уже имеющий репутацию человека, который умеет договариваться. Он был высок, подтянут, всегда хорошо выбрит и пах дорогим одеколоном. Сейчас, однако, он выглядел свежее Шакала, но тоже слегка помятым.

— Шакал, ты чё, вчера так накидался, что до сих пор не отошёл? — Жека хлопнул его по плечу и рухнул на стул. — Галя сказала, к тебе старик приходил. Что хотел?

— Да так, бред, — Шакал отвернулся от окна и сел за стол. — Дочь пропала. Просил найти.

— И что?

— А ничего. Взял заявление, положил в стол. Будет лежать, как и все такие.

Жека хмыкнул, достал сигарету, но закуривать не стал — оглянулся на пожарную сигнализацию.

— И деньги взял? — спросил он почти безразлично.

— Взял, — признался Шакал, и они оба усмехнулись. — Тридцать пять. Не густо, но старик явно не богат. Пенсия у него, наверное, вся.

— А дочка? Красивая?

— Фотку посмотри, если хочешь, — Шакал кивнул на ящик, но не стал открывать. — Нормальная. Но это не наша тема. У нас есть дела поважнее.

— Согласен, — Жека почесал затылок. — Кстати, насчёт того дела с фирмой «Алмаз» — ты обещал сегодня перетереть с их юристом.

— Помню. — Шакал взглянул на часы. — Через час у меня встреча. А ты пока приведи в порядок отчёт по тому неудачнику, который попался на краже со склада. Я хочу, чтобы он сел по-крупному, а для этого нужны железные доказательства.

— Сделаем, — Жека встал и направился к выходу. — Шакал, а ты в порядке? Выглядишь херово. Может, тебе отдохнуть?

— Я всегда выгляжу херово, это мой стиль, — огрызнулся Шакал, но в голосе не было злости. — Иди уже, не мешай.

Жека вышел. Шакал остался один. Он снова взглянул на ящик, где лежала папка профессора. Что-то внутри него, что-то древнее, что ещё не выжгли годы цинизма, шевельнулось, шепнуло: «А что, если он прав? Что, если с ней, правда, случилось?»

Но он придавил этот голос, как таракана. Сделал себе мысленную заметку: «Завтра посмотрю её дело, если останется время. Или послезавтра. Или никогда».

Он вытащил из нижнего ящика бутылку минералки, сделал глоток, пытаясь унять головную боль. Сегодня он будет делать деньги. Сегодня он будет жить. А всё остальное — пусть горит синим пламенем.

Через час он сидел в кафе с юристом «Алмаза», обсуждал размер «комиссионных» за то, чтобы закрыть дело, которое могло подставить руководство фирмы. Сумма была солидная — в пять раз больше, чем профессорские жалкие тридцать тысяч. И Шакал чувствовал себя уверенно, спокойно, как хищник, который знает, что он на вершине пищевой цепочки.

Он не знал, что в этот самый момент, в подвале старого здания на окраине города, Анна Серебрякова открыла глаза и увидела перед собой холодный блеск лезвия.

Она попыталась закричать, но кляп во рту не давал произнести ни звука. А над ней нависала тень, которая медленно, со вкусом, начала снимать с неё одежду, приговаривая:

— Твой отец заплатил Шакалу, чтобы он тебя искал. Только он не ищет. Он пьёт кофе в кафе и считает чужие деньги. Понимаешь, какая ирония?

Но Шакал не слышал этого. Он пил кофе, смеялся над шуткой юриста и думал о том, как потратит гонорар. Он был абсолютно уверен, что этот день ничем не отличается от сотен других. Что завтра будет так же. Что он неуязвим.

Но он не знал.

Глава 2. Конверт

Утро началось с того, что Шакал проспал. Он открыл глаза в своей постели — нормальной, домашней, с женой рядом, которая уже встала и гремела на кухне посудой. Сначала он не понял, где находится, и несколько секунд тупо смотрел в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего дня. Кафе с юристом. Деньги. Потом он вернулся домой, поссорился с женой из-за того, что опять не позвонил, потом выпил ещё и уснул в гостиной. Как он оказался в спальне — не помнил.

Голова болела, но не так сильно, как вчера. Он сел на кровати, потер лицо, посмотрел на будильник — семь сорок пять. Через пятнадцать минут надо быть на работе, но он был майором, и никто не ставил ему табель. Он мог прийти и к десяти. Но что-то внутри, какая-то беспокойная искра, заставила его встать.

На кухне жена, Наталья, стояла у плиты, наливая кофе. Она была ещё красивой — сорок лет, тёмные волосы, стройная фигура, но взгляд у неё был уставший, как у человека, который давно смирился с тем, что муж никогда не изменится.

— Доброе утро, — сказал Шакал, садясь за стол.

Она не ответила, только пододвинула к нему чашку. На столе уже лежал бутерброд с сыром. Она всегда делала ему завтрак, даже после ссор. Это была её своеобразная форма молчаливого протеста — она делала всё как надо, но без тепла.

— Я вчера пришёл поздно, — начал он, но она перебила:

— Я знаю. Ты всегда приходишь поздно. Или не приходишь вовсе.

Шакал вздохнул. Он не хотел начинать утро с разборок.

— Наташ, давай не сегодня. У меня много дел.

— У тебя всегда много дел, — она повернулась к нему. — Дим, я не знаю, как долго это будет продолжаться. Ты меня не слышишь. Я тебя уже почти не вижу. Сын приезжает через две недели, и я не хочу, чтобы он видел, как мы живём.

Сын, Михаил, учился в военном училище в другом городе. Шакал видел его два раза в год, и каждый раз испытывал странное чувство — смесь гордости и вины. Он знал, что сын не одобряет его работу. Или его жизнь.

— Я исправлюсь, — сказал Шакал привычную фразу, которая давно потеряла смысл.

— Ты обещаешь это уже десять лет, — она отвернулась. — Иди уже, не опаздывай.

Он молча допил кофе, съел бутерброд, надел пиджак и вышел. На улице было тепло, но пасмурно. Серое небо, влажный воздух, запах мокрого асфальта. Он сел в свою машину — старый, но надежный «Форд» — и поехал в отдел.

По дороге он пытался думать о делах. О встрече с юристом, о том, как закрыть «Алмаз». О том, что надо бы съездить к старому следователю, который может помочь с одним висяком. Но мысли всё время возвращались к профессору. К его дрожащим рукам. К конверту с тридцатью пятью тысячами, которые лежали теперь в его сейфе, смешавшись с другими деньгами. И к фотографии Анны. Почему он запомнил её лицо? Их были тысячи, пропавших, брошенных, забытых. Почему именно она застряла в памяти?

— Потому что ты становишься старым и сентиментальным, — сказал он себе вслух. — Или потому что у тебя совесть проснулась. А её у тебя нет, ты же Шакал.

Он усмехнулся собственной шутке и въехал на парковку у управления. В отделе уже кипела работа. В коридорах сновали люди, кто-то разговаривал по громкой связи, где-то стучала пишущая машинка. Шакал прошел к своему кабинету, бросил взгляд на стойку секретарши. Гали не было, может, ушла в архив. Он открыл дверь ключом и вошел.

На столе, прямо по центру, лежал белый конверт. Обычный, канцелярский, без марок, без обратного адреса. На лицевой стороне было написано только одно слово печатными буквами: «ШАКАЛУ».

Он замер. Это было странно. Никто не называл его так официально, только свои. И никто не мог просто так оставить конверт на его столе — стол всегда закрыт, ключ только у него. И у Гали. Но Галя бы предупредила. Он открыл ящик — вчерашняя папка профессора была на месте, конверт с деньгами тоже. Ничего не пропало. Конверт же появился из ниоткуда.

Он взял его, повертел. Внутри что-то лежало, похожее на флешку. Он вскрыл конверт, вытряхнул содержимое. Флешка, черная, без опознавательных знаков. И маленькая записка, сложенная вчетверо. Он развернул её. Там было написано тем же печатным шрифтом:

«Посмотри. Ты ещё можешь спасти её. Но ты не захочешь».

Сердце пропустило удар. Шакал сел в кресло, положил флешку перед собой. Он вдруг вспомнил лицо профессора, его глаза, полные отчаяния. И голос, который сказал: «Я чувствую, что с Анной что-то случилось». И свой собственный голос, который ответил: «Подождите три дня».

Он медленно достал ноутбук, включил его. Руки слегка дрожали — он не мог понять, отчего: то ли похмелье давало о себе знать, то ли страх. Он вставил флешку в USB-порт. На экране появилась единственная папка, в ней — видеофайл с названием «Урок_1.mp4».