Полная версия
— Доставь его в целости, франк. И в Сыгнаке для твоего дома всегда будут открыты лучшие торговые ряды.
Путь в неизвестность
На рассвете ворота Кефе со скрипом распахнулись, выпуская караван Тимура. Десять тяжелых повозок, укрытых плотным брезентом, медленно покатились по каменистой дороге. Впереди ехал Тимур на статном ахалтекинце, за ним — Касым и десяток наемных нукеров султана, которые должны были служить и охраной, и конвоем.
Пейзаж стремительно менялся. Влажный морской воздух сменился сухим, колючим дыханием степи. Горы Крыма таяли в сизой дымке, превращаясь в призрачные очертания. Перед ними расстилалось Дикое поле — бескрайний океан ковыля, где не было ни законов, ни жалости.
Вечером, на первом привале у колодца, Касым подошел к Тимуру. Старик выглядел озабоченным.
— Мырза, ты слышал, о чем шепчутся нукеры у костра?
— О чем же?
— О Сыгнаке. Говорят, Убайдулла-хан, правитель Бухары, собрал огромное войско. Он привел с собой мастеров из Герата, которые льют медные пушки. Город в плотной осаде. Хлеба там осталось на месяц, не больше. А наши султаны... Султан Хакназар ушел в сторону Эмбы, он пытается собрать ополчение, но без городов, без ремесла он — просто предводитель шайки кочевников. Если Сыгнак падет, шейбаниды вырежут всех, кто помнит имя казаха.
Тимур долго смотрел на пламя костра. 1535 год. Самый мрачный час его народа. В его времени об этом периоде писали скупо: «период временного упадка и раздробленности». Но сейчас этот «упадок» пах горящей степью и кровью.
Он понимал: его миссия превратилась в гонку со смертью. Если он не успеет доставить мушкеты и чертежи, если Маттео не встретит его на Волге, если Хакназар-султан падет духом — история Казахского ханства закончится здесь, в XVI веке. Степь просто поделят между собой Московия, Бухара и Хива.
— Касым, — тихо произнес Тимур. — Сколько нам до Астрахани?
— Если кони не падут и ногайцы не перекроют броды — десять дней тяжелого марша. Но земли Ногайской Орды сейчас — это растревоженный улей. Мурза Шайдак грызется с братом Юсуфом. Они будут досматривать каждую телегу. Ханская грамота для них — просто тряпка, если они почуют запах золота или оружия.
Тимур сжал эфес сабли. Руки еще помнили тяжесть пистолетов.
— Значит, мы будем не просто идти. Мы будем прорываться. Касым, проверь, чтобы арбалеты были всегда на взводе, а порох у охраны — сухим. С этого момента мы спим вполглаза.
Он посмотрел на восток, где над горизонтом поднималась бледная луна. Где-то там, за сотни верст, его Маттео сейчас качался на волнах Азовского моря, а за стенами Сыгнака его соплеменники готовили последнюю стрелу для врага. Данабек чувствовал, как груз ответственности за будущее целого народа давит на его плечи сильнее, чем любые тюки с железом.
— Мы успеем, — прошептал он в темноту. — История — это не только то, что написано в книгах. Это то, что мы делаем прямо сейчас.
Караван погрузился в тревожный сон, а вдали, в глубине степи, уже завывали волки, предчувствуя большую кровь, которая скоро должна была пролиться на эту древнюю землю.
Глава 5
Глава 5. Полынь, порох и гордость Ногаев
Дикое поле встретило их глухим, монотонным шелестом ковыля и горьким, терпким запахом полыни. Здесь, за узким перешейком Перекопа, заканчивалась власть каменных крепостей и султанов. Начиналось великое царство ветра, пыли и конского копыта — бескрайний океан, в котором караван Тимура казался крошечной, уязвимой щепкой.
Десяток тяжелых телег, груженных железом, скрипел по древней сакме. Крымские нукеры, выделенные Мехмедом Гиреем для «охраны», с каждым днем нервничали все больше. Они привыкли к стремительным набегам на легких конях: ударить, захватить добычу и умчаться. Тащиться же со скоростью вола по землям, где рыскали разъезды враждебной Ногайской Орды, было для них изощренной пыткой. Сотник крымчаков, жилистый ветеран с рваным шрамом через всю щеку по имени Бахтияр, беспрестанно озирался, не выпуская из рук лук.
— Мы идем слишком медленно, купец, — прошипел Бахтияр на пятый день пути, поравнявшись с Тимуром. — Телеги вязнут. Если дозоры мурзы Юсуфа нас заметят, им плевать на грамоту Калга-султана. Крым для них — враг. Они вырежут нас ради сапог и гвоздей.
— Кони идут так быстро, как могут, Бахтияр, — невозмутимо ответил Тимур. Как учитель физкультуры, он прекрасно понимал пределы выносливости мышц и сухожилий. Загонишь лошадей сейчас — останешься пешим посреди степи, а это верная смерть. — Держи своих людей в седлах.
Но чутье старого волка не обмануло сотника. На седьмой день, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая горизонт в тревожные багровые тона, степь впереди ожила.
Сначала появилось дрожание марева, а затем из него вынырнула черная туча. Около сотни всадников неслись лавиной, рассыпаясь веером, чтобы взять караван в кольцо. Никаких боевых кличей — только глухой, отдающийся вибрацией в груди барабанный бой копыт. Знаменитая ногайская легкая конница брала их в клещи.
Бахтияр побледнел как полотно.
— Ногайцы! — истошно заорал он. — Бросай повозки! Уходим на рысях!
Крымчаки развернули коней, готовые бросить нанимателя и спасать собственные шкуры. Но Тимур действовал на инстинктах. Он мгновенно выхватил из-под кафтана заряженный колесцовый пистолет и наставил его прямо в переносицу Бахтияру.
— Тот, кто повернет коня, умрет раньше, чем ногайцы успеют натянуть луки! — голос Данабека лязгнул металлом. — Спешиться! Телеги в круг! Арбалеты к бою! Касым, прячь лошадей в центр!
Ледяное спокойствие и черное дуло неизвестного оружия подействовали на крымчаков отрезвляюще. Тихо матерясь, они подчинились. Тяжелые повозки с мушкетами быстро сдвинули, образовав импровизированную деревянную крепость — вагенбург.
Ногайцы, заметив грамотную оборону, резко осадили коней метрах в ста от каравана, подняв густое облако пыли. От конной массы отделились трое всадников в богатых кожаных доспехах с металлическими бляхами и медленно направились к телегам.
Тимур спрятал пистолет за пояс и, безоружный, вышел за пределы круга.
Впередсмотрящий ногайцев, молодой джигит с надменным лицом, остановил коня в трех шагах от Данабека.
— Кто такие? И почему топчете траву в улусе великого мурзы Юсуфа? — звонко спросил он.
Тимур не отвел взгляда.
— Я — купец Тимур. Иду в Сыгнак. Мои сопровождающие — люди из Кефе. Но я здесь не для того, чтобы воевать. Скажи своему отцу, мурзе Юсуфу, что я везу ему в дар то, что изменит расстановку сил от Волги до Бухары. Если вы нападете, мои люди убьют десяток твоих воинов. Но главное — вы уничтожите секрет, который нужен Юсуфу больше, чем вода. Я требую встречи с мурзой.
Ногаец удивленно поднял бровь. Ни один торговец не смел так дерзко говорить с хозяевами степи.
— Обыщите их, — бросил он своим людям. — Если он лжет, я лично скормлю его печень собакам.
Ставка мурзы Юсуфа
Они ехали под плотным конвоем два дня. Наконец, перед ними раскинулся гигантский кочевой город. Ставка мурзы Юсуфа потрясала воображение: тысячи белоснежных юрт усеяли долину безымянной реки. До самого горизонта паслись бесчисленные табуны. Это была первобытная мощь, способная по одному слову правителя выставить десятки тысяч сабель.
Тимура ввели в самую большую юрту, укрытую белым войлоком. Внутри пахло дорогими благовониями, кумысом и дымом. На возвышении сидел сам Юсуф — крупный, грузный мужчина с проницательными, по-волчьи умными глазами. В 1535 году он еще делил власть с братом Шайдаком, но его амбиции уже тогда держали в напряжении и Москву, и Казань.
По левую руку от него, чуть в тени, сидела девушка лет семнадцати. Тонкие, аристократичные черты лица, цепкий взгляд темных глаз, богато расшитый камзол и серебряная шапочка с совиными перьями. Тимур, чей мозг историка работал безупречно, мгновенно узнал ее. Сююмбике. Дочь Юсуфа, будущая правительница Казани, чья трагическая судьба станет легендой.
— Мой сын говорит, ты дерзок, степняк, — пробасил Юсуф, разглядывая Тимура. — Ты пришел из Крыма, который я ненавижу, и говоришь загадками. Отвечай, или тебя разорвут лошадьми.
Тимур прижал руку к груди, но спину не согнул.
— Великий мурза. Я везу не шелк. Я везу огнебойный наряд. Мушкеты. То, что делает османов непобедимыми.
По юрте прокатился удивленный шепоток. Юсуф подался вперед.
— Купцы не торгуют пушками. Откуда у тебя это? Зачем мне слушать тебя, если я могу просто забрать телеги?
— Железо мертво без знания, мурза. Моя цель — Сыгнак. Бухара глотает наши города. Если казахи падут, шейбаниды придут на твои пастбища. Если ты пропустишь меня, мы станем щитом для твоих южных границ. В знак союза я подарю тебе десять мушкетов и научу твоих людей стрелять.
В этот момент подала голос Сююмбике.
— Твои руки в мозолях от сабли, а не от весов, купец, — ее голос был мелодичным, но твердым. — Кто ты такой? Ты говоришь не как торговец баранами, а как человек, видящий на сто лет вперед.
Тимур посмотрел на юную княжну.
— Я тот, госпожа, кто не хочет, чтобы наши народы растворились в пыли. Наступает время огня и металла. Кочевники, не принявшие этот огонь, исчезнут.
Юсуф тяжело хлопнул ладонью по колену.
— Испытаем твое оружие! Завтра на рассвете. Если оно бьет так, как ты поешь — получишь мою пайзу на проезд до самой Астрахани.
Испытание и Разговор под луной
На следующее утро на окраине аула собралась тысячная толпа. В ста шагах от Тимура установили старую, но добротную кольчугу, надетую на деревянный чурбан.
Данабек действовал размеренно: засыпал порох, вогнал пулю, раздул фитиль тяжелого мушкета. Толпа замерла.
Он прицелился.
БАХ!
Грохот разорвал тишину, облако едкого дыма окутало стрелка. Когда дым рассеялся, зрители ахнули. Кольчуга была пробита навылет, звенья вырваны с корнем, а чурбан разлетелся в щепки.
Юсуф лично осмотрел дыру от пули.
— Десять ружей. И три дня учишь моих людей, — постановил он, глядя на Тимура с новым уважением. — Затем пойдешь к Волге с моим знаком.
В последнюю ночь перед отъездом Тимур сидел у костра, счищая сажу со ствола. Неслышно, словно тень, к огню подошла Сююмбике.
— Мой отец думает, что ты посланник Хакназар-султана, — тихо сказала она. — Но я вижу в твоих глазах спешку. Так смотрят люди, за которыми гонится само время.
— Мы все бежим наперегонки со временем, Сююмбике.
Она задумчиво посмотрела в огонь.
— Скоро приедут сваты из Казани. От хана Сафа-Гирея. Они хотят, чтобы я стала его женой. Что бы сделал ты на моем месте, человек, который спешит изменить мир?
Тимур знал ее судьбу. Знал о защите Казани от Ивана Грозного, о предательстве, о плене. Он не имел права ломать ход истории слишком сильно, но не мог промолчать.
— Я бы посоветовал тебе никогда не доверять каменным стенам больше, чем собственному разуму, — мягко произнес он. — Правитель, отдавший свободу за жизнь, в итоге теряет и то, и другое. Твоя сила будет не в ханах, а в тебе самой.
Девушка вздрогнула. Она сняла с пальца серебряный перстень с бирюзой и протянула ему.
— Если твой путь приведет тебя в Казань, покажи это. Ворота откроются.
Тимур принял бесценный дар.
Встреча в камышах
На следующее утро караван, вооруженный резной деревянной пайзой Юсуфа, продолжил путь. Крымских нукеров Тимур с издевательской вежливостью отослал обратно к Калга-султану, сообщив, что мастер Маттео «трагически скончался от степной лихорадки». Гирей будет в ярости, но теперь между ними лежала степь Ногаев.
Через десять дней воздух запах речной тиной и свежестью. Волга. Хаджи-Тархан (Астрахань) чернел вдали, но Тимур повел караван в густые камыши левого берега, к району древней Переволоки.
Они ждали три долгих дня. Касым уже начал бормотать, что итальянец сбежал с золотом.
Но на закате четвертого дня из лабиринта проток бесшумно выскочила рыбацкая лодка. На корме греб капитан Ильяс, а на носу, замотанный в грязный плащ и облепленный комарами, сидел Маттео.
Едва лодка коснулась берега, венецианец вывалился на песок.
— Мадонна миа... — простонал он, отплевываясь. — Эти комары размером с голубей! Тимур, я проклинаю тот день, когда встретил тебя! Этот одноглазый пират гнал лодку так, словно за нами гнался сам дьявол!
Тимур расхохотался — искренне и громко. Он поднял грязного итальянца и крепко обнял.
— Ты жив, мастер! А значит, жив и Сыгнак.
Ильяс вышел на берег, по-волчьи скалясь.
— Я забрал его у Азова и провел по Дону. Мы перетащили лодку волоком. Дело сделано, степняк.
Тимур посмотрел на восток, через широкие свинцовые воды Волги. Там, за горизонтом, истекала кровью его родина. Дальше не было ни итальянских интриг, ни османских галеонов. Только жестокая степная война и их порох.
— Отдыхайте, — скомандовал Тимур. — Завтра мы переправляемся. И мы несем им гром.
Глава 6
Глава 6. Пепел Сырдарьи и Огненный рубеж
Горнило Приаралья
Путь от Волги до Аральского моря через плато Устюрт и Приаральские Каракумы выжег из них все иллюзии. Если Ногайские степи были диким морем трав, то здесь начинался сущий ад из растрескавшихся солончаков, палящего солнца и колючих кустарников, цепляющихся за жизнь в мертвой земле.
Днем с неба лился расплавленный свинец, а ночью степь выстуживало так, что зуб не попадал на зуб. Пыль забивалась везде: под одежду, в глаза, в скрипящие механизмы колесцовых замков.
Маттео был на грани помешательства. Итальянец, привыкший к влажному морскому бризу Венеции и прохладе каменных мастерских, превратился в высохшую, обгоревшую мумию. Его кожаные европейские башмаки давно истерлись в клочья, и теперь он шлепал по пыли в грубых татарских ичигах, проклиная тот день, когда связался с «безумным степняком».
— Мы сдохнем здесь, Тимур, — хрипел он потрескавшимися губами, едва переставляя ноги рядом со скрипящей телегой. — Эта земля проклята Богом. Здесь нет даже птиц.
— Пей, — Тимур сунул ему бурдюк. Вода в нем была теплой и противно-соленой. — Глотай мелкими глотками.
Данабек включил весь свой опыт тренера. Он знал о водно-солевом балансе больше, чем любой лекарь XVI века. Он жестко нормировал воду, заставлял Маттео и наемников сосать кристаллики каменной соли, чтобы избежать мышечных судорог, и не давал людям падать на привалах, заставляя медленно остывать в тени повозок. Каждый вечер, превозмогая усталость, он заставлял итальянца разбирать и чистить замки мушкетов. Это спасало оружие от песка, а разум мастера — от окончательного падения в пучину паники.
Выжили они во многом благодаря Ильясу. Контрабандист, чья шебека осталась спрятанной в камышах Волги, оказался гениальным следопытом. Он читал сухую степь, как раскрытую книгу.
— Там, где растет верблюжья колючка с синим отливом, под землей есть линза, — говорил одноглазый пират, втыкая кинжал в пересохшее русло. И действительно, раскопав песок на локоть вглубь, они находили мутную, но живительную влагу старых кудуков (колодцев).
Спустя месяц изнурительного марша горизонт наконец изменился. Появились зеленые пятна тугаев — приречных лесов, сплетения камышей и тальника. Они вышли к бассейну великой Сырдарьи. Но радость от вида живой воды мгновенно погасла, едва они почувствовали запах.
Ветер принес густой, тошнотворный дух гари и гниющего мяса.
Земля, политая кровью
Караван спустился в низину и замер. Перед ними лежал казахский аул. Точнее, то, что от него осталось.
Десятки юрт были сожжены дотла. Обугленные шаныраки (верхние круги юрт) валялись на земле, словно переломанные ребра огромных чудовищ. Скот был угнан, а в высокой траве и золе лежали тела. Старики, женщины, защитники аула, сжимавшие в омертвевших руках сломанные копья... Над пепелищем с тяжелым карканьем кружило воронье.
Касым медленно сполз с коня. Старик упал на колени прямо в серую золу, зачерпнул ее трясущимися руками и глухо, по-звериному завыл. Это была земля его рода.
Тимур смотрел на резню, и его сердце превращалось в кусок льда. Одно дело — читать сухие строчки в учебнике истории: «В 1535 году войска шейбанида Убайдулла-хана совершили опустошительный набег на Сырдарьинские города». И совсем другое — видеть, как история чавкает кровью твоего народа в реальном времени.
— Ищите выживших! — рявкнул Тимур, выхватывая саблю.
Они прочесали камыши у реки и нашли лишь одного. Подросток лет тринадцати, с разрубленным плечом, прятался в грязи, сжимая нож. Когда Тимур промыл его рану и дал воды, мальчишка заговорил.
— Это были гулямы (тяжелая конница) из Бухары. Они пришли ночью. Всех, кто мог держать саблю, убили. Женщин забрали в полон.
— Что с Сыгнаком? — жестко спросил Данабек.
— Осажден, мырза. Убайдулла-хан привез огромные пушки из Герата. Они бьют по стенам день и ночь. Город держится только чудом.
— А наши султаны? Где армия?
Мальчик опустил глаза.
— Султаны спорят, кто из них главнее. Только Хакназар-султан не сдался. Он увел остатки ополчения в урочище Кара-Кум, в двух днях пути на север. Пытается собрать людей для удара в тыл бухарцам, но у него мало воинов и почти нет брони.
Тимур поднялся. Его план сработал: они успели до того, как Сыгнак пал. Но ситуация была критической.
— Сворачиваем к урочищу Кара-Кум, — приказал он. — Мы идем к Хакназару.
Встреча с Волчонком
Их перехватили на следующий день. Из зарослей саксаула вынырнул десяток всадников. Изможденные, в рваных малахаях, но их луки были натянуты до ушей, а наконечники стрел смотрели точно в грудь Тимуру. Охрана Хакназара не знала пощады к чужакам.
Только благодаря Касыму, который назвал имена своих предков и поклялся, что они казахи, принесшие помощь, их не расстреляли на месте. Под конвоем караван въехал в скрытый лесистый овраг, где располагался лагерь последнего сопротивления.
Это не было похоже на ставку будущего великого хана. Лагерь обреченных партизан: раненые стонали у скудных костров, кони с впалыми боками жевали сухую траву. В воздухе висело отчаяние.
Хакназар ждал их у единственной уцелевшей белой юрты.
В 1535 году он еще не был тем могучим правителем, что объединит казахов и ногайцев. Это был молодой, свирепый, но загнанный в угол принц. Острые скулы, пронзительный взгляд темных глаз, свежий шрам, пересекающий бровь. На нем был простой кольчужный панцирь, поверх которого накинут потертый халат. Он походил на молодого степного волка, окруженного сворой гончих — опасного, готового дорого продать свою жизнь, но понимающего, что конец близок.
Тимур шагнул вперед, прижав руку к груди.
— Мое имя Тимур, султан. Я пришел из-за моря. Я привез то, что снимет осаду с Сыгнака и прогонит шейбанидов в их пески.
Вокруг Хакназара стояли седые батыры, покрытые шрамами. Один из них, одноухий гигант с боевым топором за поясом, презрительно сплюнул.
— Ты купец, а не воин. И ты привез франка-чужака и какие-то грязные повозки. Нам нужны тысячи свежих коней и метких стрелков, а не твои пустые речи!
Хакназар поднял руку, призывая к тишине, но не сводил глаз с Тимура.
— Я видел бухарские пушки под стенами Сыгнака, — глухо произнес султан. — Они огромны, как стволы вековых деревьев. Их тянут десятки волов. А ты привез мне какие-то железные палки в телегах? Мои батыры правы. Это железо не остановит закованную в сталь конницу Убайдуллы.
— Эти «палки» плюются смертью с плеча одного человека, султан, — спокойно ответил Тимур. Он подошел к телеге и сдернул брезент, обнажив тускло блестящие стволы мушкетов. — Дай мне пятьдесят твоих самых толковых парней, и я покажу...
Крещение огнем
Его слова потонули в истошном крике дозорного, скачущего с гребня холма.
— Враг! Гулямы! Идут прямо на нас!
В лагере вспыхнула паника. Раздались крики, ржание лошадей. Казахские воины, хватая сабли и луки, бросились к коням. Хакназар вскочил на своего скакуна, выхватывая клинок.
— Они выследили нас! — прорычал он. — Приготовиться к бою! Мы умрем как свободные люди, а не как рабы!
Тимур вскочил на телегу и посмотрел в сторону долины. Земля дрожала. Из-за холмов, выстраиваясь в клин, выходила тяжелая бухарская конница. Более трехсот гулямов — профессиональных наемников Убайдулла-хана. На них были стальные зерцала, кольчужные маски, даже их тяжелые боевые кони были прикрыты кожаной броней. Против сотни легковооруженных казахов Хакназара это был каток, который просто раздавит лагерь в кровавую лепешку.
— Султан! Стой! — заорал Тимур во всю силу своих легких, перекрывая шум. — Ты погубишь людей! Дай мне перекрыть проход!
Хакназар обернулся. В его глазах полыхала ярость, но он увидел абсолютную, нечеловеческую уверенность в лице странного купца. Султан махнул рукой.
— Если ты солгал, мы встретимся в аду!
Тимур действовал молниеносно.
— Ильяс! Касым! Разворачивайте телеги поперек ущелья! Колеса сцепить цепями!
Он выхватил из повозок десяток тяжелых фитильных мушкетов — самых мощных, способных пробить рыцарские латы.
— Маттео! Готовь порох, фитили и пули! Будешь заряжать, как проклятый демон, если хочешь жить!
Итальянец, белый как мел, трясущимися руками начал раскупоривать бочонки.
Тимур выстроил Ильяса, Касыма и шестерых наемников за телегами в две шеренги. Он не мог обучить их сложной тактике, но он знал базовый принцип: караколе. Первая линия стреляет и уходит назад перезаряжаться, вторая делает шаг вперед. Непрерывный огонь.
Бухарская конница набирала ход. Триста закованных в сталь всадников неслись прямо на жалкую баррикаду из телег. Степные лучники Хакназара выпустили тучу стрел, но те с жалким звоном отскакивали от шлемов и панцирей гулямов.
Земля гудела. Двести шагов. Сто шагов.
Наемники Тимура дрожали, видя несущуюся на них лавину стали и копий.
— Держать строй! — рявкнул Тимур, устанавливая тяжелый ствол мушкета на борт телеги и раздувая тлеющий фитиль. — Целиться в грудь лошадям и всадникам! Ждать моей команды!
Пятьдесят шагов. Лица врагов в прорезях шлемов уже были ясно видны. Они победно выли, предвкушая легкую резню.
— ОГОНЬ! — скомандовал Тимур и нажал спуск.
Раздался оглушительный, чудовищный грохот, с которым степь еще никогда не сталкивалась в ближнем бою. Облако густого, едкого серого дыма мгновенно заволокло проход.
Эффект был апокалиптическим. Свинцовые пули размером с грецкий орех, вылетевшие из стволов с чудовищной кинетической энергией, не просто пробивали броню — они проламывали стальные нагрудники, крошили ребра, отрывали конечности.
Первая шеренга гулямов просто исчезла, превратившись в месиво из визжащих, кувыркающихся лошадей и разорванных человеческих тел.
— Первая линия назад! Вторая к телегам! — командовал Тимур, не давая своим людям опомниться в дыму. Маттео, плача от страха, впихивал в горячие стволы новые заряды пороха и свинца.
Бухарцы, не ожидавшие удара такой силы, смешались. Тяжелые лошади, обезумевшие от грохота, запаха сгоревшей серы и крови, вставали на дыбы, сбрасывая закованных в броню седоков. Клин рассыпался, превратившись в хаотичную толпу прямо перед телегами.
— ОГОНЬ! — снова заорал Тимур.
Второй залп в упор скосил тех, кто пытался развернуть коней. Броня, гордость шейбанидской армии, оказалась бесполезной жестянкой против генуэзского пороха и казахской решимости.
Хакназар, наблюдавший за этим из-за спин стрелков, замер. Его глаза расширились. Он видел, как десяток людей за деревянными повозками за две минуты уничтожил треть лучшей ударной конницы врага.
Потрясение бухарцев переросло в животный ужас. Они не понимали, что за магия рвет их на куски. Те, кто уцелел, начали судорожно разворачивать коней, давя своих же.
— В атаку! — голос Хакназара сорвался на рык, похожий на рев проснувшегося барса. — Добить их! Не дать уйти ни одному!
Казахская легкая конница, опьяненная неожиданным чудом, лавиной выплеснулась из-за холмов. Они догоняли деморализованных гулямов, стаскивали их арканами с седел, добивали булавами и топорами. Бой превратился в избиение бегущего врага.
Рождение Новой Армии
К полудню всё было кончено. Степной ветер медленно уносил пороховой дым. Узкий проход был завален телами людей и лошадей в блестящих панцирях.
Тимур прислонил дымящийся мушкет к колесу телеги и вытер почерневшее от сажи лицо. У него звенело в ушах, плечо ныло от отдачи, но он чувствовал дикий, первобытный триумф. Маттео сидел на земле, обхватив голову руками, и истерично смеялся.
К баррикаде медленно подъехал Хакназар. За ним тянулись его батыры. Они больше не смеялись. Одноухий гигант спешился, подошел к убитому бухарскому сотнику, вытащил из его пробитого панциря сплющенный кусок свинца и с мистическим благоговением посмотрел на Тимура.