Обреченная на власть

Я кивнул и встал, хотя каждая клетка тела требовала остаться и требовать ответов немедленно. Но дисциплина — единственное, что у меня осталось целым, — заставила меня просто выйти.

Не помню, как дошёл до башни. Помню только, что стоял перед дверью нашей квартиры — нашей, я всё ещё так думал, хотя слово уже не подходило, — и не мог заставить себя взяться за ручку.

Когда всё-таки вошёл, дом встретил меня тем же запахом, что и всегда: оружейное масло, пыль фолиантов, и под этим — её. Цитрус, вербена, аконит, въевшиеся в стены так глубоко, что их, наверное, не выветрит и десять лет. Только сегодня этот запах не дарил покоя. Сегодня он резал, как клинок под рёбра.

Я по привычке обошёл третью половицу у двери — и замер, занеся ногу над четвёртой. Привычка, которая теряла смысл с каждым шагом. Будить было некого.

На кухне капал кран. Кап-кап-кап. Тот самый, который я всё собирался починить и так и не починил. Звук, который раньше тонул в её голосе, в её смехе, в скрипе карандаша по кальке, теперь был единственным звуком в квартире, и он показался мне оглушительным.

Я сел на пол гостиной — там, где обычно сидел рядом с ней, пока она чертила, — и просто смотрел на пустое место на ковре, где должна была лежать стопка её бумаг. Оллен, видимо, забрал часть в лабораторию. Остальное так и осталось там, где она его бросила: раскрытый блокнот, карандаш, закатившийся под кресло.

Я не плакал. Не смог тогда на поле, не смог и здесь. Что-то во мне держало эту дверь на замке — может, страх, что если открою, то больше никогда не закрою. Я просто сидел, сжимая в кулаке её записку, пока за окном не стемнело полностью, а потом не рассвело снова.

Следующие сутки я провёл, пытаясь сломать шифр.

Я разложил записку на столе, рядом — её старые лабораторные журналы, которые сумел найти, надеясь, что узнаю руку, систему, хоть что-то знакомое. Значки были похожи на созвездия — она сама так писала, и сходство не обманывало: ровные группы точек и линий, будто кто-то перенёс на бумагу карту неба. Но карта неба, которую я знал, не складывалась ни в одно слово.

Я пробовал накладывать её на звёздные атласы из библиотеки. Пробовал считать символы по группам — три, пять, семь — в поисках закономерности. Пробовал просто смотреть на неё часами, как будто значки могли сами признаться, что значат, если достаточно долго в них всматриваться.

Ничего.

Следующим вечером в дверь постучал Рейк. Не дождавшись ответа, вошёл сам — с двумя мисками каши и видом человека, готового к скандалу.

— Ты ел сегодня? — спросил он, ставя миску передо мной с грохотом, явно рассчитанным на то, чтобы я подскочил.

Я не подскочил. Я даже не поднял головы от записки.

— Не хочу.

— Я не спрашивал, хочешь ли ты. Я спросил, ел ли ты.

— Рейк.

— Что — Рейк? — он сел напротив, прямо на пол, скрестив ноги, как в детстве, когда мы только начинали в академии. — Лоренц, ты сутки не выходил из башни. Кас говорит, ты даже не спустился, когда хоронили Дейна.

Что-то в груди сжалось так резко, что я едва не выронил карандаш.

— Я не мог.

— Я знаю, — сказал он тише. — Никто тебя не винит. Но каша остывает, а призраков голодом не накормишь, так что ешь давай, пока я не начал кормить тебя сам, как маленького.

Я фыркнул — почти смех, первый за три дня, и от этого стало только хуже, потому что напомнил, что смех вообще ещё существует в мире, где её больше нет рядом, чтобы его услышать.

— Что это? — он кивнул на разложенные на столе значки.

— Шифр. Её шифр. Не могу разобрать.

Рейк наклонился, рассматривая записку с тем же сосредоточенным прищуром, с каким разглядывал тропы зверья в лесу.

— Похоже на звёзды.

— Я пробовал звёзды. Не сходится.

— А пробовал не звёзды, а её формулы? Она же вечно мешала алфавиты — то рунами писала, то этими своими значками для элементов. Может, это не созвездия, а её собственная тарабарщина, которую только она и понимает.

Я уставился на него.

— Что?

— Что слышал. Сходи к Оллену. Если кто и разберёт её почерк, не считая тебя, то он. Он три года расшифровывал её каракули в журналах.

Я отложил карандаш медленнее, чем следовало бы, — будто признание, что сам я не справлюсь, было ещё одним маленьким поражением, которое не хотелось засчитывать.

— Хорошая мысль, — сказал я наконец.

— У меня бывают, — Рейк подвинул ко мне миску ещё ближе. — А теперь ешь. Это не обсуждается.

Я съел. Не потому что хотел, а потому что было проще сдаться, чем спорить с Рейком, когда у него такое лицо.

Лаборатория в подземном ярусе встретила меня знакомым запахом — аконит, вербена, железная пыль. Только без её голоса, отдающего распоряжения, это место казалось пустой ракушкой, из которой вынули то, что в ней жило.

Оллен сидел за её столом, веснушчатый, бледный сильнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Увидев меня, он выпрямился слишком резко, едва не опрокинув колбу.

— Лоренц. Я... — он замялся. — Я не знал, что сказать. С тех пор как вы вернулись.

— Не нужно ничего говорить, — я положил записку на стол перед ним. — Мне нужна твоя помощь.

Он взял листок осторожно, будто тот мог рассыпаться. Долго всматривался, хмурясь, поворачивая под разными углами к свету лампы.

— Это не созвездия, — сказал он наконец.

— Я знаю. Я пробовал.

— Нет, я имею в виду — это похоже на созвездия, потому что она так шифровала формулы. Видишь вот этот значок? — он ткнул пальцем в один из символов. — Она его использовала для обозначения серебряной пыли в концентрации. А вот этот — для полыни. Это не язык. Это её химия, просто записанная не буквами, а узором.

Что-то внутри меня дрогнуло — не надежда ещё, но что-то рядом с ней.

— Ты можешь это прочесть?

— Частично. — Он потянулся к полке, достал толстый потрёпанный журнал — её последний, тот, что она вела последние месяцы. — Дай мне время сверить со старыми записями. Это не координаты и не послание словами, Лоренц. Это формула.

— Формула чего?

Он листал журнал, бормоча себе под нос, пока не остановился на странице, исчёрканной её почерком — торопливым, но узнаваемым.

— Вот, — выдохнул он. — Стабилизатор. Она работала над ним последние недели. Должен был продлевать и удерживать открытым нестабильный портал — достаточно долго, чтобы пройти безопасно, без риска, что тебя разорвёт между мирами. Она так и не закончила тесты. Говорила, что ещё рано, что формула капризная.

Я смотрел на страницу, не до конца понимая, что чувствую — будто пол под ногами сдвинулся на дюйм в сторону.

— Она готовилась куда-то идти, — сказал я медленно. — Заранее. До границы.

Оллен поднял на меня глаза, и в них было то же самое осознание, которое только что обожгло меня.

— Похоже на то.

Я не знал, что хуже — мысль, что её забрали против воли, или мысль, что часть пути она, возможно, выбрала сама. Но додумывать сейчас не было сил. Не пока я не найду её и не спрошу лично.

— Ты можешь доделать формулу?

— Понадобится время. И ингредиенты, которых у нас в обрез. — Оллен закрыл журнал, прижав его к груди, будто защищая. — Но да. Думаю, смогу.

— Делай, — сказал я. — Мне нужен стабилизатор. Скоро.

Генерал ждал меня в кабинете — как и обещал. Выслушал молча, не перебивая, пока я рассказывал про формулу Лейлы и догадку Оллена. Когда я закончил, он долго смотрел на карту, разложенную на столе, — на отметку северной границы, обведённую красным с того самого дня.

— Стабилизатор для прохода, значит, — сказал он наконец. — Твоя Лейла была умнее, чем мы заслуживали.

— Она уже не моя, — сказал я тихо. — Она пропала.

Он посмотрел на меня — этим своим взглядом, который видел меня насквозь ещё с пятнадцати лет, с того дня на пепелище.

— Лоренц. Я отправляю тебя не из жалости. Если бы дело было только в твоём горе, я бы запер тебя в казармах и заставил тренировать новобранцев, пока не полегчает. Но дело не только в этом.

Он развернул на столе другую карту — не северную границу, а целиком Тиддерию, утыканную красными метками. Я насчитал не меньше дюжины.

— Это что?

— Вторжения. За последние два месяца. Все — рядом с аномальными порталами. Все — без следов борьбы.

Холод прошёл по спине, не имеющий ничего общего с погодой за окном.

— Все живы?

— Не знаю. — Он произнёс это тяжело, как камень кладут. — Никто не знает. Но закономерность одна: чем ближе к коронации в Агоне, тем чаще это случается. Будто что-то — или кто-то — испытывает границы между мирами. Готовится.

— К чему?

— Если бы я знал, я бы не сидел здесь и не объяснял тебе очевидное. — Он потёр переносицу, и впервые за весь разговор я увидел не командира, а уставшего старика, который слишком долго несёт груз, не предназначенный для одних плеч. — Артефакт, который вы нашли, — холодный, не наш. Огни. Портал, не похожий ни на адский, ни на любой известный нам. И теперь вторжения, которые учащаются ровно к тому моменту, как в Аду должна взойти новая Королева. Совпадение? Может быть. Я давно перестал верить в совпадения.

Я молчал, переваривая.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл в Агон, — сказал я наконец.

— Я хочу, чтобы кто-то пошёл в Агон и выяснил, что происходит, прежде чем это происходящее само придёт к нашим воротам. — Он посмотрел на меня в упор. — И раз уж твой личный путь и моё задание ведут в одну сторону — я предпочту, чтобы это сделал ты, а не кто-то менее заинтересованный в том, чтобы вернуться живым.

Я кивнул. Что-то внутри, тяжёлое и неподвижное последние три дня, наконец сдвинулось с места.

— Когда я смогу выдвигаться?

— Как только Оллен закончит формулу. Раньше не отпущу — я не собираюсь хоронить тебя в какой-то трещине между мирами из-за нестабильного зелья.

— Принято.

Он встал, подошёл к шкафу в углу кабинета, отпер его старым ключом, который носил на шее под рубашкой. Внутри, на бархатной подложке, лежал клинок — длиннее моего обычного, с рукоятью, оплетённой серебряной нитью, потемневшей от времени.

— Это принадлежало охотнику, который однажды уже ходил за грань и вернулся, — сказал он, протягивая мне оружие. — Больше тридцати лет назад. Он не рассказывал, что видел. Но клинок прослужит тебе лучше, чем твой нынешний, если придётся иметь дело не только с нашей нечистью.

Я взял клинок. Тяжёлый, выверенный, словно созданный под чужую руку — но я знал, что притрётся.

— Спасибо.

— Не благодари, — он отвернулся к окну, к серому морю за стенами крепости. — Благодарить будешь, если вернёшься. С ней или без.

глава 4

3 дня до коронации

Агон

Три дня до коронации и я решила сбежать

Не в переносном смысле. Не «сбежала от ответственности» или «сбежала от мыслей». Буквально: спустилась по боковой лестнице южного крыла, той самой, где ступени стёрты до блеска ещё при прадеде и где на каждом пролёте пахнет по-разному — сначала воском, потом старым деревом, потом сыростью из подвалов. Протиснулась через кладовую, которую никто не проверял с эпохи деда, — Мирра как-то показала мне этот путь, и с тех пор я пользовалась им чаще, чем следовало бы. В кладовой пахло пылью, сухими травами и старым железом, и где-то в углу всё ещё стоял сломанный манекен, на котором мадам Элизье примеряла платья моей матери.

Я вышла через узкую дверцу в стене — она была такой незаметной, что даже стража забывала о её существовании, — и оказалась в переулке старого квартала, где булыжники помнили ещё те времена, когда Агон не был центром мира.

Аскель уже ждал.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, в простом тёмном плаще, без единого украшения, без архивных свитков под мышкой — без всего того, что делало его «придворным архивистом». Волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были распущены и падали на плечи, и в этом было что-то до невозможности свободное. Он выглядел как человек, который предвкушает что-то запрещённое, и от этого казался моложе — или, может быть, просто более настоящим.

— Ты опоздала на три минуты, — сказал он, отлипая от стены.

— Я принцесса. Я не опаздываю. Все остальные приходят слишком рано.

— Разумеется. — Он шагнул ко мне и накинул на плечи капюшон, который я держала в руках, поправил ткань так, чтобы лицо оказалось в тени, и его пальцы на секунду задержались у моего виска. — Идём, пока тебя не хватились.

— Кто меня хватится? Отец? Он до вечера на совете. Мирра? Она знает. У нас есть куча времени до приема

— Мирра знает всё?

— Мирра знает достаточно, чтобы не спрашивать.

Он хмыкнул и взял меня за руку и потащил за собой в переулок

Агон за стенами дворца был другим.

Я знала это умом — но каждый раз, когда удавалось выбраться, знание превращалось из сухого факта в живое, дышащее ощущение. Здесь пахло жареным мясом с уличных жаровен и угольным дымом из кузниц, свежим хлебом из пекарен на углу и чем-то резким, химическим, что тянулось из мастерских алхимиков в нижнем ярусе. Запахи не смешивались, а существовали слоями, как пласты породы: проходишь три шага — и ты уже в другом мире, где пахнет не хлебом, а краской и лаком из мебельной мастерской.

Улицы были узкими, стиснутыми между высокими домами с тёмными фасадами, и брусчатка блестела от недавнего дождя, отражая свет редких фонарей. Где-то в глубине переулков играли на чём-то низком и гулком — инструмент, названия которого я никогда не знала, но звук которого всегда казался мне голосом самого Агона: хриплым, глубоким, чуть печальным.

Никто не смотрел на нас дважды. Два демона в тёмных плащах, идущие слишком близко друг к другу, — обычная картина для старого квартала, где вопросов не задают, а дела не обсуждают вслух, если хотят сохранить зубы.

— Куда сначала? — спросил Аскель, чуть наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать шум улицы.

— Туда, — я кивнула в сторону рынка, откуда тянуло дымом и специями. — Хочу попробовать те булочки с ромом, которые ты описывал в прошлый раз. « Они стоят того, чтобы ради них умереть!!!».

— Я сказал «стоят того, чтобы ради них сбегать». Разница есть.

— Ты стал осторожнее в выражениях.

— Ты стала лучше запоминать мои выражения. Это пугает.

— Ты меня боишься?

— До ужаса, — он улыбнулся уголком губ. — Особенно когда ты голодна.

Я пихнула его локтем, и он рассмеялся. По-настоящему — запрокинув голову, с тем редким смехом, который я слышала только здесь, снаружи, когда на нём не было ни капли дворцового лоска, ни тени архивариуса, ни грамма осторожности. Я любила этот смех. Я любила его именно таким — растрёпанным и свободным.

— Ты вообще знаешь, как я люблю тебя? — спросила я вдруг, и вопрос вырвался раньше, чем я успела его остановить.

Он посмотрел на меня — долгим, спокойным взглядом, который говорил больше, чем любые слова.

— Догадываюсь, — сказал он. — Но ты можешь напоминать. Я не против.

— Вот и напоминаю.

— Вот и спасибо.

Рынок встретил нас грохотом, от которого закладывало уши, и запахами, от которых кружилась голова. Мы протискивались между лотками — высокими, шаткими, заваленными товаром до самого верха. Торговцы кричали, перебивая друг друга, и их голоса смешивались с лязгом металла из посудного ряда, с визгом детей, которые носились между прилавками, с гулом толпы, которая текла, как река, — медленно, увлекая за собой.

Аскель придерживал меня за локоть там, где толпа становилась особенно густой, и каждый раз его пальцы задерживались чуть дольше, чем требовала необходимость. Я тащила его к прилавкам, которые казались мне интересными, и он не сопротивлялся — только иногда наклонялся к уху и комментировал что-нибудь язвительное про очередного торговца.

— Видишь того, с фиолетовыми перьями на шляпе? Он в прошлый раз пытался продать мне «эликсир вечной жизни». Я проверил — это был разбавленный сидр.

— И ты не купил?

— Я предложил ему проверить эликсир на себе. Он почему-то отказался.

— Странно.

— Вот и я подумал.

Торговец пряностями за соседним прилавком — сухой, как щепка, демон с разноцветными глазами — предложил нам попробовать что-то лиловое и пыльное из маленького мешочка.

— Специя из Тенебриса, господа! Редчайшая! Одна щепотка — и любое блюдо станет пищей богов!

Аскель взял щепотку, понюхал, поморщился.

— Это плесень, замаскированная под специю. Причём довольно старая.

— Что?! — торговец выпрямился с видом оскорблённого достоинства. — Господин, я торгую на этом рынке пятнадцать лет!

— И пятнадцать лет продаёте плесень? Мои соболезнования.

Я зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос. Торговец открыл было рот для возмущённой тирады, но я уже тянула Аскеля за рукав прочь, и мы скрылись в толпе раньше, чем он успел набрать воздуха.

— Ты невозможен, — выдохнула я, когда мы остановились у фонтана в центре площади.

— Я честен. Это не одно и то же.

— Иногда честность — это просто хороший способ нажить врагов.

— Враги у меня уже есть. Одним больше — не страшно.

Я посмотрела на него — на его лицо, освещённое дрожащим светом рыночных фонарей, на его улыбку, которая была только моей, — и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Через три дня я надену корону. Через три дня такие прогулки станут невозможны. Через три дня всё изменится — и я не знала, останется ли в этом новом мире место для нас, таких, какие мы сейчас.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто запоминаю.

Он меня понял. Взял мою руку и поднёс к губам, поцеловал костяшки — быстро, почти незаметно для окружающих, но достаточно, чтобы я почувствовала тепло его дыхания.

— Ещё не всё кончилось, — сказал он. — Мы ещё здесь.

— Ага

Булочки с ромом нашлись в конце рыночного ряда, у маленькой жаровни, над которой поднимался такой густой дым, что я сначала подумала — пожар. Но нет: просто пожилая демоница с абсолютно невозмутимым лицом жарила их на открытом огне, переворачивая длинными щипцами.

— Две, — сказал Аскель, выкладывая монеты на прилавок.

Демоница молча кивнула, ловко подхватила две булочки, завернула в промасленную бумагу и протянула нам. Ни улыбки, ни приветствия, вообще никаких манер...

Я откусила первый кусок — и мир на мгновение исчез.

Во рту разворачивалось что-то, что можно было бы описать как «пожар в миниатюре» или «маленький персональный ад», но в самом лучшем смысле. Ром обжигал горло, а сахарный сироп закрывал раны

— Нууу, неплохо, — выдохнула я, прожёвывая.

— «Неплохо»? — он смотрел на меня с нескрываемым весельем, не притронувшись к своей. — У тебя глаза закатились)

Я усмехнулась

Мы стояли у жаровни, ели обжигающе острые пирожки и смотрели на рынок. Толпа текла мимо, равнодушная, занятая собой: вот женщина с корзиной овощей торгуется с мясником, вот старый демон с медным посохом что-то втолковывает молодому, вот компания подростков хохочет над шуткой, которую я не расслышала. Никому не было дела до двух фигур в тёмных плащах. Никому не было дела до того, что одна из них через три дня наденет корону и перестанет быть просто женщиной, которая ест булки на рыночной площади.

— Скучаешь по этому? — спросила я, не глядя на него. — По обычной жизни.

— У меня никогда не было обычной жизни. Я вырос в архиве, Вейла. Моими соседями были свитки.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Он помолчал, дожевал пирожок, вытер руки о плащ — жест настолько бытовой, что я улыбнулась, несмотря на тяжесть вопроса.

— Иногда, — сказал он наконец. — Когда я вижу, как живут люди здесь, внизу, я думаю: а что, если бы я родился не в архиве, а вот здесь? У меня была бы лавка. Или мастерская. Я бы торговал книгами, а не читал их.

— Ты бы торговал книгами и всё равно читал бы их, пока никто не видит.

— Это правда, — согласился он. — Но в конце концов я вспоминаю, что обычная жизнь — это жизнь без тебя. И перестаю скучать.

Я толкнула его плечом, сильнее, чем в прошлый раз.

— Это было слишком красиво для уличного рынка.

— Я стараюсь соответствовать обстановке. Ты заслуживаешь красивых слов хотя бы иногда.

— Я заслуживаю этих булок. И желательно каждый день, — я доела последний кусок и облизала пальцы. — И свободы. Хотя бы на пару часов.

— Свобода — это не часы, Вейла. Свобода — это то, что внутри.

Мы вернулись во дворец через пару часов. Тот же переулок, та же дверца в стене, та же кладовая с пыльными манекенами. Аскель пропустил меня вперёд и, прежде чем закрыть дверь, задержался на секунду, глядя на улицу — на узкую полоску неба между домами.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто запоминаю.

Я взяла его за руку и потянула внутрь.

Мирра встретила нас в моих покоях с видом человека, который всё знал, но ни о чём не спросил и никогда не спросит. Она сидела в кресле с книгой — кажется, это был старый сборник легенд, который я дала ей неделю назад, — и даже не подняла головы, когда мы вошли.

— Хорошо погуляли? — спросила она, переворачивая страницу.

— Отлично, — сказала я, снимая плащ

— Вы принесли мне пирожок?

— Нет.

— Тогда я оскорблена и не разговариваю с вами.

— Ты только что разговаривала.

— Это была последняя фраза. Теперь всё.

Я усмехнулась и бросила плащ на спинку кресла. Аскель стоял у двери, наблюдая за нами с тем выражением тихой радости, которое появлялось у него только в такие моменты — когда не было ни дворца, ни политики, ни грядущей коронации.

— Я пойду, — сказал он. — Меня ждет архив.

— Ты всегда там...

— Архив — моя первая любовь. Ты — вторая.

Я обернулась и на моем лице явно читалось негодование

— Что ты сказал???

Но он лишь улыбнулся и вышел закрыв за собой дверь

— Вы сегодня счастливая, — отвлекла меня Мирра. — Я давно такого не видела.

— Да, иногда я позволяю себе такую роскошь

— Иногда — это лучше, чем никогда.

— Ты становишься философом.

— Это всё книга. — Она кивнула на фолиант. — Там один герой говорит: «Счастье — это то, что ты выбираешь».

Я задумалась. Выбрать помнить сегодняшний вечер — рынок, булочки, смех, его пальцы на моём виске. Выбрать помнить это, когда всё остальное рухнет.

— Хороший совет, — сказала я.

— Я знаю. Я вообще полна хороших советов.

— Нужно переодеться к приему. Принеси платье.

Отец решил, что встреча с Кассиэлем не требует моей подготовки и даже присутсвия моих советников. И даже потрудился организовать встречу совета именно в этот день. Чтобы мне уж точно никто не помог. Очень здорово, особенно учитывая что я вообще не успела подумать как решать эту проблему и тем более что говорить..Мирра одела меня. Сегодня снова алый шелк, но чуть более закрытый. Платье было с высоким горлом, корсет без особых излишеств, просто чтобы утянуть мою и без того узкую талию, отсутствие рукавов - обычное дело для моих одежд, ведь я часто их поджигаю... Но и совсем монашкой я пойти не могла, поэтому разрез от бедра демонстрировал всем мои длинные ноги и черные шпильки

Рэвел ждал меня у дверей тронного зала ровно в полдень — как всегда, минута в минуту. Не знаю, как ему это удавалось. Может, у него внутри были встроены часы, лишённые права на погрешность. Может, он просто приходил на полчаса раньше и ждал, делая вид, что только что подошёл. Я никогда не спрашивала — ответ всё равно был бы уклончивым.

Он стоял прямо, руки сложены за спиной, лицо — привычная маска: ни холодная, ни тёплая, просто нейтральная, как чистый лист бумаги, на котором ещё ничего не написали. Но я знала его шесть лет, и я видела лёгкое напряжение в уголках губ, чуть более глубокую тень под глазами. Он не спал. Опять.

Полукровка. Ангел и демон в одном теле — комбинация настолько редкая, что в архивах Ада ей была посвящена ровно одна полка, и та наполовину пустая. Но видимо мой отец планирует расширить этот раздел, ведь явно ждет от меня совместных детей с наследником Рая. Ангельская кровь дала ему ту особую, почти невыносимую красоту, которая бывает у существ, не совсем принадлежащих этому миру: высокие скулы, светлые глаза, линия подбородка — чёткая, как росчерк пера. Демонская же добавила что-то более тёмное, что проявлялось не во внешности, а в том, как он двигался: плавно, бесшумно, с постоянной готовностью, которая никогда не переходила в угрозу, но всегда о ней напоминала. Кучерявые, светлые волосы всегда делали его чуть более милым и добавляли в него хоть какой-то живости. Черная форма была как всегда идеально выглажена. Рубашка, под которой всегда была броня, кожаные штаны и конечно же пояс, полный кинжалов

— Ты не спал, — сказала я вместо приветствия.

— Добрый вечер, Ваше Высочество, — ответил он ровно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Рэвел.

Он позволил себе короткий вздох — для него это было эквивалентом эмоционального взрыва.

— Ночь была долгой. Пришлось проверить кое-что перед сегодняшней встречей. Ничего серьёзного.