Обреченная на власть

Я кивнул и встал, хотя каждая клетка тела требовала остаться и требовать ответов немедленно. Но дисциплина — единственное, что у меня осталось целым, — заставила меня просто выйти.

Не помню, как дошёл до башни. Помню только, что стоял перед дверью нашей квартиры — нашей, я всё ещё так думал, хотя слово уже не подходило, — и не мог заставить себя взяться за ручку.

Когда всё-таки вошёл, дом встретил меня тем же запахом, что и всегда: оружейное масло, пыль фолиантов, и под этим — её. Цитрус, вербена, аконит, въевшиеся в стены так глубоко, что их, наверное, не выветрит и десять лет. Только сегодня этот запах не дарил покоя. Сегодня он резал, как клинок под рёбра.

Я по привычке обошёл третью половицу у двери — и замер, занеся ногу над четвёртой. Привычка, которая теряла смысл с каждым шагом. Будить было некого.

На кухне капал кран. Кап-кап-кап. Тот самый, который я всё собирался починить и так и не починил. Звук, который раньше тонул в её голосе, в её смехе, в скрипе карандаша по кальке, теперь был единственным звуком в квартире, и он показался мне оглушительным.

Я сел на пол гостиной — там, где обычно сидел рядом с ней, пока она чертила, — и просто смотрел на пустое место на ковре, где должна была лежать стопка её бумаг. Оллен, видимо, забрал часть в лабораторию. Остальное так и осталось там, где она его бросила: раскрытый блокнот, карандаш, закатившийся под кресло.

Я не плакал. Не смог тогда на поле, не смог и здесь. Что-то во мне держало эту дверь на замке — может, страх, что если открою, то больше никогда не закрою. Я просто сидел, сжимая в кулаке её записку, пока за окном не стемнело полностью, а потом не рассвело снова.

Следующие три дня я провёл, пытаясь сломать шифр.

Я разложил записку на столе, рядом — её старые лабораторные журналы, которые сумел найти, надеясь, что узнаю руку, систему, хоть что-то знакомое. Значки были похожи на созвездия — она сама так писала, и сходство не обманывало: ровные группы точек и линий, будто кто-то перенёс на бумагу карту неба. Но карта неба, которую я знал, не складывалась ни в одно слово.

Я пробовал накладывать её на звёздные атласы из библиотеки. Пробовал считать символы по группам — три, пять, семь — в поисках закономерности. Пробовал просто смотреть на неё часами, как будто значки могли сами признаться, что значат, если достаточно долго в них всматриваться.

Ничего.

На третий вечер в дверь постучал Рейк. Не дождавшись ответа, вошёл сам — с двумя мисками каши и видом человека, готового к скандалу.

— Ты ел сегодня? — спросил он, ставя миску передо мной с грохотом, явно рассчитанным на то, чтобы я подскочил.

Я не подскочил. Я даже не поднял головы от записки.

— Не хочу.

— Я не спрашивал, хочешь ли ты. Я спросил, ел ли ты.

— Рейк.

— Что — Рейк? — он сел напротив, прямо на пол, скрестив ноги, как в детстве, когда мы только начинали в академии. — Лоренц, ты три дня не выходил из башни. Кас говорит, ты даже не спустился, когда хоронили Дейна.

Что-то в груди сжалось так резко, что я едва не выронил карандаш.

— Я не мог.

— Я знаю, — сказал он тише. — Никто тебя не винит. Но каша остывает, а призраков голодом не накормишь, так что ешь давай, пока я не начал кормить тебя сам, как маленького.

Я фыркнул — почти смех, первый за три дня, и от этого стало только хуже, потому что напомнил, что смех вообще ещё существует в мире, где её больше нет рядом, чтобы его услышать.

— Что это? — он кивнул на разложенные на столе значки.

— Шифр. Её шифр. Не могу разобрать.

Рейк наклонился, рассматривая записку с тем же сосредоточенным прищуром, с каким разглядывал тропы зверья в лесу.

— Похоже на звёзды.

— Я пробовал звёзды. Не сходится.

— А пробовал не звёзды, а её формулы? Она же вечно мешала алфавиты — то рунами писала, то этими своими значками для элементов. Может, это не созвездия, а её собственная тарабарщина, которую только она и понимает.

Я уставился на него.

— Что?

— Что слышал. Сходи к Оллену. Если кто и разберёт её почерк, не считая тебя, то он. Он три года расшифровывал её каракули в журналах.

Я отложил карандаш медленнее, чем следовало бы, — будто признание, что сам я не справлюсь, было ещё одним маленьким поражением, которое не хотелось засчитывать.

— Хорошая мысль, — сказал я наконец.

— У меня бывают, — Рейк подвинул ко мне миску ещё ближе. — А теперь ешь. Это не обсуждается.

Я съел. Не потому что хотел, а потому что было проще сдаться, чем спорить с Рейком, когда у него такое лицо.

Лаборатория в подземном ярусе встретила меня знакомым запахом — аконит, вербена, железная пыль. Только без её голоса, отдающего распоряжения, это место казалось пустой ракушкой, из которой вынули то, что в ней жило.

Оллен сидел за её столом, веснушчатый, бледный сильнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Увидев меня, он выпрямился слишком резко, едва не опрокинув колбу.

— Лоренц. Я... — он замялся. — Я не знал, что сказать. С тех пор как вы вернулись.

— Не нужно ничего говорить, — я положил записку на стол перед ним. — Мне нужна твоя помощь.

Он взял листок осторожно, будто тот мог рассыпаться. Долго всматривался, хмурясь, поворачивая под разными углами к свету лампы.

— Это не созвездия, — сказал он наконец.

— Я знаю. Я пробовал.

— Нет, я имею в виду — это похоже на созвездия, потому что она так шифровала формулы. Видишь вот этот значок? — он ткнул пальцем в один из символов. — Она его использовала для обозначения серебряной пыли в концентрации. А вот этот — для полыни. Это не язык. Это её химия, просто записанная не буквами, а узором.

Что-то внутри меня дрогнуло — не надежда ещё, но что-то рядом с ней.

— Ты можешь это прочесть?

— Частично. — Он потянулся к полке, достал толстый потрёпанный журнал — её последний, тот, что она вела последние месяцы. — Дай мне время сверить со старыми записями. Это не координаты и не послание словами, Лоренц. Это формула.

— Формула чего?

Он листал журнал, бормоча себе под нос, пока не остановился на странице, исчёрканной её почерком — торопливым, но узнаваемым.

— Вот, — выдохнул он. — Стабилизатор. Она работала над ним последние недели. Должен был продлевать и удерживать открытым нестабильный портал — достаточно долго, чтобы пройти безопасно, без риска, что тебя разорвёт между мирами. Она так и не закончила тесты. Говорила, что ещё рано, что формула капризная.

Я смотрел на страницу, не до конца понимая, что чувствую — будто пол под ногами сдвинулся на дюйм в сторону.

— Она готовилась куда-то идти, — сказал я медленно. — Заранее. До границы.

Оллен поднял на меня глаза, и в них было то же самое осознание, которое только что обожгло меня.

— Похоже на то.

Я не знал, что хуже — мысль, что её забрали против воли, или мысль, что часть пути она, возможно, выбрала сама. Но додумывать сейчас не было сил. Не пока я не найду её и не спрошу лично.

— Ты можешь доделать формулу?

— Понадобится время. И ингредиенты, которых у нас в обрез. — Оллен закрыл журнал, прижав его к груди, будто защищая. — Но да. Думаю, смогу.

— Делай, — сказал я. — Мне нужен стабилизатор. Скоро.

Генерал ждал меня в кабинете — как и обещал, ровно через три дня. Выслушал молча, не перебивая, пока я рассказывал про формулу Лейлы и догадку Оллена. Когда я закончил, он долго смотрел на карту, разложенную на столе, — на отметку северной границы, обведённую красным с того самого дня.

— Стабилизатор для прохода, значит, — сказал он наконец. — Твоя Лейла была умнее, чем мы заслуживали.

— Она не моя, — сказал я тихо. — Она пропала.

Он посмотрел на меня — этим своим взглядом, который видел меня насквозь ещё с пятнадцати лет, с того дня на пепелище.

— Лоренц. Я отправляю тебя не из жалости. Если бы дело было только в твоём горе, я бы запер тебя в казармах и заставил тренировать новобранцев, пока не полегчает. Но дело не только в этом.

Он развернул на столе другую карту — не северную границу, а целиком Тиддерию, утыканную красными метками. Я насчитал не меньше дюжины.

— Это что?

— Пропажи. За последние два месяца. Не только твоя Лейла — ещё семеро, в разных уголках страны. Все — рядом с аномальными порталами. Все — без следов борьбы.

Холод прошёл по спине, не имеющий ничего общего с погодой за окном.

— Все живы?

— Не знаю. — Он произнёс это тяжело, как камень кладут. — Никто не знает. Но закономерность одна: чем ближе к коронации в Агоне, тем чаще это случается. Будто что-то — или кто-то — испытывает границы между мирами. Готовится.

— К чему?

— Если бы я знал, я бы не сидел здесь и не объяснял тебе очевидное. — Он потёр переносицу, и впервые за весь разговор я увидел не командира, а уставшего старика, который слишком долго несёт груз, не предназначенный для одних плеч. — Артефакт, который вы нашли, — холодный, не наш. Огни. Портал, не похожий ни на адский, ни на любой известный нам. И теперь пропажи, которые учащаются ровно к тому моменту, как в Аду должна взойти новая Королева. Совпадение? Может быть. Я давно перестал верить в совпадения.

Я молчал, переваривая.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл в Агон, — сказал я наконец.

— Я хочу, чтобы кто-то пошёл в Агон и выяснил, что происходит, прежде чем это происходящее само придёт к нашим воротам. — Он посмотрел на меня в упор. — И раз уж твой личный путь и моё задание ведут в одну сторону — я предпочту, чтобы это сделал ты, а не кто-то менее заинтересованный в том, чтобы вернуться живым.

Я кивнул. Что-то внутри, тяжёлое и неподвижное последние три дня, наконец сдвинулось с места.

— Когда я смогу выдвигаться?

— Как только Оллен закончит формулу. Раньше не отпущу — я не собираюсь хоронить тебя в какой-то трещине между мирами из-за нестабильного зелья.

— Принято.

Он встал, подошёл к шкафу в углу кабинета, отпер его старым ключом, который носил на шее под рубашкой. Внутри, на бархатной подложке, лежал клинок — длиннее моего обычного, с рукоятью, оплетённой серебряной нитью, потемневшей от времени.

— Это принадлежало охотнику, который однажды уже ходил за грань и вернулся, — сказал он, протягивая мне оружие. — Больше тридцати лет назад. Он не рассказывал, что видел. Но клинок прослужит тебе лучше, чем твой нынешний, если придётся иметь дело не только с нашей нечистью.

Я взял клинок. Тяжёлый, выверенный, словно созданный под чужую руку — но я знал, что притрётся.

— Спасибо.

— Не благодари, — он отвернулся к окну, к серому морю за стенами крепости. — Благодарить будешь, если вернёшься. С ней или без.