Обреченная на власть

Bychkosha

Обреченная на власть

Тидеррия. Кромвелл.

5 дней до коронации

Дверь скрипя распахнулась — протяжно, надсадно, будто сама устала за день не меньше моего. Я зашёл в квартиру и на секунду замер на пороге, давая глазам привыкнуть к тусклому свету. Дома как обычно пахло не едой, а железками и бумагой. Сухой, металлический запах оружейного масла смешивался с пылью старых фолиантов, а где-то под этим угадывался ещё и тонкий, почти неуловимый аромат цитруса и трав — её запах, въевшийся в стены и мебель. Холодный, колючий, но почему-то именно он дарил мне покой. В этой небольшой квартире, затерянной среди тысяч таких же серых бетонных коробок, не существовало никакого другого мира, кроме нашего. Только здесь я мог дышать по-настоящему.

Я задержался у порога чуть дольше обычного. Сегодняшний рейд вымотал меня до костей. Мы гнали оборотня через весь восточный сектор — от старой суконной фабрики до заброшенных доков на побережье. Тварь ушла в воду, и нам пришлось ждать два часа в засаде, промокнув под ледяным дождём, прежде чем она вылезла на берег. Я лично вогнал ей серебряный штырь в основание черепа. Она рухнула, дёргаясь, и её жёлтые глаза погасли, как масляные лампы, в которых кончилось масло.

— Эл, я дома!

В ответ тишина — густая, ватная, — но это тоже как обычно. Я закрыл за собой дверь, отсекая шум лестничной клетки: приглушённые голоса соседей, далёкий лай собаки, дребезжание трамвая где-то внизу. Звук засова показался мне самым надёжным звуком в мире. Стащил с плеч пропитанную потом и кровью кожаную куртку. Она была тяжёлой, будто впитала в себя весь страх и грязь сегодняшнего рейда, и пахла сырой землёй, гарью и чем-то ещё, о чём не хотелось думать. Я бросил её на крюк у двери — она глухо шлёпнулась и закачалась. Наконец-то скинул ужасно грязные ботинки, чувствуя, как ноют стопы после многочасовой погони по булыжным мостовым, и босиком поволокся в сторону гостиной. Половицы под ногами были тёплыми и чуть поскрипывали, встречая меня как старого друга. Я знал каждую скрипучую доску в этой квартире — третья от двери, шестая у окна, — и давно научился обходить их, когда Лейла спала.

Коридор был узким, заставленным коробками с её инструментами. Я провёл рукой по стене, и пальцы нащупали знакомую трещину в штукатурке — она появилась год назад, когда мы слишком громко праздновали её день рождения, и сосед снизу колотил по трубе. Лейла тогда смеялась так, что не могла стоять.

В комнате было темно. Горела лишь одна настольная лампа на низком столике, выхватывая из мрака островок лихорадочной работы. Жёлтый, мягкий свет заливал разбросанные по полу листы кальки и чертежи — они лежали повсюду, как осенние листья. Лейла сидела прямо на полу, скрестив ноги, и что-то сосредоточенно чертила, закусив губу. Свет лампы золотил её волосы, собранные в небрежный пучок, из которого уже выбилось несколько прядей, и оставлял лицо в мягкой тени. Она даже не подняла головы, когда я вошёл, — полностью растворилась в своих схемах, как и всегда.

Я остановился в дверном проёме, скрестив руки на груди. Просто смотрел на неё. На то, как она хмурится, как покусывает кончик карандаша, как её пальцы, испачканные чернилами и химикатами, выводят ровные линии. Она была так увлечена, что не замечала ничего вокруг. За это я её и полюбил когда-то — за эту способность исчезать в своей работе, забывая о времени, о еде, обо мне иногда. За то, что она горела.

— Этим не остановить демонов, — холодно сказал я, прислонившись плечом к дверному косяку. Слова вырвались жёстче, чем хотелось. Но я просто невозможно устал. Устал от бесконечных попыток сделать этот мир лучше, устал возвращаться домой и видеть её, сгорбившуюся над чертежами, вместо того чтобы отдыхать. Устал знать, что мы гонимся за горизонтом.

— Да, но этим можно остановить то, что мы можем остановить. — Она наконец подняла голову, и её ярко-зелёные глаза, окружённые тенями недосыпа, встретились с моими. В них не было гнева. Только тихая, глубокая печаль и упрямство. — Оборотни и вампиры, Лоренц. Они нападают на нас. А за этим окном живут обычные люди, которые понятия не имеют, что нам вообще надо что-то останавливать.

Она сделала неопределённый жест рукой в сторону тёмного окна, за которым дребезжал редкий трамвай и светились жёлтые квадраты чужих кухонь. Я подошёл к окну и выглянул. Там, внизу, в доме напротив, женщина наливала чай, мужчина читал газету, ребёнок бегал вокруг стола. Обычная жизнь. Обычный вечер. Там был мир, который мы защищали, но которому не принадлежали. Мир, в который мы никогда не сможем вернуться.

— Они не знают, — сказал я тихо. — И никогда не узнают.

Лейла снова уставилась в чертежи, но я видел, что она не видит линий. Её плечи были опущены от усталости, пальцы дрожали, сжимая карандаш. Я подошёл, опустился на колени рядом с ней и положил ладонь на её нежное, хрупкое плечо. Под моей огрубевшей, покрытой шрамами рукой она казалась фарфоровой статуэткой — такой же прекрасной и такой же уязвимой. Лишь касаясь её, я чувствовал спокойствие. Всё напряжение дня — крики, бой, страх, — всё отступало, когда я просто прикасался к ней. Только с ней, в этом тихом полумраке, я мог позволить себе слабость и отдых. Сбросить маску вечного солдата.

— Мы не защищаем их, мы лишь держим линию, которая уже трещит по швам, — сказал я, сам слыша усталость в своём голосе. — Генерал говорит, их активность растёт. Ад

— Он только о войне и говорит! — отрезала она, не дослушав меня. Её тон мог показаться гневным, но я знал эту интонацию. Это была не ярость, это была печаль — горькая, застарелая, похожая на стон души. — Я говорю тебе о людях. Тысячи жителей Тидеррии. Они прямо тут, за стеклом. Ходят на работу, влюбляются, ссорятся из-за мелочей. Они не должны знать, что от чьего-то плохого настроения в Аду на них сваливается оборотень. Наше с тобой дело — держать их в неведении, раз уж нам не повезло в нём остаться.

Она замолчала, и в комнате стало совсем тихо. Только часы тикали где-то на кухне да вода капала из крана. Кап-кап-кап. Я давно собирался починить этот кран, но всё не было времени. Времени не было ни на что, кроме войны.

— Я понимаю, Эл, — я погладил её плечо, чувствуя тепло даже сквозь ткань рубашки. — Но можем мы хоть иногда отвлекаться от этого? Мы ведь такие же люди. Когда последний раз мы проводили вечер, не думая о спасении мира?

Конечно, это был риторический вопрос. За окном шумел вечный город, а я не помнил тишины без предчувствия боя. Таких вечеров не было так давно, что мы и не сосчитаем.

Мы познакомились с Эл в академии Кромвелла — мрачной цитадели, пропитанной запахом сырого камня и старых обетов. Мне было шестнадцать, ей — четырнадцать. Меня забрали после нападения вампиров на мою семью, и тогда, лёжа на жёсткой койке лазарета, глядя в потолок и слушая, как за стеной тренируются старшие охотники, я поклялся стать лучшим. Утопить боль в мести, потому что больше мне было некуда её деть.

Моя семья погибла. Я до сих пор помню тот день до мельчайших подробностей — помню запах дождя за окном, помню, как скрипнула половица в коридоре за секунду до первого крика. Ночь, разрезанная на части криком матери. На её глазах они убили сестру — быстро и страшно, словно сломали игрушку. Я слышал влажный хруст и смех. Такой обыденный, почти весёлый смех. Отец пытался бороться, но мы были слепы, мы ничего не знали о них. Их не убить простому человеку — ни пулей, ни ножом. Они вышли поживиться и просто играли, убивая семьи одну за другой. За сестрой убили отца, потом мать. Я забился в угол, заслоняясь стулом, но тварь вцепилась мне в плечо. Укус горел адским пламенем, меня швырнули об стену, посчитав мёртвым. Зачищавшие место бойни охотники подобрали меня среди трупов. С того дня я служу Кромвеллу.

Шрам на плече всё ещё иногда ныл по ночам — особенно в сырую погоду, как сегодня. Я привык. Я ко многому привык за эти годы.

Лейла пришла сама. Она не была жертвой — она была охотником иного рода. Её дотошность до знаний, её острый, как бритва, ум вывели её на следы нечисти и привели в крепость. Она наш лучший инженер. Пока я проливаю кровь, она чертит схемы, варит эликсиры, разбирает артефакты. Мы всего лишь люди — из плоти и костей, из страхов и надежд, — но она делает нас настоящими врагами для порождений тьмы. Она — мой свет в этом мраке, который никогда не рассеется до конца.

Я опустился на колени рядом с ней и нежно поцеловал в макушку. Моя крохотная, но такая сильная девочка. Сколько же мы прошли с ней за эти десять лет — от неуклюжих подростков, столкнувшихся в коридоре академии, до тех, кем стали теперь. А её волосы всё так же пахнут цитрусом и зеленью. Жгучая смесь аконита и вербены — для неё уже как духи, профессиональная метка, которую не смыть никаким мылом. Её ярко-зелёные глаза всё так же горят желанием всех спасти, всех защитить, всё исправить. Она ответила на мой поцелуй, коротко коснувшись губами моей щеки, и прилегла на меня, позволив себе наконец расслабиться.

— Я же вижу, что ты устала. Может, пора отдыхать?

— Я не закончила, Лоренц. Мне нужно ещё пару часов. — Она сделала глубокий вдох и, улегшись поудобнее, продолжила уже тише, задумчивее: — Как ты думаешь, почему увеличилось количество нападений? Что-то явно идёт не так.

Она говорила это не со страхом, а с азартом — тем самым, который я так любил. С желанием докопаться до истины, разобрать проблему на детали и собрать заново.

— Не знаю. Мы ведь никогда не были за пределами этого мира. Всё идёт из Ада, не зря же они правят всем. Со дня на день там должен смениться правитель. Наследнику должно исполниться двадцать один

— Мне кажется, всё не так просто. — Она нахмурилась, и я видел, как в её голове уже крутятся сотни версий. — А если мы боремся не с теми? Если враг не в Аду? Вдруг генерал не знает, о чём идёт речь?

— Не стоит, Лейла, — сказал я немного грубо и жёстко, но моя преданность генералу не знала границ. Я слишком многим был ему обязан, чтобы допускать сомнения. — Он знает, что делает. Благодаря нему мы все живы.

Генерал нашёл меня, пятнадцатилетнего, на пепелище. Он сам вытащил меня из-под обломков — не в переносном смысле, в прямом. Балка рухнула, когда они зачищали дом, и он закрыл меня собой. У него до сих пор шрам через всю спину. Я никогда не забуду этого. Никогда не смогу забыть.

Она не стала спорить. То ли поняла, что сейчас не время, то ли просто слишком устала. Я наклонился, схватил её за талию и поднял на руки, унося в сторону спальни. Эл не сопротивлялась — наоборот, обвила руками мою шею и прижалась ближе, как будто ждала этого и была рада, что я принял решение за неё.

Мы плюхнулись на свежезастеленную постель. Это всегда было самое уютное место в доме — хрустящее, пахнущее лавандой одеяло, четыре огромные подушки, в которых можно утонуть, и этот волшебный, едва уловимый запах мускуса, который оставался на ткани от наших тел. Она подползла ко мне ближе и уткнулась лицом в грудь, сворачиваясь калачиком. Я обнял её, чувствуя, как её дыхание замедляется, а напряжение наконец уходит из плеч.

— Обещай мне, что, даже если начнётся хаос, мы всегда будем друг у друга, — прошептала она куда-то в ткань моей рубашки.

— Конечно, — почти шёпотом договорил я и потянулся к её губам. — Я всегда буду с тобой.

Я еле успел договорить последние слова. Желание поцеловать её было выше желания говорить. Наши губы встретились. Каждый наш поцелуй всегда ощущался как первый — дрожь по телу, искра между нами, мир, исчезающий где-то далеко за стенами. Всё тело наполнило тепло, а в животе приятно закололо — то самое чувство, ради которого стоило возвращаться домой. Я держал её в руках, и в этот миг не было ни войны, ни демонов, ни пророчеств. Только мы.

Я проснулся посреди ночи оттого, что она снова встала. Полоска света под дверью гостиной — значит, опять работает. Я полежал немного, глядя в потолок, потом вздохнул, натянул штаны и пошёл к ней. Она сидела на полу, обложившись книгами, и что-то быстро писала. Увидела меня — виновато улыбнулась.

— Не могла уснуть, — сказала она.

— Я знаю.

Я сел рядом, обнял её за плечи. Она положила голову мне на плечо, и мы сидели так, молча, пока она не уснула. И я снова отнёс её в кровать.

Утро в Кромвелле наступило серое, сырое, какое-то ватное. Я проснулся раньше Лейлы — она дышала тихо, уткнувшись носом в мое плечо, — и еще минут десять лежал, глядя в потолок и слушая, как крепость оживает за стенами. Где-то на плацу уже кричали команды, звенело железо, бухали сапоги по брусчатке. В казармах топили печи, и в воздухе стоял легкий запах угольного дыма, который просачивался даже в нашу башню.

Лейла завозилась, пробормотала что-то про тосты и снова затихла. Я поцеловал ее в висок и вылез из-под одеяла.

Кромвелл не был обычным городом. Он вообще не был городом в том смысле, в каком это слово понимают обычные люди Тиддерии. Они живут себе в своих столицах — Эйзенграде, Сильверстоуне, Брайтморе, — ходят на рынки, пекут хлеб, ссорятся из-за налогов. А мы — мы сидим в крепости, выдолбленной в скалах на северном побережье, где вечно дует ледяной ветер и туман висит над морем, как завеса.

Я помню, как впервые увидел Кромвелл. Мне было пятнадцать, меня только что вытащили из-под обломков моего дома, я был в крови, в шоке, не мог говорить. Генерал — тогда ещё просто командир — привёз меня сюда на телеге. Когда мы проехали ворота и я увидел эти серые стены, эти суровые лица, этот вечный туман, я понял: здесь я умру или стану кем-то. Третьего не дано.

С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Я стал лучшим охотником Кромвелла. Но крепость не изменилась. Она всё так же стояла на краю мира, прячась от чужих глаз.

Снаружи, для чужих глаз, Кромвелл — старый военный форт, законсервированный после какой-то давно забытой войны. Никому не приходит в голову, что внутри кипит жизнь: тренировочные залы, лаборатории, арсеналы, картографические кабинеты. Мы — как улей, замаскированный под мертвое дерево. И эта маскировка работает уже больше ста лет.

Я оделся, натянул куртку и вышел из башни. Утренний холод ударил в лицо, заставив втянуть воздух сквозь зубы. По пути к штабу я прошёл через городскую стену — массивную, сложенную из серого камня, — и на мгновение задержался у бойницы. Внизу, у подножия скалы, раскинулась Тиддерия. Обычный город: черепичные крыши, дым из труб, редкие огни в окнах. Там люди просыпались, варили кофе, шли на работу. Они не знали, что над ними, в скалах, сидят охотники. Не знали, что каждую ночь мы выходим на бой. И это было правильно. Знание не принесло бы им ничего, кроме ужаса.

По узким улочкам, стиснутым между каменными стенами, уже сновали люди. Охотники спешили на построение, интенданты тащили тюки с припасами, где-то в кузнице грохотал молот. Я любил этот гул. Он означал, что мы живы.

Первым делом — в штаб, к Генералу.

Кабинет Генерала располагался в самом сердце крепости, в круглой башне без окон. Там всегда горели масляные лампы, и свет их дрожал на стенах, завешанных картами. Сегодня Генерал стоял, склонившись над столом, и тыкал пальцем в границу Тиддерии.

— Доброе утро, Лоренц. Садись.

Я опустился на тяжелый дубовый стул. Генерал выглядел так же, как всегда: сухо, жестко, словно вырезан из старого дерева. Шрамы на лице, седые волосы, собранные в хвост. Сероватые от возраста глаза, которые никогда не смеются. Только однажды я видел его смеющимся — когда мы вернулись из рейда, в котором положили дюжину вампиров и не потеряли ни одного человека. Это было давно.

— У нас проблемы, — начал он без предисловий. — За последние две недели — шесть прорывов на северо-востоке. Оборотни, вампиры, иногда вместе. Такого не было никогда. — Сказал он нахмурив брови, и я услышал нотки тревоги и усталости в его голосе.

— Я слышал. Аркенфорд тому подтверждение.

— Аркенфорд — лишь цветочки. — Он выпрямился и скрестил руки и тяжело вздохнул. — Мои информаторы доносят, что в Агоне смена власти. Старый правитель, Деос, уходит. Наследнице двадцать один год, и как только она сядет на трон, начнется ад. В прямом смысле. — Он усмехнулся краем рта. — Деос держал нечисть в узде, а эта девчонка кто знает, чего от нее ждать. Но одно ясно уже сейчас: твари чуют слабость и лезут к нам.

Я кивнул. Это было понятно без лишних слов. Так было всегда: любые тряски в Агоне отзывались у нас кровью. Я вспомнил прошлую смену власти — тогда мне было двадцать, и мы потеряли треть гарнизона за месяц.

— Надо усилить патрули. Я возьму отряд и пройду вдоль северной границы. Если найдем портал — запечатаем. Если найдем тварей — положим.

Генерал кивнул, но что-то в его лице дрогнуло. Как будто он знал больше, чем говорил. Я достаточно долго служил под его командованием, чтобы замечать такие вещи. Он недоговаривал — но не из хитрости, а из привычки беречь своих людей от того, к чему они не готовы.

— Иди. Но будь осторожен. Там, на границе, творится что-то странное. Мои разведчики видели огни в тумане. Не похожие ни на один известный портал. И артефакт, что вы нашли в Аркенфорде, — архивариусы разводят руками. Он не опознан.

— Может, просто старый артефакт, которым демоны давно не пользуются? — предположил я. Но в глубине души понимал, что это не так. Слишком много странностей за последние недели.

— Может. А может, и нет. — Генерал посмотрел мне прямо в глаза. — Но пока мы не знаем наверняка, причина прежняя.

Он сказал это весомо, как ставят точку. Я не спорил.

— И еще, Лоренц. Твоя Лейла рвется с тобой. Я дал добро. Пусть едет. Нам нужен ее сканер.

Я кивнул. Спорить с Генералом было бесполезно. Да и спорить с Лейлой — тоже. Я пытался однажды — когда она решила лично испытать новый эликсир на себе. Чуть не поседел, пока она лежала без сознания. С тех пор я просто принимал её решения.

Лаборатория Эл находилась в подземном ярусе башни — она сама выбрала это место, подальше от солнца и любопытных глаз. Спускаясь по винтовой лестнице, я уже слышал ее голос, доносящийся из-за двери. Она с кем-то говорила — быстро, жестко, на своем языке формул и терминов.

Внутри пахло аконитом, вербеной, железной пылью и еще чем-то острым, химическим. Лейла стояла у длинного стола, заваленного колбами, медными пластинами, пучками трав и чертежами. Рядом топтался ее помощник — молодой парнишка по имени Оллен, веснушчатый, с вечно испуганными глазами. Он записывал что-то на клочке бумаги.

— Нет, Оллен, концентрация слабая, — бросила она, не поднимая головы. — Если портал будет мощнее третьего класса, этот эликсир просто выдохнется. Надо увеличить долю серебряной пыли. И замени вербену на полынь — она лучше держит остаточный фон.

— Но полынь токсична, — пробормотал он.

— Я знаю. Поэтому будешь работать в маске. И перчатки не снимай, прошлый раз у тебя пальцы синие были.

Она подняла глаза и заметила меня. Легкая тень улыбки тронула ее губы.

— Пришел проверить? Или просто соскучился?

— И то, и другое. — Ухмыльнувшись сказал я. Мне хотелось проверять ее каждую минуту, хотя она и сама могла за себя постоять, да и в крепости ей ничего не угрожало, кроме нее самой. Однажды она чуть не взорвала пол-лаборатории, смешивая новый эликсир. Я тогда сбежал с плаца, услышав грохот, и нашёл её в дыму — целую, но перемазанную сажей с головы до ног. Она смеялась. Я — нет.

Оллен, увидев меня, слегка выпрямился. Мы кивнули друг другу — он относился ко мне с уважением, но без подобострастия, за что я его ценил. Лейла его тоже ценила, хоть и гоняла в хвост и гриву. Она вообще была строгим учителем, но никогда не позволяла себе барства. Терпеть не могла, когда ее называли «госпожой», и однажды чуть не запустила в одного новичка колбой за это слово.

— Я слышал, ты едешь с нами на границу, — сказал я.

— Да. — Она повернулась к столу и начала собирать инструменты в сумку. — Мне нужны новые образцы. Артефакт, который мы нашли, — это только начало. Если там, на границе, такие же маяки, я хочу понять их принцип.

Оллен кашлянул.

— Я подготовил запас эликсиров для отряда. И проверил сканер. Он должен работать, но если там сильный магический фон

— Сама проверю, — оборвала Лейла. — Ты остаешься за старшего. Если что — шли вестового.

Он кивнул и снова уткнулся в свои записи.

Я обнял ее со спины, пока она укладывала сканер в футляр. Она замерла на секунду, потом откинулась на меня, позволяя себе короткую передышку.

— Надолго мы?

— На пару дней. Пройдем вдоль границы, посмотрим, что за огни видели разведчики. Если повезет — найдем портал и запечатаем.

— Или он нас найдет.

— Или так, — она захлопнула сумку. — Поэтому я и еду.

Остаток утра я провел на плацу. Тренировка с новобранцами шла полным ходом. Небо так и не прояснилось, ветер гнал по брусчатке сухие листья, но никто не обращал на это внимания. Я выстроил парней в шеренгу и гонял их на базовых связках: уклонение, блок, контратака серебром. Серебряные клинки — единственное, что работает против нечисти, если нет под рукой эликсиров Лейлы. И они должны уметь обращаться с ними во сне.

— Бьен, не размахивай клинком, как метлой! — крикнул я, останавливая молодого парня с рыжими вихрами. — Вампир не будет ждать, пока ты замахнешься. Короче движение, от локтя.

— Да я стараюсь, — пробормотал он, потирая ушибленное запястье.

— Стараться будешь на том свете. А здесь — делай.

Бьен — младший сын одного из старых охотничьих семей. Его старший брат погиб полгода назад в рейде. Он пришел в Кромвелл с горящими глазами, но пока больше мечтал о славе, чем умел держать клинок. Я помнил себя таким. Мне дали время. И я давал его ему.

Рядом тренировалась другая группа — ребята постарше, уже нюхавшие порох. Я краем глаза заметил, как один из них, коренастый парень по имени Торви, отрабатывает захват на манекене. Он кивнул мне, и я подошел.

— Лоренц, — сказал он, вытирая пот со лба. — Говорят, завтра идете на север.

— Идем. А ты откуда знаешь?

— Слухи в столовой быстрее ветра, — он усмехнулся. — Я хотел попроситься с вами. Мой отряд пока в резерве, а мне руки чешутся.

— Сиди в резерве, Торви. Нам нужны свежие силы здесь. Если что-то прорвется мимо нас, ты будешь первой линией.

Он помрачнел, но кивнул. Понимал.

Я вернулся к новобранцам, заставил их повторить связку еще десять раз и отпустил только когда у Бьена начало получаться. Парень выдохнул, и я хлопнул его по плечу:

— Завтра продолжим. Если вернусь.

— Вы вернетесь, — сказал он серьезно, и в его голосе было что-то, от чего у меня сжалось в груди. Когда-то я так же верил в старших. Когда-то я сам стоял на этом плацу и смотрел на ветеранов, думая, что они бессмертны. А потом хоронил их одного за другим.

Я кивнул ему и пошёл прочь с плаца.

К вечеру крепость затихла. Лампы вдоль коридоров горели вполнакала, и тени лежали на каменных стенах густым слоем. Я направился в столовую.

Столовая в Кромвелле — это огромный зал с низким сводчатым потолком, длинными деревянными столами и вечно открытой кухней, из которой несет кашей, жареным мясом и луком. Сегодня там было людно и шумно — несколько отрядов вернулись из патруля, и народ расслаблялся после дня. Я взял поднос с едой, и меня тут же окликнули.

— Лоренц! Иди к нам.

За дальним столом сидели Рейк и Кас — двое охотников из моего старого отряда. Рейк был высоким, жилистым, с вечно небритым лицом и смеющимися глазами. Кас — пониже, коренастый, молчаливый, но когда говорил — всегда в точку. Мы прошли вместе через десятки рейдов, и я доверял им как себе.

Я подсел к ним.

— Говорят, завтра на север? — спросил Рейк, двигая мне миску с хлебом. — Слышал, даже Лейла едет.

— Едет. Хочет посмотреть на огни в тумане.

— Огни — Рейк потер подбородок. — Мой брат был в разведке, когда их заметили. Говорит, они синие. Не как порталы, а как не знаю, как маяки. Будто кто-то сигнал подает. И ещё он сказал, что там холодно. Не как обычно — по-настоящему холодно. Как в могиле.

— Маяк мы уже нашли, — сказал я, вспомнив артефакт в сейфе Лейлы. — И он не опознан.

— Вот и я о чем. — Рейк понизил голос, хотя вокруг и так стоял гул. — Лоренц, я в Ад верю. Но, может, не только они? Может, кто-то еще воду мутит?

— А кто еще? — спросил Кас, не поднимая глаз от тарелки. — Ангелы, что ли? Они к нам не лезут. Тенебрис — да, там своих проблем хватает. Агон — центр. Деос уходит, и все посыпалось. Логично же.

— Логично, — согласился Рейк и вздохнул. — Но что-то мне неспокойно.

— Тебе всегда неспокойно, — усмехнулся я и отправил в рот кусок мяса. — Особенно когда в меню опять каша.

— Каша — это стабильно, — философски заметил Кас. — Как и Ад.

Мы посмеялись, но смех вышел не очень веселым. Рейк рассказал, что его брат передает привет — он служил на южной заставе, и у них было тихо. Кас пожаловался на новые сапоги, которые натерли ему ноги в прошлом рейде, и добавил, что старые были лучше, но их порвал оборотень. Обычный разговор. Обычный вечер. Обычная жизнь, которую мы все вели, зная, что в любой момент она может оборваться.