Обреченная на власть

За это я и люблю тебя, — он произнёс это просто, без пафоса, как говорят о том, что не подлежит сомнению. — И я не отдам тебя ни ангелу, ни демону, ни самому Создателю, если ты этого не захочешь. Но я обычный демон, Вейла. У меня нет титула, нет земель, нет армии. Я могу дать тебе только себя. И я не знаю, достаточно ли этого.

Я посмотрела на него — на его лицо, такое знакомое, что я знала каждую морщинку в уголках глаз, каждую тень от ресниц. Его глубокие карие глаза, его высокие скулы. Посмотрела на его руки, которые держали меня так крепко, словно я была единственной реальной вещью в этом мире. На его губы, которые произносили моё имя так, как никто не умел.

— Ты — единственное, что у меня есть, — сказала я, и голос мой сломался. — Единственное, что я выбрала сама, а не получила по наследству. Единственное, что не пытается меня использовать. И если они попытаются отнять тебя...

— Не попытаются, — он обнял меня, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его плечо. — Я здесь. Я никуда не ухожу.

— Обещаешь?

Он ответил не сразу. Его рука скользнула по моей спине, задержалась на пояснице, прижимая меня ближе. Я чувствовала биение его сердца — ровное, спокойное, слишком спокойное, слишком ровное.

— Обещаю, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала нота, которую я не смогла разгадать.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Мои зрачки всё ещё горели алым, но теперь в них был не только гнев. Там была любовь — сильная, яростная, отчаянная. Любовь, которая была готова сжечь весь мир, если этот мир встанет между нами.

— Поцелуй меня, — потребовала я шёпотом.

И он поцеловал.

Его губы были тёплыми, с приятным привкусом вина. В этом поцелуе не было нежности. Была жадность, был голод, было желание, которое мы оба так долго сдерживали. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая его ближе, и он ответил тем же, обхватив мою талию так крепко, что я почувствовала каждый палец на своей коже. Пламя вновь начало свой танец до самого потолка, тени заметались по стенам, и мне показалось, что весь дворец вздрогнул от нашего поцелуя.

Мы целовались долго, и каждый миг этого поцелуя был как глоток воды в пустыне. Я забыла об отце, о Серафиэле, о проклятом Кассиэле, которого никогда не видела. Был только он — мой демон, мой выбор, моя любовь. Единственное, что имело значение.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб прижался к моему лбу, и я видела, как дрожат его ресницы.

— Я не пожалею ни об одной минуте с тобой, — прошептал он. — Что бы ты ни выбрала.

— Звучит так, будто ты сомневаешься, что я выберу тебя.

— Я ни в чём не сомневаюсь, — он улыбнулся, но улыбка вышла мягче обычного, почти грустной. — Просто хочу, чтобы ты это знала. Сейчас, пока можно сказать прямо.

— Ничего не изменится. — Я сжала его плечи, впиваясь пальцами в ткань рубашки. — Мы будем вместе. Я никому не позволю встать между нами. Ни отцу, ни ангелам, ни самому Создателю. Ты слышишь меня?

— Слышу. — Он улыбнулся, но улыбка вышла печальной. — Моя Королева.

— Не смей меня так называть. — Я ткнулась носом в его шею. — Я просто Вей.

— Моя Вей, — повторил он, и в его голосе была такая бездна, что мне стало страшно.

За окном алый сумрак начал темнеть. Где-то в недрах дворца пробили часы — старые, бронзовые, с низким, тягучим звоном, который разливался по коридорам, как расплавленный металл. До коронации оставалось четыре дня.

Я стояла, прижавшись к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердце.

Ночь ещё не кончилась. Мы долго лежали в темноте, и я слушала, как за окном воет ветер. Аскель уснул первым — он всегда засыпал раньше меня, — а я лежала и смотрела на тени, которые отбрасывало пламя камина на потолок. В такие минуты я часто думала о том, что было бы, если бы я не была Королевой. Если бы я родилась обычным демоном, а не наследницей трона. Мы бы жили в маленьком доме где-нибудь на окраине столицы. Он бы работал в архиве, я бы... я не знаю, чем бы я занималась. Может, открыла бы кузницу —моя детская мечта, которую я так и не отпустила. Мы бы пили вино по вечерам, и никто не говорил бы нам, что наш союз — ошибка.

Но я была Королевой. И наш союз был ошибкой в глазах всего мира.

Я прижалась к его спине, обняла за талию и уткнулась носом в его затылок. Он что-то пробормотал во сне и накрыл мою руку своей. Я закрыла глаза и позволила себе забыть. Хотя бы на одну ночь.

Утро встретило меня тяжёлой головой и пустой половиной кровати. Я потянулась, чувствуя, как ноет тело после вчерашнего гнева, который всё ещё тлел в груди, как угли под слоем пепла. Отец. Его слова. Его ультиматум. Я сжала кулаки, и одеяло под моими пальцами пошло лёгким дымком — огонь во мне никогда не спал по-настоящему, даже во сне.

Я села и отбросила одеяло. Рядом на подушке осталась вмятина от головы Аскеля. Я коснулась её пальцами. Холодная. Значит, ушёл давно. Интересно, в архиве сейчас как обычно тихо и сумрачно, горят только масляные лампы, и он, наверное, склонился над очередным свитком, закусив губу. Его вредная привычка искусывать свои губы на работе. Я улыбнулась. Как же хорошо я его выучила за эти три года. Три года с тех пор, как мы врезались друг в друга в коридоре восточного крыла, и он рассыпал свои свитки, а я хотела испепелить его за дерзость, но вместо этого помогла собрать бумаги. Три года — и я знала его лучше, чем кого-либо. Знала, что он не любит сладкое, но никогда не откажется от бокала красного вина. Знала, что он просыпается рано, ещё до рассвета, и уходит в архив, потому что в эти часы ему лучше всего думается. Знала, что у него на левом плече шрам — он получил его в детстве, упав с дерева в саду старого архива, куда лазил за книгой. Он рассказывал мне об этом однажды ночью, когда мы лежали без сна, и я целовала этот шрам, пока он не заснул.

Я села на край кровати и опустила босые ноги на холодный мраморный пол. Сегодня будет долгий день. Примерка. Разговоры с отцом. Подготовка к коронации. И где-то в глубине души — холодное, липкое предчувствие, которое я гнала от себя.

Я позвонила в колокольчик. Через минуту дверь распахнулась, и вошла Мирра — моя личная служанка и почти подруга. Она двигалась легко, несмотря на поднос с чаем и завтраком: тосты с маслом, яйца, ломтики ветчины, маленькая вазочка с мёдом. Её рыжеватые волосы, как всегда, выбивались из пучка, а глаза сияли — она была из тех, кто просыпается раньше всех и уже полон энергии. Я помню, как она впервые появилась во дворце — робкая девочка пятнадцати лет, которую отец приставил ко мне после того, как предыдущая служанка сбежала, не выдержав моего характера. Мирра оказалась крепче. Она научилась не вздрагивать, когда я злюсь, и не принимать мои слова близко к сердцу.

— Доброе утро, Ваше Высочество! — пропела она, ставя поднос на столик. — Вы сегодня поздно. Я уже думала, не стряслось ли чего.

— Стряслось, — я взяла чашку с горячим, терпким чаем. — Отец вчера пытался продать меня ангелу.

— Ого. — Мирра без приглашения плюхнулась в кресло напротив, как делала всегда. Это была привилегия, которую я дала ей давно, когда поняла, что могу с ней говорить как с человеком, а не как с тенью. — И как, удачно?

— Нет. Я сказала, что скорее сгорю.

— Это по-вашему, то есть, вы опять спорили?

— Спорили, — я откусила тост с маслом и мёдом. — Он стоял на своём, я — на своём. В итоге я хлопнула дверью. Буквально. Ручка вмялась в камень.

— Бедный камень, — вздохнула Мирра, и я фыркнула.

— Бедный дворец. Если я ещё раз услышу про этого Кассиэля, я спалю всё крыло.

— Но вы же понимаете, что он не отступит? — осторожно спросила Мирра. — Ваш отец... он не привык проигрывать. Помните, как он три года добивался того торгового договора с Тенебрисом? Все уже сдались, а он — нет. И добился.

— Я тоже не привыкла проигрывать, — отрезала я. — И я не собираюсь проигрывать в этом споре. Аскель — мой выбор. И никто его не отменит.

Мирра помолчала, налила чай себе.

— А Аскель что? — спросила она осторожно.

— Аскель сказал, что я сама знаю, что делать.

— И он прав. Как и всегда.

— Историк, — я пожала плечами. — Привык анализировать. Он ищет что-то, — сказала я тихо. — В тех разделах архива, куда даже генералам нет доступа.

— И вам не интересно что?

Я посмотрела на неё, давая понять, что это уже слишком и сейчас самое время замолчать или сменить тему. Мирра была умна — она сразу поняла мой взгляд и отступила.

— Нет. Он придёт ко мне, когда будет готов. Я ему доверяю.

— Ладно, — она кивнула, хотя в её глазах мелькнуло сомнение. — Сегодня у вас примерка коронационного платья. Нужно собираться. Мадам Элизье тут уже несколько часов — я слышала, как она кричала на Дину. Бедная девочка, наверное, уже вся в слезах.

— Дина справится. Она крепче, чем кажется, — я допила чай и встала. — Помоги одеться.

Мирра ловко застегнула крючки на моём домашнем платье, поправила волосы. Я смотрела в зеркало и думала о том, что такие моменты — простые, тихие, без церемоний — скоро станут редкостью. Когда я стану Королевой, даже Мирра, возможно, не сможет сидеть со мной за чаем. Дворец поглотит всё. Он уже поглощал.

— Ты чего затихла? — спросила она.

— Думаю о коронации.

— Боишься?

— Нет, — я мотнула головой. — Просто... всё изменится. Ты больше не сможешь вот так сидеть со мной и пить чай. Я стану Королевой, и этикет будет требовать дистанции.

— Плевать я хотела на этикет, — заявила Мирра, и я рассмеялась. — Вы — моя госпожа, но я вас знаю с тех пор, как вы пытались сжечь мою метёлку за то, что я не так подмела. Если вы думаете, что какая-то корона заставит меня перестать пить с вами чай, вы ошибаетесь.

— Я сожгла не метёлку, а тряпку, — поправила я. — Метёлку было жалко.

— Тряпку тоже было жалко. Но я вас простила.

Мы рассмеялись, и на мгновение я почувствовала себя почти нормально. Почти счастливой. Почти свободной.

— Ты всё равно останешься собой, — сказала Мирра тихо, возвращаясь к серьёзному тону. — Ты не умеешь быть кем-то другим. Даже в короне. Даже на троне. Ты всегда будешь Вейлой.

Я встретилась с ней взглядом в зеркале и вдруг почувствовала ком в горле

— Идём. Платье ждать не будет.

Малая гостиная была залита светом. Солнце Агона, пробиваясь сквозь высокие окна, окрашивало всё в тёплые оттенки алого и золотого. В зеркалах отражалось платье, моё коронационное платье. Тяжёлый шёлк цвета запёкшейся крови. Корсаж, расшитый рубинами. Шлейф, отороченный чёрным кружевом с границы Тенебриса. Я вошла и замерла на пороге.

Мадам Элизье, главная портниха дворца, всплеснула руками. Её помощницы — Дина и ещё две девушки, чьих имён я не помнила, — засуетились вокруг манекена. Ди, как и предсказывала Мирра, действительно выглядела заплаканной, но работала быстро и умело.

— Ваше Высочество! — воскликнула мадам Элизье. — Мы как раз закончили последние стежки! Прошу!

Я подошла ближе. Мои пальцы сами потянулись к ткани. Шёлк был прохладным и гладким, как вода в подземном озере. Рубины на корсаже вспыхивали в свете ламп, и узор из языков пламени, казалось, двигался — бежал от талии к плечам, переплетаясь, как живой. Я заворожённо смотрела на него и вдруг поняла: это платье — не просто одежда. И когда я надену его, обратного пути не будет.

Мадам Элизье была перфекционисткой — она одевала ещё мою мать и не терпела ошибок. Я помнила её с детства: она приходила на примерки, всегда с булавкой во рту, и ворчала, что я слишком быстро расту и всё время нужно перешивать.

— Сколько лет вы уже работаете во дворце?

— О, Ваше Высочество, уже больше сорока лет. Я пришла сюда совсем девчонкой, когда ваш дед ещё сидел на троне. Тогда платья были другими — более тяжёлыми, с жёсткими корсетами. Дамы падали в обморок, но терпели. Ваша мать первая попросила сделать корсаж мягче. «Элизье, — сказала она, — я хочу дышать. Хотя бы иногда».

Я улыбнулась.

— А я? Я просила что-то?

— Вы? — мадам Элизье усмехнулась. — Вы в пять лет сказали мне: «Хочу платье, которое горит, но не сгорает». И я сделала его — из огнеупорного шёлка. Вы потом проверили его в камине. Оно действительно не сгорело, но прожгло ковёр.

Я расхохоталась.

— Я помню. Отец был в ярости.

— Он был в ярости, но и горд. Он сказал тогда: «Эта девочка не боится ничего. Она либо уничтожит нас, либо сделает великими».

Я затихла. Отец так редко говорил обо мне с гордостью. В последние годы он только критиковал — и вот теперь пытался выдать замуж. Как будто я была не дочерью, а политическим инструментом. Его фраза — «либо уничтожит, либо сделает великими» — всплыла в памяти, и я задумалась: а что, если он до сих пор не знает, какой вариант верен? Что, если он пытается обезопасить мир от меня?

— Ваше Высочество, — позвала мадам Элизье, отвлекая меня от мыслей. — Мы готовы. Позвольте начать примерку.

Меня облачали долго. Нижние юбки — их было четыре, и каждая шуршала по-своему, создавая сложную симфонию шёлка и кружев. Первая, самая нижняя, была из тончайшего батиста, почти невесомая. Вторая — из плотного атласа, с вышивкой по подолу. Третья — из серебристой тафты, которая переливалась при каждом движении. Четвёртая — из того же шёлка цвета запёкшейся крови, что и верхнее платье. Когда их все надели, я чувствовала себя, будто меня закутали в облако.

Потом корсаж — его затягивали на спине так, что я едва дышала. Я терпела. Красота требует жертв — так всегда говорила мадам Элизье. И я привыкла.

— Ваше Высочество, вы сегодня задумчивая, — заметила мадам Элизье, поправляя складку на плече.

— Многое происходит, — сказала я. — Коронация, планы отца...

— Слышала о планах вашего отца, — осторожно сказала она. — Весь дворец говорит.

— И что же говорят?

— Говорят, что Серафиэль уже отправил посла с предварительным согласием. И что наследник Эйсена... своеобразный молодой человек.

— Своеобразный, — повторила я с сарказмом. — Это значит «молчаливый, как рыба, и холодный, как лёд»?

— Я бы сказала «тихий и задумчивый». Но я не сплетница, Ваше Высочество.

— Конечно, нет, — я усмехнулась.

Пока работали помощницы, я смотрела на платье и вся жизнь шла перед глазами как фильм. Вот гувернантки сменяли друг друга — ни одна не могла со мной справиться. Первая уволилась через неделю — я сожгла её учебник по истории. Вторая продержалась месяц — я заперла её в библиотеке и отказалась выпускать. Третья сбежала сама, когда я случайно подожгла шторы в классной комнате. Я не хотела её пугать — просто разозлилась на очередной урок этикета. Отец то смеялся, то кричал. А потом пришёл Рэвел. Мне было шестнадцать, и я думала, что уже всё знаю. Он разбил эту иллюзию в первый же день тренировки — я не смогла нанести ему ни одного удара. Его грань - ментал. Он знал что я буду делать дальше и я проигрывала. Я ненавидела его за это. Но он не сломался под моим гневом. Он сказал: «Ты злишься не на меня. Ты злишься на то, что не можешь контролировать. Я научу тебя контролировать». И научил.

— Ваше Высочество, — мадам Элизье затянула последний шнурок. — Готово.

Я встала перед зеркалом.

Из отражения на меня смотрела Королева. Платье сидело безупречно, подчёркивая каждый изгиб. Мои чёрные волосы рассыпались по открытым плечам, глаза горели. Рубины на корсаже вспыхивали при каждом движении, и казалось, что по моему телу бежит живой огонь.

— Вы прекрасны, Ваше Высочество, — прошептала мадам Элизье. — Ваша мать была бы счастлива.

— Вы помните её?

— Конечно. Я шила ей свадебное платье. Оно было серебряным, с жемчугом. Она стояла перед зеркалом и смеялась. Сказала: «Элизье, я выхожу замуж за демона, но в этом платье я похожа на ангела. Как иронично».

Я улыбнулась. Я почти не помнила мать — только размытые образы: тёплые руки, запах трав, тихий голос, который пел колыбельные. Она умерла, когда мне было шесть. Но я помнила, как она смеялась — это был единственный звук, который не мог заглушить даже огонь.

— Она была бы против этого платья, — сказала я. — Слишком вызывающее.

— О, да. Она предпочитала скромные наряды. Но вы — не ваша мать, Ваше Высочество. Вы — это вы.

— Вы — это вы, — повторила я.

— И ещё, — мадам Элизье понизила голос. — Она говорила: «Вейла родилась в огне. Пусть огонь будет её цветом».

Я сжала зубы, чтобы не показать, как дрогнуло сердце.

— Спасибо, — сказала я. — За это. И за платье.

Дверь открылась.

— Оставьте нас, — раздался голос.

Отец.

Мадам Элизье и помощницы выскользнули вон, как тени, — быстро и бесшумно. Жозефина напоследок бросила на меня испуганный взгляд и исчезла за дверью. Я осталась стоять перед зеркалом, чувствуя, как воздух в комнате сгущается. Присутствие Деоса всегда ощущалось физически — как давление, как жар от невидимого огня. Пламя в лампах дрогнуло и замерло, словно склоняясь перед ним.

Он подошёл и встал рядом. Его отражение было выше, шире, темнее. Лицо — словно высеченное из камня: резкие скулы, твёрдый подбородок, глубокие морщины, пролёгшие от носа к уголкам губ. Волосы, когда-то чёрные как мои, серебрились сединой. Я помню, как в детстве он подбрасывал меня к потолку, и его волосы развевались, как знамя. Теперь он постарел. Глаза — такие же, как у меня: тёмные, горящие, неуступчивые, — но вокруг них залегли тени.

— Ты злишься на меня за вчерашнее, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Я в ярости, — поправила я, не отводя взгляда от зеркала. — Ты попытался выдать меня замуж, не спросив.

— Я предложил союз, который защитит тебя.

— Ты поставил меня перед фактом, — я наконец повернулась к нему. — Ты забыл, кто я? Я с пяти лет сжигала всё, что вставало у меня на пути. Когда мне было десять, я спалила целое крыло дворца, потому что ты запретил мне тренироваться с клинком. Ты думал, что сейчас я просто покорно пойду под венец с ангелом, которого никогда не видела?

— Я думал, что ты выросла, — сказал он сухо. — И научилась думать головой, а не огнём.

— Я научилась. И моё решение — Аскель.

— Аскель, — отец произнёс это имя как проклятие. — Ты опять о нём.

— О нём. О демоне, которого я люблю. Который никогда меня не предавал. Который не пытается мной управлять.

— Он — архивист, Вейла. Историк. Он работает с пыльными бумагами. Что он может дать тебе? Что он может дать Аду?

— Он даёт мне покой, — сказала я твёрдо. — Ты когда-нибудь задумывался, что мне нужно что-то, кроме войска? Что мне нужен кто-то, кто видит во мне не Королеву, а просто меня?

— Покой — это роскошь, — отрезал он. — Королева не может её себе позволить.

— Ты сам любил мать. Ты сам выбрал её.

— И она умерла! — его голос дрогнул, и пламя в лампах заметалось. — Умерла, потому что я был слишком занят войной, чтобы защитить её! Потому что у меня не было союзников! Потому что я был один!

Я замолчала. Он тяжело дышал, и морщины на его лице стали глубже. Я видела его не как правителя — как человека. Старого, уставшего, сломленного. Он редко показывал эту сторону. Ещё реже я позволяла себе её видеть.

— Ты думаешь, я не понимаю? — спросила я тише. — Думаешь, я не знаю, что такое потеря? Я помню тот день, когда умерла мать. Помню, как ты стоял у окна и смотрел в пустоту. Ты не плакал. Ты просто стоял. И я поклялась, что никогда не буду такой же сломленной, как ты.

Он вздрогнул, но не ответил.

— Я не слабая, отец. Я не нуждаюсь в ангеле, чтобы защитить меня. Я сама — защита.

— Дело не в силе, Вейла. Дело в том, что мир, в котором ты правишь, огромен. И одинокий трон — это ловушка.

— Я не буду одинока. Со мной будет Аскель.

— Аскель, — повторил он, и в его голосе прозвучала не злость, а усталость. — Я изучал его. Он копается в таких разделах архива, куда даже мои генералы не имеют доступа. Ты знаешь, что он ищет?

— Знания, — ответила я. — Это его работа.

— Это не всё.

— Может, и не всё. — Я скрестила руки. — Но я доверяю ему. И пока он не дал мне повода сомневаться, я не отступлю.

Отец долго смотрел на меня. Потом вздохнул — тяжёлым, долгим вздохом.

— Ты упряма. Как твоя мать.

— Я знаю.

— И ты не отступишь.

— Никогда.

Он кивнул. Медленно.

— Что ж. Тогда будь готова к тому, что твой выбор имеет цену. Я пытался защитить тебя. Но ты выбрала иной путь.

— Я всегда выбирала иной путь, — я посмотрела ему прямо в глаза. — И справлялась. Помнишь, как ты впервые привёл ко мне Рэвела? Ты сказал: «Она слишком дикая, сломай её». А он посмотрел на меня и сказал: «Я не буду её ломать. Я научу её направлять огонь».

— Я помню, — тихо сказал отец.

— Так вот. Я не сломалась. Я стала сильнее. И сейчас я не сломаюсь.

Он долго молчал. Потом, неожиданно, протянул руку и коснулся моего плеча — легко, почти неуловимо.

— Ты уже сильная, — сказал он. — Сильнее, чем я был в твоём возрасте. Но сила не спасает от ошибок.

— Я знаю. И я готова за них платить.

Он убрал руку. Выпрямился. И вышел.

Я осталась стоять перед зеркалом в своём коронационном платье. В моём платье. В моём доспехе. И я знала, что только что одержала ещё одну победу — но на этот раз над тем, кого любила. И эта победа была горькой.

Я вернулась в покои только к полудню. Аскель ждал меня на подоконнике — там же, где сидел вчера. Босой, с книгой на коленях — старый фолиант в потёртом кожаном переплёте, который он, кажется, читал уже вторую неделю. Он поднял голову, когда я вошла, и улыбнулся.

— Ну как?

— Отец назвал меня упрямой.

— Ничего нового. — Он отложил книгу и подошёл. — А ты?

— Я сказала ему, что не выйду за Кассиэля. Что выбираю тебя.

Аскель взял мои руки в свои. Его пальцы были прохладными, и от этого прикосновения я наконец выдохнула. Весь день — напряжение, гнев, страх — схлынули, когда он коснулся меня.

— Он сказал, что ты скрываешь что-то, — добавила я. — Что ты копаешься в запретных разделах архива.

Он замер. Всего на секунду — но я заметила.

— Я — архивист, — сказал он ровно. — Копаться в разделах — моя работа.

— Я знаю. — Я посмотрела ему в глаза. — И я не требую, чтобы ты рассказывал мне всё прямо сейчас. Но когда-нибудь... ты расскажешь?

Он долго молчал. Потом поднёс мою ладонь к губам и поцеловал.

— Когда-нибудь, — сказал он. — Когда будешь готова.

— Я готова ко всему.

— Я знаю. — Он улыбнулся, но в улыбке была грусть. — Поэтому я и люблю тебя.

За окном клубился алый сумрак. До коронации оставалось три дня. До его ухода — три дня. Я не знала этого. Я стояла, держа его за руку, и верила, что всё будет так, как я решила.

Потому что так было всегда. Потому что я — Вейла. И я всегда получала то, что хотела. А хотела я его. И никто — ни отец, ни ангелы, ни сама судьба — не мог этого изменить. По крайней мере, так я думала.

Кромвелл.

3 дня до коронации

Кромвелл встретил нас тишиной. Ворота открылись со скрипом, тем самым, что я слышал тысячу раз и никогда не замечал, а теперь он отдавался в груди, как удар колокола. Стражники у входа переглянулись, увидев наши лица, и ни один не спросил, как прошёл рейд. Не нужно было спрашивать. Достаточно было посмотреть.

Корна увели в лазарет — не раненого, просто... сломанного. Кас отправился следом, придерживая плечо и бормоча, что сам себя зашьёт, если лекари будут копаться. Рейк снял с коня тело Дейна, завёрнутое в его же плащ, и понёс через весь двор на руках, хотя мог бы позвать носилки. Никто его не остановил.

Я не пошёл домой. Не сразу. Ноги сами понесли меня к круглой башне без окон, туда, где всегда горели масляные лампы и пахло воском и старой картой.

Генерал поднял голову, когда я вошёл, не дожидаясь приглашения. Один взгляд на моё лицо — и он отложил перо.

— Докладывай.

Я докладывал. Сухо, по уставу, как учили, — потери, число врагов, природа портала, артефакт. Голос держался ровно, будто принадлежал не мне, а кому-то другому, более собранному, кто умел не чувствовать, пока не закончит фразу.

— Дейн погиб. Корн в шоке, но цел. Кас ранен, не критично. — Я сделал паузу. — Лейла пропала. Без следов борьбы. Портал не адский — она была уверена в этом до последней секунды.

Генерал слушал, не перебивая, и только когда я закончил, тяжело выдохнул и потёр лицо ладонью.

— Сядь, Лоренц.

— Я в порядке.

— Я не спрашивал, в порядке ли ты. Сядь.

Я сел — не потому что хотел, а потому что ноги внезапно перестали быть надёжными.

— Мне жаль, — сказал он, и в его голосе было то, что редко проскальзывало сквозь привычную суровость. — Я знаю, что для тебя значила эта девушка.

— Значит, — поправил я. — Не значила. Значит.

Он не стал спорить.

— Иди домой. Поспи, если сможешь. Поешь, если получится. Через несколько дней поговорим о том, что делать дальше — мне нужно сперва свериться с донесениями, прежде чем скажу тебе что-то определённое. А пока отдыхай. Это приказ.