Путь Облачного Света

Лео моргнул. И только потом понял, где он. Оглядевшись, увидел, что лежит в глубокой земляной яме. Он вскочил и сел, хватаясь за утрамбованный край.

— Я умер? — прошептал он, сжимая рукав Давида дрожащими пальцами.

— Нет. — Наставник не отводил взгляда. — Земля забрала негативную энергию, которую ты поглотил. Ты пробыл без сознания пять дней.

— А Лера и бабочка? Что с ними? Где Виктор? Я подвёл их, не справился! Я бесполезен... — голос Лео сорвался, превратившись в хрип.

Давид молча достал два маленьких мешочка. Развернул один — внутри лежал прозрачный белый камень, в котором пульсировал яркий свет.

— Я запечатал дух Леры здесь. Нужно найти тело и вернуть её. А это — бабочка. — Он вынул голубую раковину, и на её краях вспыхнули отблески света. — Ты спас водную сущность из нашего мира. Но это сильно ослабило тебя. Тебе не хватило сил завершить всё.

— Что с Виктором? Это правда, что он пришёл за нами? — Лео сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Да, это был он. — Давид вздохнул. — Следящий моллюск всё передал. Когда Виктор понял, что ты не справляешься, он отправился за тобой. Он не мог иначе — ты ему как сын. Ты бы тоже не стал колебаться.

Лео закрыл лицо руками. Слёзы потекли по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Я его подставил. Это моя вина. Я должен вернуться и спасти...

— У тебя осталось мало сил. — Голос Давида стал твёрдым. — Ты не сможешь помочь ему сейчас, и его жертва станет напрасной. Ты понял, что пошло не так? Тогда восстанавливайся.

Выбравшись из ямы, Лео накинул халат и опустился на колени, прижав ладони к прохладной почве.

— Спасибо, — прошептал он.

Земля ответила глухим гулом, будто далёким эхом.

ГЛАВА 16. ВОДНЫЙ ДУХ

Целый день Лео медитировал, а вечером Давид провёл ритуал, чтобы нормализовать энергетические потоки. Несмотря на улучшение самочувствия, тревога не отступала: где искать тело Леры? Как спасти Виктора?

Когда практики закончились, он попросил у наставника голубую раковину с бабочкой.

— Хочешь вернуть её в реку? — Давид прищурился. — Сходи, раз хочешь. Только будь осторожен с водой. Это не твоя стихия, не доверяй ей полностью. Вода тебя заметила.

Он коснулся пальцами виска, затем сердца — старый кавказский жест, означавший одновременно «береги голову» и «слушай сердце». Лео кивнул — жест был понятен без слов.

«Река, которая кажется спокойной, может хранить в глубине хуньдунь — изначальный хаос, из которого родилось всё. Он затягивает», — вспомнил Лео.

Ночью, с мешочком, в котором пульсировала раковина, он направился к реке с водопадом. Воздух был пропитан запахом мха. Лео присел на холодные камни. Мелодия воды убаюкала — он расслабился и почувствовал, как его обволакивает мягкое течение. Границы тела растворились, и он стал частью блестящего в лунном свете потока. Он поплыл.

«Как в реке Сян, где тонут поэты…» — мелькнула мысль, словно вспомнился урок китайской литературы. И тут же испугался.

— Расслабься, наслаждайся. — Голос в голове шептал мягко, обволакивающе. — Здесь тебе хорошо, а там тебя ждут страдания. Я исполню все твои желания, буду любить тебя. Останься со мной.

Вода стала мягче, нежно обволакивая сознание, как шёлк. Лео ощутил, как воля тает.

— Очнись, Лео! — крик Лориэнса прорвался сквозь липкий, сладкий сон.

Лео вздрогнул. Холод вырвал его из сна. Он лежал на камнях, мокрый и дрожащий. Вода отступила, оставив лишь капли на коже.

Браслет засветился — на ладонь прыгнул маленький дракончик. Мордашка перекошена злобой.

— Ты спятил? Тебя же предупреждали! Ты зачем поверил воде? Её дух уже проник в тебя, ещё чуть-чуть — и мы бы остались её частью навсегда! — Лориэнс царапал когтистой лапкой влажную кожу.

— Ну прости, Лориэнс. Я действительно повёл себя безответственно.

Лео протянул руку, чтобы погладить малыша, но тот оскалился и зашипел.

Опустив ладонь с раковиной в воду, Лео произнёс:

— Выходи. Ты свободна. Я сделал, как ты просила. Больше нас ничего не связывает.

Раковина засияла нежно-голубым светом, но бабочка оставалась в заточении. Когда Лео вытащил ракушку из воды, голубое сияние окутало его, вызвав эйфорию.

Раковина превратилась в лёд, а затем мгновенно растаяла. Красивая бабочка взметнулась вверх, превратилась в юную девушку с крыльями — Вейлу.

— Спасибо, что спас меня. Я хочу отблагодарить тебя. — Она приложила ладонь к его сердцу. На груди появилась маленькая бабочка, растворившаяся в теле Лео. — Останься со мной. Водный мир прекрасен — я всё покажу тебе, расскажу все тайны и секреты, подарю все сокровища. Останься.

Лео тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Нет. Я не могу. — Он посмотрел ей в глаза. — Сокровище, ради которого бросают свой путь и своих людей, превращается в проклятие. Я знаю эти истории. Я должен найти Леру и Виктора. Мне ничего не надо от тебя.

— Мне жаль их, — тихо сказала Вейлу. — Но я уже часть тебя. Мы связаны, Лео. Зови, когда захочешь — я у твоего сердца.

Она превратилась в тонкую серебряную нить и втекла в область сердца.

Лео приложил руку к груди.

— И что я наделал? — прошептал он.

Впереди ждали новые испытания. Но пока он знал одно: он должен спасти тех, кого любит.

ГЛАВА 17. ОБЩАГА ДЛЯ СУЩНОСТЕЙ

Лео брёл по тёмной лесной тропе, прислушиваясь к новым, непривычным ощущениям в теле. Его мучил вопрос: правильно ли он поступил, спасши бабочку? И чем теперь это обернётся?

Он чувствовал себя словно общежитие для сущностей, которые были далеко не в восторге от такого соседства.

«Так можно и с ума сойти, — подумал он. — Разговаривать со всеми по очереди. Это же шизофрения! Думаю, именно этот диагноз поставил бы психиатр. Фэнь-ли ши жэнгэ — синдром разделения личности».

Он вспомнил сухой китайский термин из какой-то статьи. Звучало так научно и безжизненно для того, что он переживал наяву.

«Нет, мой случай не подходит ни под DSM-V, ни под учебники традиционной китайской медицины. Это что-то третье. Не раздвоение. Теперь уже и растроение — с учётом молчащего голубя. Да, теперь у меня три субличности, не считая меня…»

Он хмыкнул своим мыслям.

«Расскажи мне кто-нибудь раньше нечто подобное — что бы я сказал? Ответ очевиден. Но, к сожалению, это моя реальность, а не галлюцинации воспалённого мозга. Больница с пилюлями, сеансы психотерапии, да хоть лечение током — не помогут!»

«Надо рассказать всё Давиду. Тот точно вздохнёт, посмотрит поверх головы куда-то в горы, а потом спросит: «И что, джигит, твоя голова теперь для гостей, как дом для путников? Каждому найдёшь место у очага?» И будет прав…»

Лео усмехнулся. Давид точно знает больше, чем говорит. Он ведь предупредил о воде, но Лео опять был беспечен — и теперь у него тату с бабочкой на груди.

«Вот засада — не разденешься на людях. Как-то не по-мужски. Хотя у Виктора, помнится, был иероглиф «терпение»… Но это солиднее».

«Дракон — другое дело. Думаю, Лориэнс ещё устроит мне взбучку: он ведь просил избавиться от этой водной сущности, а я… что сделал? Почтеннейше разместил у себя на груди. Теперь на другой стороне сделать голубя — и полный порядок…»

«Жесть…»

ГЛАВА 18. ЕЖЕВИЧНОЕ ВИНО

Лео не заметил, как тропа сама легла под ноги, будто знала дорогу лучше хозяина.

Давид сидел во дворе на своём любимом пне — широком, стёртом годами, с корой, стёртой до гладкости бесчисленными посадками. Он потягивал ежевичное вино из глиняной кружки, щурился на закат и казался частью этого вечера — такой же тёплый, неторопливый, мудрый.

Седые кудри падали на лоб, борода была слегка взлохмачена ветерком. Давид поправил её широкой ладонью, провёл пальцами по усам, смахивая несуществующую крошку, и жестом указал на место рядом.

— Проходи. Я вот откопал кувшин и жду тебя.

На маленьком столике из неструганых досок стояли закуски: сыр, мясо, фрукты. Пахло так, что у Лео свело скулы — по-домашнему, сытно, от забытого уюта.

Он тяжело опустился на соседний пень. Древесина была тёплой, нагретой за день солнцем. Лео провёл ладонью по шершавой поверхности, чувствуя каждую трещинку.

«Пахнет вкусно, но так хочется острой лапши с речными улитками. Да просто острой лапши. Вспомнить вкус дома в Китае. Никогда не думал, что соскучусь по Юмин и её стряпне».

Он мотнул головой, откидывая чёлку с лица. Волосы упали обратно — он снова откинул, резче, будто пытаясь стряхнуть вместе с ними и тоску.

— Почему грустный? — Давид прищурился, вглядываясь в его лицо. В уголках глаз собрались лучики морщин.

— Вспомнил о доме. — Лео слабо улыбнулся.

— Вот вернёшься, я сам тебе лапшу сделаю. — Давид хлопнул ладонью по столу, отчего подпрыгнули ягоды в миске. — А как ты раньше находил решения в сложных ситуациях?

Он подался ближе, упёршись локтями в колени. Глаза его — молодые, живые, несмотря на возраст — смотрели внимательно, почти пронзительно.

— Играл с братом, — тихо отозвался Лео. Он потянулся к кружке, повертел в пальцах, разглядывая игру света на глине. — В вэйци.

— В шашки?

— Нет. Это сложнее. — Лео поставил кружку, провёл пальцем по воображаемой линии на столе. — Это... как строить Вселенную по кирпичикам. Или вести холодную войну на пустом поле. Каждый ход меняет всё.

— Холодную войну, — хмыкнул Давид. Он поднялся, хрустнув коленями, и прошёл в дом. Вернулся с массивной деревянной коробкой, покрытой тёмным лаком.

— У нас на Кавказе предпочитают войны горячие. И быстрые. — Он открыл крышку, обнажив раздвоенную доску с перламутровой инкрустацией. — Знакомо?

Лео подался вперёд, разглядывая треугольники — «зубцы» и шашки двух цветов. Провёл пальцем по бархатной обивке лунок — мягкой, чуть ворсистой.

— Нарды, — сказал он. — Тут многое решают кости — как лягут.

— Зары, — поправил Давид, уже расставляя шашки. Его движения были быстрыми, привычными — пальцы сами находили нужные ячейки. — И да, удача — тоже игрок. Но только для того, кто не умеет ей воспользоваться. В твоей игре нет места случайности?

— В вэйци? — Лео слабо улыбнулся. — Только если считать случайностью ошибку собственного ума. Там ты не борешься с падением костей. Ты борешься... с самим собой. Со своей жадностью, страхом, недальновидностью.

— Звучит утомительно, — рассмеялся Давид. Он встряхнул кожаный стаканчик с зарами — глухой стук костей отозвался в тихой комнате, смешиваясь с треском дров в очаге. — А здесь — встряхнул, бросил, и жизнь уже изменилась. Принимай, думай быстро, действуй ещё быстрее. Иногда нужно позволить миру сделать свой ход. А уже потом показывать ему, кто здесь хозяин положения.

Он протянул стаканчик Лео. Тот взял — и удивился тяжести. Кости внутри перекатывались с глухим, живым звуком. Голоса слепой судьбы, которой нет в выверенной тишине вэйци.

Лео посмотрел на доску. Их фигуры уже стояли напротив друг друга, разделённые лишь узкой полосой. Он встряхнул стаканчик, чувствуя, как кости бьются о стенки, и метнул их на доску.

Сухой, решающий стук.

— Пять и два, — произнёс Давид. В его глазах вспыхнул азартный огонёк — совсем молодой, мальчишеский. — Видишь? Удача дала тебе ход. Теперь покажи, что ты можешь с этим сделать. Твой ход, ученик.

Лео перевёл взгляд с костей на позицию своих шашек. Другой мир. Не медленное возведение храма, а стремительная переправа через бурную реку, где каждое движение зависит и от расчёта, и от следующего броска, который не предскажешь.

Он протянул руку к шашке.

Впервые за весь вечер он не думал о Лере.

Давид налил ему вино в резной рог — тёмное, густое, с сизым отливом на свету.

— Это особый напиток. — Давид подал рог, и Лео взял, ощутив прохладу. — Он поможет прояснить мысли и чувства. Вытащит наружу всё, что ты тщательно скрываешь от самого себя.

Лео пригубил. Вино оказалось удивительно вкусным — с тонким ароматом лесной ягоды и трав, с лёгкой горчинкой, которая приятно щипала язык. Густой, насыщенный вкус обволакивал, спускался внутрь, согревая и освежая одновременно.

Тело расслабилось быстро. Лео почувствовал, как тяжелеют веки, как тепло разливается по рукам, делая пальцы мягкими и податливыми. Он откинулся на спинку скамьи, запрокинул голову, глядя в темнеющее небо.

Было приятно. Спокойно. Впервые за долгое время.

Давид молча наблюдал за ним, изредка подливая вино. Дрова в каменном очаге потрескивали — мерные, уютные звуки. Языки пламени отражались в карих глазах Лео, плясали, успокаивали.

Он снова расслабился — но не как в воде. Это было его родное состояние. Внутренний огонь не бушевал, не был подавлен. Он просто горел. Ровно. Тепло.

— Тебе хорошо? — спросил Давид. Голос его звучал откуда-то издалека, но отчётливо.

— Да, — Лео улыбнулся — расслабленно, по-настоящему. — Как ни странно, очень. Хотя я почти не пью.

— Расскажи мне, что хотел.

Лео помолчал, собираясь с мыслями. Потом провёл рукой по лицу — ото лба к подбородку, словно стирая усталость.

— Я не послушал тебя. — Он открыл глаза, посмотрел на Давида сквозь упавшую на глаза чёлку. — Вода меня унесла. Лориэнс вытащил.

Давид кивнул, не перебивая.

— Ты ведь знаешь про моего дракона? — Лео приподнял руку с браслетом. — Хочешь, позову его?

— Нет, пока не стоит. — Давид покачал головой, поглаживая бороду. — Он линяет. Ещё не готов себя явить. Это гордые существа. Если позвать сейчас, он будет смущён и зол. Надо уважать их. Относиться с должным почтением.

Лео кивнул, принимая.

— А ещё... — он запнулся, прижал ладонь к груди. — Там, в воде, я спас одну. Бабочку. Вейлу. И теперь она... — он не договорил, просто постучал пальцами по тому месту, где под рубашкой билось сердце.

Давид понимающе кивнул.

— Я чувствую. В тебе прибавилось влажности. — Он усмехнулся в усы. — Ладно. Завтра поговорим. А сейчас — допивай и спать. Утро вечера мудренее.

Лео послушно допил вино. Тёплая тяжесть разлилась по телу, мысли замедлились, стали вязкими и мягкими.

Он поднялся, шагнул к дому, но на пороге остановился. Оглянулся на Давида — тот сидел всё так же, у огня, и смотрел на звёзды.

— Спасибо, — сказал Лео.

Давид не ответил. Только махнул рукой — иди, мол, отдыхай.

ГЛАВА 19. ПРОБУЖДЕНИЕ ПРАВДЫ

Лео проснулся от странного ощущения — будто кто-то гладит его изнутри. Нежно, осторожно, но настойчиво.

Он открыл глаза. В комнате было серо — раннее утро только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Где-то за окном пела птица — заливисто, радостно, будто не было никаких теней, никаких миров, никакой тоски.

Лео приподнялся на локте и замер.

На груди, там, где вчера билась бабочка, теперь пульсировал едва заметный голубоватый свет. Он то разгорался, то угасал — в такт дыханию.

— Ты проснулся? — голос Вейлу прозвучал прямо в голове, но не резко, а мягко, как плеск воды.

— Ты... — Лео провёл пальцами по груди. Кожа была тёплой, но не горячей. — Ты теперь всегда будешь там?

— Я часть тебя. — Вейлу вздохнула — этот вздох отдался лёгкой дрожью в груди. — Но я не буду мешать. Я просто... буду.

Лео откинулся на подушку, глядя в потолок.

«Общага», — подумал он. И сам усмехнулся этой мысли.

— Ты чего там лыбишься? — раздался в голове уже другой голос — ворчливый, сонный. Лориэнс явно только что проснулся и был не в духе.

— Доброе утро, — мысленно ответил Лео.

— Доброе? — дракон фыркнул. — Ты впустил в себя водную дрянь, у тебя теперь в грудной клетке плещется неизвестно что, а ты говоришь «доброе»?

— Она не дрянь. — Лео приложил ладонь к груди, защищая. — Она живая. И она просила помочь.

— Они все просят помочь, — буркнул Лориэнс. — А ты — гостиница. Бесплатная.

Лео хотел возразить, но в дверь постучали.

— Вставай, соня! — голос Давида был бодрым, несмотря на ранний час. — Завтрак стынет, а разговоры ждать не будут.

Лео сел, потёр лицо ладонями. Вчерашнее вино оставило после себя не похмелье, а странную лёгкость — будто кто-то смазал все шестерёнки в голове маслом.

Он накинул рубаху, вышел во двор.

Утро встретило его прохладой и птичьим гомоном. Давид сидел за тем же столом, на том же пне — будто и не ложился. Перед ним дымилась миска с кашей, рядом стоял кувшин с травяным настоем.

— Садись, — кивнул Давид. — Ешь. И рассказывай.

Лео сел. Зачерпнул ложку каши — она оказалась неожиданно вкусной, с мёдом и орехами.

— Я не знаю, с чего начать, — признался он.

— С начала, — Давид отхлебнул из кружки. — Ты спас бабочку. Теперь она в тебе. Дракон злится. Вода манит. Что ещё?

Лео замер с ложкой у рта.

— Откуда ты...

— Я старый, — перебил Давид. — И я жил у воды. Я знаю её голос. И я вижу, как в тебе борются огонь и вода. — Он отставил кружку, подался вперёд. — Слушай меня внимательно, Лео. Ты не должен выбирать.

— Что?

— Ты не должен выбирать между огнём и водой. — Давид говорил медленно, чеканя каждое слово. — Если выберешь огонь — вода будет точить тебя изнутри, пока не источит. Если выберешь воду — огонь сожжёт тебя в попытке вырваться. Ты должен научиться держать их вместе.

— Как? — Лео отложил ложку. — Они же... они разные. Они враждуют.

— Враждуют, пока ты позволяешь им враждовать. — Давид провёл рукой по воздуху, будто рисуя невидимую линию. — Представь себе котёл. Внизу — огонь. В котле — вода. Огонь греет воду, вода становится паром. Пар движет механизмы. Понимаешь?

Лео нахмурился, пытаясь уловить мысль.

— Огонь и вода не должны уничтожить друг друга, — продолжил Давид. — Они должны работать вместе. Тогда у тебя появится сила, которой нет ни у кого.

— Пар, — тихо сказал Лео.

— Пар, — кивнул Давид. — Ты не зря спас эту бабочку. Ты не зря носишь дракона. И голубь твой не зря молчит — он ждёт, когда ты станешь достаточно мудр, чтобы услышать его.

Лео опустил глаза в миску. Каша остывала, но ему вдруг стало жарко.

— А Лера? — спросил он. — И Виктор?

— Им нужен не тот Лео, который разрывается на части, — твёрдо сказал Давид. — Им нужен тот, кто собрал себя заново. Кто стал целым. Кто несёт в себе и огонь, и воду, и небо, и землю.

Он встал, подошёл к Лео и положил руку ему на голову — тяжёлую, тёплую ладонь.

— Ты справишься, — сказал он. — Я вижу. А теперь доедай. У нас много работы.

ГЛАВА 20. ЗВЕРЬ СИЛЫ

На следующее утро Лео проснулся в липком поту, хотя в доме царила приятная прохлада — небо только посветлело, и каменные стены ещё хранили ночной холод. Он сел на лежанке, провёл ладонью по лицу — кожа была липкой, влажной. Пальцы дрожали.

Обрывочные воспоминания из прошлой жизни терзали сознание, словно острые когти. То Жилан, превращающаяся в волчицу, то Шенли, падающий с неба, то принцесса Мейли на краю обрыва... Они смешивались, накладывались друг на друга, и Лео не мог понять, где его память, а где чужая боль.

Давид уже хлопотал у очага. Седые кудри были перехвачены тонким ремешком, борода расчёсана. Он помешивал что-то в глиняном горшке, и запах травяного чая заполнял комнату — терпкий, чуть горьковатый, успокаивающий.

— Доброе утро. — Давид обернулся, прищурился, вглядываясь в лицо Лео. — Вижу, ты не в духе. Плохие сны?

— Доброе. — Лео спустил ноги с лежанки, поёжился от утренней прохлады. — Да, воспоминания из прошлого не дают покоя.

Он потёр красные, воспалённые глаза. Веки опухли, под глазами залегли тени — ночь выдалась тяжёлой.

— Умойся. — Давид кивнул на рукомойник в углу. — Я помогу восстановить силы.

Лео плеснул в лицо ледяной водой из глиняного кувшина. Резкий холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. Он растёр лицо ладонями, провёл мокрыми пальцами по волосам, откидывая назад мокрую чёлку. Стало легче.

Завтрак состоял из свежих фруктов, зелени и ломтя поджаренного на углях хлеба. Лео набросился на еду с неожиданным аппетитом — организм требовал своё, несмотря на душевную смуту.

Внезапно он отодвинул миску и резко поднялся:

— Пошли. Я готов.

Давид даже бровью не повёл. Только усмехнулся в усы, допил свой чай и неспешно поднялся, хрустнув коленями.

— Сначала перекурим, — сказал он и направился к древнему дереву во дворе.

Лео замер, широко раскрыв глаза:

— Что? Ты же не куришь...

Давид рассмеялся — гулко, от души, запрокинув голову. Борода его тряслась, глаза блестели.

— Разве стал бы я, старый горец, предлагать дурман? — Он перестал смеяться так же внезапно, как начал, и стал серьёзным. — Нет. Это дым чистого утра. Он не для удовольствия. Он для правды.

Он присел на корточки под деревом, расставил на плоском камне небольшую бронзовую курильницу — потемневшую от времени, с искусной чеканкой. Движения его были точными, выверенными, как у человека, который делал это тысячу раз.

— Твоя кровь помнит не только боль, Лео. — Давид ловким движением руки, похожим на то, как разводят очаг, уложил смесь в курильницу. — Она помнит запах священных курений в храмах, где искали пути к силе духа. Это — скромный родственник тех благовоний. Он не призовёт богов. Он призовёт тебя — к самому себе.

Смесь, попав в курильницу, издала лёгкий, похожий на шёпот треск. И тут же потянулся дым — густой, пряный, пахнущий одновременно кедровой смолой, сушёной полынью и чем-то неуловимо чужим. Будто пылью с лунной дороги. Будто временем, застывшим в янтаре.

— Дыши ровно. — Голос Давида стал тише, но от этого только проникновеннее. — Ни о чём не думай. Останови внутренний диалог. Я уже сформировал намерение. Теперь твоя очередь.

Лео опустился на траву, скрестив ноги. Закрыл глаза.

— Представь, что твоё дыхание — это нить, а твоё тело — игла. — Слова Давида падали в тишину, как капли в глубокий колодец. — Ты должен прошить этой нитью все слои: шум сегодняшнего утра, воспоминания прошлой ночи, тревогу за Леру, даже мои слова. Прошей их насквозь и выйди в тишину за ними. Там и будет твой зверь.

Лео дышал. Вдох — дым щекочет ноздри, горчит на языке. Выдох — тело тяжелеет, корнями уходит в землю. Вдох — в висках начинает пульсировать, но это не боль, а скорее давление, будто кто-то осторожно раздвигает границы сознания. Выдох — тишина становится плотной, осязаемой.

Он слышал, как тихо тлеет смесь в курильнице — едва уловимый шелест, похожий на шёпот сухих листьев. И этот звук стал единственной точкой в растущей внутренней тишине.

— Нам пригодится это. — Голос Давида вынырнул откуда-то издалека.

Лео приоткрыл глаза. Давид достал из кармана своей неизменной черкески крошечную деревянную клеточку — улей, искусно вырезанный из цельного куска дерева. Внутри, сквозь частые прутья, золотилась пчела. Чуть крупнее обычной, с брюшком, переливающимся, как мёд на солнце.

— Пчела? — Лео моргнул, возвращаясь в реальность.

— Да. — Давид поднёс клеточку к свету, и пчела внутри зашевелилась, зажужжала тонко, почти неслышно. — Я назвал её пчела-манна. Надо достать и сказать: «Голоден». Пчела облетит владельца три раза и сядет на плечо. Оттуда она начнёт выделять крошечные капли густого, ароматного вещества. Одна капля на язык утоляет голод и жажду на полдня, даёт лёгкость в теле и ясность ума. Не пища, а концентрат питательных сигналов для тела.

— И много у тебя таких штуковин? — Лео невольно улыбнулся.

— Достаточно. — Давид усмехнулся в бороду и спрятал улей обратно. — Но каждая капля — это день жизни пчелы. Использовав её тридцать раз, ты получишь мёртвую, высохшую букашку. Поэтому я всегда ношу с собой три пчелы и возвращаю их в улей для отдыха после десяти использований.

День выдался знойным. Даже в тенистом лесу чувствовалась духота — тяжёлая, влажная, какая бывает перед долгим дождём. Воздух, густой и липкий, облеплял кожу. Птицы притихли, только где-то далеко настойчиво куковала кукушка.

В лесу царила умиротворённая тишина, нарушаемая лишь хрустом веток под ногами да собственным тяжёлым дыханием. Пахло мхом, грибами и приближающейся грозой — тем особенным, электрическим запахом, от которого слегка покалывает в носу.

Внезапно Лео остановился. Заметил странное свечение деревьев — нет, не свечение, скорее отклик. Будто лес узнавал их, провожал взглядом, указывал путь. Чем дальше они шли, тем ярче становился этот свет — мягкий, зеленовато-золотистый, струящийся по коре, как жидкий янтарь.

— Нам туда, — уверенно указал Лео на древний бук.

Дерево было исполином. Его ствол, в несколько обхватов толщиной, уходил высоко в небо, теряясь в кроне. В стволе зияла огромная трещина — вертикальный разлом, похожий на вход в пещеру. Могучие корни, толщиной с руку, напоминали гигантских змей, выползших на поверхность земли.

Лео протянул ладонь к коре и замер. От дерева исходили потоки энергии — одни поднимались от корней, от земли, другие спускались из кроны, от неба. Они переплетались, пронизывали друг друга, и Лео чувствовал это каждой клеткой.