Омут

Мария Иншина

Омут

31августа 2024. Женя

31 августа 2024. Женя

— Два года, — я даже бровью не повела – отрезала, как гильотина.

— Ну ты уж совсем в них не веришь, — муж глотнул шампанское, как воду после пробежки. — Я думаю, лет пять-семь вполне вероятно.

— Пока у нас счет 2-1 в твою пользу. Катя с Игорьком не протянули и год, хотя в этой своей «лошадке» я была уверена, как ни в ком другом.

Мы сидели в дальнем уголке современного свадебного пространства. Вокруг — дизайнерский рай: каждая салфетка на своём месте, каждый лепесток розы учтён сметой, цвета прекрасно сочетаются друг с другом и с счастливыми улыбками молодоженов. Всё настолько идеально, что даже немного подташнивает.

— В эту церемонию угрохано столько денег, что будет просто кощунством, если они не протянут хотя бы пять лет, — сказал Саша и протянул руку для заключения очередного пари на срок, отпущенный браку очередной пары наших друзей.

— А для поздравления наших молодых приглашаются их друзья, Евгения и Александр! — слышу я слова ведущего, быстро поправляю прическу и платье, надеваю свою фирменную очаровательную улыбку и, взяв Сашку под руку, пробираюсь к сцене.

— Ребят, я не могу передать, как рада за вас и за то, что вы всех нас собрали в этом красивейшем месте, а сами сияете счастьем. Вы знаете, что мы с Сашей вместе уже почти десять лет и за это время построили настолько гармоничную и счастливую семью, что многие восхищаются нами, завидуют и спрашивают секрет. Что ж, сегодня в качестве подарка на вашу свадьбу я открою его. Хотя чего я тут навожу интриги? Нет никакого секрета. Любите друг друга искренне и честно, а больше ничего и не нужно. С любовью придет желание быть друг с другом каждую минуту, уступать в спорах и быть чуточку лучше каждый день. Поздравляем!

— Ну вот, моя жена, как всегда, сказала настолько хорошо, что мне остается добавить только «Горько»!

Мы обняли молодоженов под громкие овации, свет стал приглушенным, и заиграл медляк. Сашка терпеть не может танцевать, но после такого триумфального тоста у него не было шансов отвертеться. Я-то фанат покружиться под музыку, прижаться покрепче и пошептать на ушко всякую дребедень.

Трек закончился, заиграла старенькая веселая песня, и все гости «сорок плюс» бросились в пляс. Снисходительно друг другу улыбнувшись и подхватив по бокалу, мы вышли на улицу. Пространство находилось на берегу реки, и мы, обнявшись и уставив глаза в южное ночное небо, стояли на небольшом причале.

Я задала вопрос, который давно крутился в голове:

— Когда мы успели стать такими циниками? И кто вообще нам дал право рассуждать о том, сколько продлится счастье небезразличных нам людей?

— Слушай, ну мы же не со злостью. Мы же на самом деле добрые и пушистые. Это так, по фану. А вот что нам дало право, я тебе могу ответить. Мы можем давать прогнозы с высоты нашего счастья, потому что мы знаем, как должно быть на самом деле.

— «Все семьи счастливы одинаково», — протянула я.

— Достоевский?

— Позорище! Это Лев Толстой! Эх, а еще мужем учителя литературы называешься, — смеясь, ткнула я его в бок и незамедлительно поцеловала в шею.

— Да не важно, кто. Я вот с ним абсолютно согласен! Я знаю, как это – быть счастливым. Наша крепость стоит незыблемо. И если вижу, что у кого-то все идет по-другому, это сразу сигнал: долго не протянут. Поэтому я ничего циничного не вижу в том, чтобы сделать ожидание конца более азартным.

— Сашка, ты негодяй! Хотя и я не лучше, раз подхватила твои дурацкие пари. Совсем меня испортил!

— Я тебя сделал более живой. А то раньше одни романы да рыцари на уме, целомудрие и любовь, как там ее называют Которая ни-ни

— Платоническая.

— Вот-вот, она. И страдания по твоему прекрасному принцу.

— Ну ты и вспомнил. Сколько лет прошло! Я тогда в одиннадцатом классе училась и вполне имела право пережить первую несчастную любовь. Да и не принц он был вовсе, а так — улыбнулась я, и холодок былого пробежал по спине.

— Ну чего вы тут тухните, там такая веселуха, — получила я неслабый хлопок по спине. Я, даже не оборачиваясь, поняла, что это Аринка, моя лучшая и единственная настоящая подруга.

— А ты чего одна? Неужели еще никого не подцепила? – Саша протянул свой бокал в ответ на предложение Арины чокнуться.

— За молодых! – крикнула она и выпила залпом. – Пока не определилась между дядей невесты и бывшим мужем тёти жениха.

Мы засмеялись в голос, потому что подруга была в своем репертуаре. Арина с ее кавалерами – бесконечный повод для шуток и подколов, причем она ни капельки не обижается на это. Услышав наше веселье, подтянулись и другие ребята. Я подняла голову на мужа и подмигнула. А в ответ почувствовала, как он еще сильнее обнял меня.

Внезапно боковое зрение зацепилось за знакомый силуэт — там, у входа в шатёр, на фоне света. На секунду сердце пропустило удар, потом ещё один. Прожектор полоснул по глазам, и я зажмурилась, но в темноте под веками силуэт не исчез. Открыла глаза — человек сделал несколько шагов вперёд, и я выдохнула. Чужой. Совсем чужой.

«Детка, — сказала я себе, — у тебя галлюцинации. От Сашкиного «принца» навеяло. Ты прямо, как престарелая Татьяна, которая увидела на балу призрак Онегина». Отогнав воспоминания, я громко засмеялась со всей компанией над шуткой, которую пропустила мимо ушей.

Свадьба шла по своему сценарию, уже хорошо знакомому после почти десятка церемоний за последние годы: поздравления, танцы, конкурсы, искренние и не очень слезы.

Шампанское уже обосновалось в моей голове, Сашка был веселый и необычно нежный, атмосфера располагала к прекрасному настроению.

Уже дома, с облегчением сняв каблуки и узкое платье, распустив прическу и приняв душ, я рухнула на кровать с чувством полного удовлетворения вечером. Не хватало только одного.

— Ты там не усни, — приглушенно раздалось из душа. – Я уже иду!

— Ну как же я могу заснуть без вишенки на торте этого вечера, — проворковала я, в предвкушении приглушив свет и расположившись на подушках так, чтобы муж сразу забыл о сне. Наверно, о большем и мечтать невозможно. Наверно

***

— Неужели завтра опять в 7:17? — голос был сиплым, чужим. Я разлепила веки — веки не хотели, пришлось тереть. Часы на тумбе светились наглым зелёным: 09:45.

— А вот нечего все лето было ложиться после полуночи и вставать ближе к десяти утра. Тогда бы и мучиться не пришлось! – потягиваясь и кладя мне голову на плечо, ответил муж.

Почти все его жесты и прикосновения были очень приятны. Но почему-то когда он клал голову мне почти подмышку, я ощущала какую-то его приниженность. Как будто я его мама-курочка, и он хочет погреться у меня под крылышком. Я сонно перекатилась через плечо и оказалась сверху:

— Зато теперь целых девять месяцев мое утро будет в шести случаях из семи начинаться в 7:17, — сказала я и попыталась поцеловать Сашу.

— Опять твои до-зубо-чистные поцелуйчики! – со смехом обрушил он меня обратно на кровать.

Повалявшись всласть – в последний раз перед учебным годом! – я направилась в ванную. Из зеркала смотрела вполне миловидная девушка: немного волнистые светло-русые волосы, никогда не знавшие красителей, стрижка чуть ниже плеч. Глаза карие, лоб высокий. Губы от природы довольно полные, что всегда было предметом зависти знакомых девушек, давно подсевших на филлеры. Правда, когда нервничаю, начинаю их покусывать, а если сильно тревожусь – даже иногда до крови.

Я никогда не казалась себе красоткой, но, несмотря на это, не пыталась исправить недоработки природы с помощью косметики. Максимум – подвести ресницы, подкрасить брови, выровнять лицо тоном, да и то в особых случаях.

С фигурой мне повезло: Аринка говорит, что если облачить меня не в нейтральные «училкины костюмы», а в каблуки и обтягивающее платье, накрасить и причесать хорошенько, то «все мужики будут мои». Но зачем мне все, у меня и свой прекрасный есть.

— Женька! — из кухни донёсся голос, в котором уже сидела знакомая нота. — Пустая коробка из-под молока. Опять.

Я закатила глаза, но на всякий пожарный натянула повинное выражение. Подошла, заглянула в холодильник — и правда, стоит, картонный свидетель моей вечной забывчивости.

— Прости, — я поцеловала его в плечо заискивающе, как провинившийся кот. — Выкину. Сейчас.

— Ты же знаешь, у меня есть лимит на такие вещи. Ты десять раз не выкинешь эту коробку, и я промолчу, но на одиннадцатый не сдержусь. Заметь на одиннадцатый, а не на второй или третий.

— Сашка, ну заканчивай. Во-первых, вся эта бытовая фигня не в нашем стиле, — примирительно сказала я и, выбросив в мусорное ведро виновницу недомолвки, начала готовить омлет. — Во-вторых, ты знаешь, что я борюсь со своими плохими привычками, но не всегда побеждаю. Ну и, в-третьих, ты вчера тоже опять чашку до раковины не донес – поставил в трех сантиметрах от цели! – показала я ему язык.

— Вот ты вроде учитель литературы, а ведешь себя, как учитель математики! Во-первых, во-вторых, три сантиметра Всегда тебе говорил, что ты со своим аналитическим мозгом не тем в жизни занимаешься. Надо было, как я в IT подаваться.

— «Во-первых, во-вторых и в-третьих» — это у меня от Эраста Фандорина, ты же знаешь! Ну и вообще, это полезно, когда все по полочкам хорошо умеешь раскладывать.

— Ага, только пустую коробку молока так и продолжаешь класть не на ту полочку, — усмехнулся муж, и тут же легко и игриво, но получил в лоб. – Порядок и система, Жень! Основа нашей крепости!

— Да-да, счастливой семейной крепости, я помню, – поморщилась я. — Ну вот привяжешься вечно, как репейник, Саш! Давай лучше подумаем, чем сегодня займемся. Последний день каникул все-таки, — сказала я, накрывая на стол.

— Не знаю даже. Можно погулять куда-нибудь сходить или поваляться и посмотреть фильм, — прожевал он вместе с омлетом.

— Да это все скучно как-то. Как будто хочется чего-то интересного, захватывающего!

— Мы же вот только из путешествия вернулись, катались там на квадроциклах и дайвинг пробовали. Неужели тебе мало, ненасытная женщина? – посмеялся он.

— Классно, — согласилась я. — Но это не то. Понимаешь, хочется, чтобы дух захватывало не от скорости, а от... ну, от жизни. Чтобы нервы звенели, как струны. Чтобы накал. Как в книжках, где всё по-настоящему.

— Ну ты мне скажи, что для этого сделать – организуем! Ты ж знаешь, я за любой кипиш, — он уже доел и убирал со стола. Это было незыблемое правило: я готовлю, он убирает. Одно из множества наших правил, традиций, установок, порядков. Саша уверен, что именно они оберегают нас от штормов и невзгод.

— Да если б я сама знала! – грустно вздохнула я. – Но даже если ничего интересного не придумаем, я и просто погулять готова, и поваляться с фильмом и мороженым. Главное – вместе!

Саша подошел, обнял меня за талию и поцеловал.

— Видишь, как прекрасны поцелуи с чищеными зубами! – вставил он, и мы оба рассмеялись от души.

***

«Первое сентября» второго сентября – это всегда звучит очень забавно. Почему-то «Днем знаний» этот праздник у нас называют редко. А жаль! Знания, их накопление, передача – это высшая, почетная и вообще самая важная деятельность. И говорю я так, разумеется, не потому, что по образованию, роду занятий и призванию я учитель.

Нет, не так. Вот так: Учитель – с большой буквы.

С самого детства, как только научилась говорить, я играла в школу: рассаживала свои игрушки и рассказывала им все, что знаю сама. Задавала им сложные задачки и вопросы, а мама на разные голоса на них отвечала: пищала за мышку, басила за льва, урчала за котенка. Уроки были разные: география, математика, история и даже эволюция – мамина любимая тема. Но больше всего я обожала читать своим плюшевым друзьям книги.

Читать мама меня научила рано: уже в три с половиной года я поняла, как соединять буквы в слоги, и понеслось! Путь мой был неизбежен: при такой любви к книгам и к обучению других я могла стать только учителем литературы.

— Миша, ты на линейке находишься или где? Прекрати ее дергать! — шикнула я на не к месту раззадорившегося парня из моего класса.

— Евгения Александровна, а чего она меня провоцирует! — возмущенно ответил мальчик.

— Ничего я не провоцирую! – покраснев от праведного гнева, ответила Катя – немного нескладная и полноватая, но уже начавшая расцветать отличница.

Четыре года бакалавриата, два года магистратуры. И вот мои мишки, котики и тигры превратились в Мишек, Катек и Игорей. Они щурятся от солнца, стоят на своей очередной линейке, с грустью думают об очередном безвозвратно ушедшем лете и о том, что впереди девять месяцев учебного года.

— Так, ну-ка телефоны все убрали, имейте совесть! – стараясь не привлекать внимание других учителей, крикнула шепотом я на свой класс.

— Ну а че еще делать? Скукота! – перекатывая во рту жвачку, пробурчал Денис Богачев.

— А сейчас, — объявляет в микрофон ведущая линейки, завуч Галина Михайловна, — мы хотели бы представить вашему вниманию отрывок спектакля, который подготовили участники нашего театрального кружка за лето. Представьте, что школьное крыльцо – это настоящая сцена, и поприветствуйте Маленького принца и его Розу!

В то же мгновение меня будто током ударило. Аплодисменты отодвинулись, стали плоскими, чужими. Я смотрела на девочку в красном платье — и видела себя. Ту, десятилетней давности. Ту, что стояла на этом же крыльце и ждала, что он посмотрит. Похвалит. Заметит.

Знакомый до боли образ — до сведённых скул, до ломоты в пальцах.

— Я была глупа, — скорее не услышала, а вспомнила я ее реплику. Каждое слово, как тоненькая иголка в самое моё нутро.

Меня как будто Элли ураганом перенесло на то же крыльцо десятилетней давности: я в похожем одеянии произношу те же слова, преодолевая дрожь в голосе – впервые перед такой огромной аудиторией! Однако из сотен людей мне важен один-единственный зритель.

Тот, кто учил меня, какими должны быть мои движения, с какими интонациями должны звучать реплики, что должна нести моя Роза зрителю.

Тот, кто должен был пристально наблюдать своими синими глазами за моей игрой, чтобы потом пожурить за неуверенный голос и походку.

Тот, кто не пришел.

Тот, кого стоило забыть и отпустить навсегда – и казалось, что уже забыла и отпустила. Откуда же тогда это оцепенение?

В голове стучало: тот-тот-тот-тот. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Я не знаю, сколько прошло времени — секунда, минута, вечность, — пока сквозь этот стук не пробился голос Галины Михайловны:

— Восьмой «В»! Провожаем!

Я моргнула. Кивнула. Ноги понесли меня ко входу — они казались чужими, потерявшими кости. Но шли.

1 апреля2025, 07:25. Саша

Саша сонно провёл рукой по простыне — пусто. Шире, ещё шире. Движения натыкались на пустоту, искали жену — не находили. Подушка была пуста.

Саша взглянул на часы и потянулся. Он проснулся на целый час раньше будильника, значит Женя еще дома и можно провести утро вместе.

Он открыл глаза, посмотрел на смятую простынь рядом с собой и прислушался: в квартире была оглушающая тишина. Не шумел душ, не булькал чайник, не шипела яичница на плите.

Пожав плечами от этих странностей, Саша опустил ноги на холодный пол, поднялся, пошёл на кухню. На полпути бросил взгляд на шкаф — створка приоткрыта, из щели торчит край её футболки. Остановился. Открыл, поправил, закрыл. Движения отточенные, как по инструкции. Пошёл дальше.

На кухне было пусто. Никаких запахов, намекавших на то, что Женя позавтракала и ушла на работу. Да и какая работа, если время 7:25, а она встает только в 7:17.

Заглянул в ванную. Там сидел кот. Кокос, который обычно шарахался от этой комнаты, сейчас замер на полу, как каменный. Не моргал. Смотрел на Сашу и молчал.

Саша хмыкнул и огляделся: все привычные вещи на местах, но кажется, что их в последний раз использовали впопыхах, попытались убрать на место, но сделали это как-то небрежно.

Отточенным движением поправил зубную щетку в стаканчике. Убрал баночку с кремом в шкаф. Протер зеркало специальной тряпкой — следы капель исчезли. Порядок восстановлен. Можно идти дальше.

Взгляд упал на коробку молока. Пустая? Протянул руку, сжал — картон легко поддался, хрустнул. Пусто.

По лицу пробежала судорога — короткая, как удар тока. Он сглотнул. Схватил коробку. Костяшки пальцев побелели. Резко захлопнул дверцу холодильника. Пошел к ведру.

Бросил коробку в ведро. И замер.

Среди апельсиновой кожуры, кофейной гущи, пустых пакетов — бумага. Обрывки. Небольшие, чуть пожелтевшие. Он присел, отодвинул коробку.

Почерк. Мелкий, бисерный. Женин.

Он взял стопку. Сложил два клочка — края сошлись. «Привет, детка!»

Сложил ещё два: «ты нашла ответы?»

На лице отразилось искреннее недоумение. Он сидел на корточках перед мусорным ведром, сжимая обрывки в пальцах, и пытался вспомнить, когда в последний раз видел её почерк. На открытках к праздникам? На записках на холодильнике?

Не вспоминалось.

— Первоапрельская шутка? — спросил он у кота, севшего рядом.

2сентября 2024. Женя

Утренние тревоги почти растворились, пока я брела домой через дворы — ещё зелёные, ещё тёплые, ещё мои. Солнце жарило по-летнему, небо синело без оглядки на календарь. Пятнадцать минут от школы до дома — дорога, которой я наслаждалась всегда. Но сегодня особенно. Потому что завтра всё это кончится. Начнётся учебный год, расписание, звонки. А пока — ещё можно дышать.

Саша уехал утром — командировка на несколько дней. Он айтишник, сопровождает софт для крупных предприятий. Это значит — клиенты по всей стране, и раз в месяц, а то и чаще, он пакует чемодан. Обычно на пару дней, но бывает, что и на неделю.

Благодаря его хорошей работе мы неплохо себя чувствуем финансово: недавно переехали в новую квартиру. В ипотеку, конечно, но зато платим с опережением, у Саши хорошая машина, ездим в отпуск заграницу. Я своей крошечной учительской зарплатой тоже гордо пополняю семейный бюджет, но этого хватает, кажется, только на корм коту.

— Ах ты негодяй! — вырвалось у меня, когда я открыла дверь.

Кокос, наш белый помоечный котяра, сидел на полу и с абсолютно невинным видом облизывал лапу. Под ним, как развалины древнего храма, возвышались горы вещей с антресолей — коробки, пледы, старые фотографии в рамках. Охотился, видимо, за мухой. Или за моей нервной системой.

Увидев меня, кот быстро смылся.

— Ну и что мне теперь с тобой делать? — я нашла его в ванной, где он прятался с видом оскорблённой невинности. Взяла на руки, потащила на место преступления.

— Совесть есть? — спросила я, усаживая его перед грудой вещей.

Он зевнул. Совести не было.

Отпустила наглеца и медленно просканировала беспорядок на предмет масштаба трагедии. Грустно вздохнув, присела на колени и начала складывать вещи обратно в пластиковые контейнеры.

Через полчаса я добралась до последней коробки. На крышке маркером было выведено: «Сокровища юности». Я открываю её раз в год, не чаще, — поныть над билетиками в кино, старыми тетрадками с гаданиями, открытками от одноклассниц. Целая эпоха в картонной коробке.

И вдруг — конверт. Там, где обычно пишут адрес, начертано: «себе, повзрослевшей и поумневшей».

Я смотрела на него, и руки не слушались. Хотелось зашвырнуть его подальше, в самую глубину коробки, закопать под старыми дневниками. И одновременно — разорвать, вытряхнуть содержимое, впиться глазами.

Воспоминания уже лезли — настырно, как те коммивояжёры, которым плевать на табличку «не беспокоить». Только они не ножи предлагали. Они предлагали его.

«Не надо», — сказала я себе. — «У тебя есть всё. Муж, работа, кот. Этот конверт — ящик Пандоры. Не открывай».

Пальцы открывали. Медленно, будто не слушаясь мозг. Бумага внутри была тёплой — или это мои ладони нагрели её за секунду? Десять лет. Десять лет она пролежала в темноте.

«Как Джульетта, нашедшая старые письма к Ромео», — мелькнуло в голове. Глупая мысль. Я вцепилась в строчки.

«Привет, детка!

Интересно, ты еще называешь себя так? И сколько тебе сейчас лет? И почему вдруг ты решила открыть этот конверт: повзрослела и поумнела, отпустила эту боль и теперь хочешь потешиться над своей глупенькой версией черт-знает-сколько-летней давности?

Ну что, ты уже состоялась? Муж — миллионер и красавчик? Любите до гроба? Ты — лучшая учительница литературы в мире? Живёшь в доме на островах? И главное — ты нашла ответы?»

Телефон пиликнул. Саша: «Долетел, устроился. Целую». Как будто услышал, что я сейчас разговариваю с собой десятилетней давности, и решил напомнить: я здесь, я есть, я твой муж.

— Не миллионер, — шепнула я конверту. — И не Брэд Питт. Но мы правда любим друг друга. И трешка в ЖК — не вилла, но очень уютная. Ты, детка, ещё не знаешь, что тихое счастье — это тоже счастье. Но поймёшь.

«А если все это не случилось, то какой тогда смысл в страданиях, которые я сейчас испытываю? Ведь для чего-то же должны быть те слезы, которые льются из моих глаз ночами?

Конечно, ты всё помнишь, я уверена. Такое невозможно забыть через десять, двадцать, даже через сто лет. Но я все равно хочу выложить это на бумагу, как будто рассказываю чужому человеку. Прожить снова всю нашу историю, эти эмоции: сначала возносящие к самым небесам, а потом роняющие в омут.

Что ж, в начале предложение походить на каникулах перед одиннадцатым классом в театральную студию не предвещало ничего интересного. Но как всё изменилось, когда вместо заболевшей Людмилы Павловны заниматься с нами пригласили его. Моего А. Хотя, какого теперь моего

Он закончил нашу школу 4 года назад и когда учился, тоже ходил в кружок – был любимчиком Людмилы Павловны. Он и сейчас увлекается театром, хотя и учится совсем на другой специальности. В прошлом году он иногда приходил на наши репетиции и помогал учителю.

Вряд ли его можно назвать красивым: невысокий рост, совсем простое лицо, русые волосы. Но его харизма и энергетика, как он говорит и двигается – всё это делает его «звездой». Девчонки сохнут, пацаны следуют за ним во всём. И при этом он как-то умудряется сохранять отстраненность и мало с кем действительно сближается.

Я до этого серьезно не влюблялась: были парни, которые нравились, были свидания и поцелуи. Но не больше. Ты уже наверно и не помнишь всех этих мимолетных кавалеров.

Ну и, к тому же, ты же знаешь, я давно решила, что перейду на более серьезный этап только с тем, кто потом станет моим мужем. Интересно, у тебя так получилось?»

Я провела пальцами по строчкам — бисерный почерк, чёрная гелевая ручка. Бумага чуть шершавая, ещё хранящая тепло тех лет.

«Да, детка, — мысленно ответила я. — Твой завет я исполнила».

И вдруг поняла, что дыхание сбилось. Пальцы, которые только что гладили письмо, задрожали — мелко, противно, как после кофе на голодный желудок. Я знала, что дальше. Знала каждую строчку.

Может, убрать? Закрыть коробку, задвинуть обратно на антресоль, забыть?

Зачем мне это торнадо? У меня есть тихое, тёплое, счастливое настоящее.

Тогда, держа в руках письмо из прошлого, я не знала, что эти психологические катаклизмы – наркотик, на который подсаживаешься, даже не замечая этого, а потом тянешься за дозой эмоций снова и снова, не осознавая своих действий и идя на огромный риск. А если бы знала, я смяла бы эти листы, разорвала на сотни кусочков, сожгла – все что угодно, лишь бы не получить первую дозу. Но тогда я понятия не имела, к чему это может привести, поэтому продолжила чтение:

«С А. все начиналось тоже вполне безобидно: как и всем девочкам из театрального кружка, мне хотелось его внимания. Тут было скорее не реальное влечение, а просто азарт – получится или нет это внимание заработать! И чем больше он меня игнорировал, тем больше разыгрывался спортивный интерес.