Полная версия
— Полынь... полынь уже всплывала раньше. В делах, которые потом благополучно закопали в архив.
— Почему?
— Потому что в них было все, кроме здравого смысла.
— Не понял.
— Когда факты начинают спорить с реальностью, начальство обычно выбирает именно ее.
— И?
— И дело закрывают.
— Да почему?
— Потому что правда иногда хуже висяка.
Полковник повернулась к майору. Сигарета в руке догорала, тлея ровным огнем.
— Будь осторожен, Стас.
— Думаете, мы что-то упускаем и это сериал?
— Думаю, все может оказаться хуже.
Батьков хмыкнул.
— Что может быть хуже серийника?
— Не вся дрянь носит человеческое лицо. Психопата можно посадить или пристрелить, если припечет.
— Вот уж не думал, что услышу такое от вас.
— Если это обычный психопат — тебе повезло.
— Повезло? Вы сейчас серьезно?
— Да. Потому что психопатов можно найти и собрать дело.
— А если нет?
— Тогда будет куча трупов. И отчет, который никто не захочет подписывать.
— Как-то не слишком убедительно.
— Просто будь внимательнее и не лезь на рожон, когда... пахнет полынью.
— И все? Так просто? Да что вы все к этому запаху прицепились-то?
— Он появлялся раньше остальных проблем.
— Шикарно! А поточнее можно?
— Для начала хватит. Но если это то, о чем я думаю... у тебя долго не будет нормального подозреваемого.
— Почему?
— Потому что тогда придется искать не там, где ты привык.
Она сделала последнюю затяжку, швырнула окурок с балкона в серую мглу двора и прошла обратно в кабинет, хлопнув дверью. А по кабинету все сильнее разносился ментоловый дым.
— Работай, — бросила Воевода, садясь за стол и снова беря в руки ручку. Разговор был окончен.
***Когда Станислав вернулся к себе, Добрыня как раз заканчивал еще один телефонный разговор сладким: «Договорились, зайка, вечерком... или завтра». Увидев майора, он просиял. Хлыстов, не отрываясь от бумаг, хмыкнул и цинично бросил: «Горский, ты хоть один запрос за сегодня сделал, или только сердца разбиваешь?» Вихров молча протянул Андрею папку с предписаниями прокуратуры, которую Волкова утром швырнула на стол со словами «разгрести к вечеру». Добрыня отмахнулся от него и указал майору на свой компьютер.
— Стас Михалыч! Запрос ушел! Система, правда, тормозит как...
***Батьков сидел, не двигаясь, уставившись в пустоту над монитором. Он ждал, что нароет следователь в базе. Горский же постоянно ерзал на стуле, не находя удобной позы. Одной ногой он зацепился за край стола, другой качал в такт какой-то внутренней мелодии. В руках его жила своя жизнь — смартфон. Он больше не звонил, а вел три параллельных диалога в мессенджерах и, возвращаясь к мышке, листал базы данных на компьютере, пальцами другой ладони нервно постукивая по столешнице.
— Так, Стас Михалыч, слушай сюда, — Добрыня оторвался от экрана.
— Ну?
— Поковырял я пропавших за последний месяц. Мужиков подходящего возраста двадцать три штуки.
— И?
— Половину сразу выкинул. Там жены, матери, любовницы, собаки, кошки — весь зоопарк на ушах стоит.
— Короче, Горский.
— Короче, если человек неделю назад фоткал шашлык на даче, а вчера его жена уже всех на уши подняла — это не наш клиент.
Принтер на столе хрипло зажужжал, выплюнув несколько листов. Добрыня поймал их на лету.
— В общем, осталось пятеро. Все одиночки. Бродяги, сезонники, один вообще жил по гаражам.
Он ткнул пальцем в лист.
— Вот этот интереснее всех. Геннадий Сергеевич Оловов. Сорок восемь лет.
— Судимый?
— А то! Три раза. Кража, разбой, хулиганка. Полный набор для коллекции.
— Погоняло есть?
— Ага, Железняк.
— Почему Железняк?
— Понятия не имею. Может, башкой гвозди забивал.
Батьков взял выжимку отчета.
— Последний раз где засветился?
— Теплотрасса возле Речного. Неделю назад.
Майор нахмурился.
— Не вяжется.
— Что именно?
— Костюм.
— Ну и что костюм?
— Ты труп видел? Это не бомж.
Лейтенант фыркнул.
— Батя, бомжи тоже иногда переодеваются.
— В новое?
— Так украл!
— Ботинки тоже украл?
— Ну.
— Чушь какая-то.
— Возможно.
— Ты сам-то веришь?
— Не особо.
— А зачем споришь тогда?
— Из принципа, — усмехнулся Горский.
Несколько секунд они молчали, а потом Батьков вздохнул.
— Ладно. Проверяем.
— Проверяем. Потому что если это все-таки он, я первый раз видел мужика, который бомжевал в костюме за ползарплаты следователя.
— Да он дешевый.
— Ну не настолько, поверь.
Лейтенант хмыкнул, а Станислав внимательнее вгляделся в распечатку. Черно-белое фото из базы МВД — лицо, изъеденное жизнью и алкоголем, с потухшими, заплывшими глазами. Ничего общего с их «русалкой».
— Да нет. Все равно не вяжется. Тот ухоженный. Это не бродяга. Нет. Даже время терять на проверку не стоит.
— А если... — Добрыня щелкнул авторучкой, не уступая. — Если его привели в порядок? Вымыли, побрили, одели. Как... ну, как покойника в морге готовят. Только перед смертью.
— Зачем?
— А черт его знает. Ритуал? Может, фантом-перфекционист. Не может видеть грязь. Убил бомжа, но привести в божеский вид — эт пожалуйста.
Майор, хмыкнув, закатил было глаза, но тут же сообразил. Ритуал. Это стыковалось с неестественной позой и новым костюмом.
В этот момент зазвонил стационарный телефон, разрывая наступившую тишину. Стас взял трубку.
— Батьков.
— Станислав Михайлович, — в трубке прозвучал ровный, низкий голос Натальи Морозовой. — Предварительные результаты. У вас есть минута?
— Говорите, — он наклонился к телефону, а Добрыня замер, всем телом подавшись вперед, стараясь уловить обрывки разговора, услышав знакомый голос.
— Во-первых, судмедэксперт подтвердил: смерть от асфиксии вследствие утопления.
— Но?
— Но жидкость в легких и желудке не соответствует воде из лужи.
— Черт!
— Если говорить проще, утопили не там, где нашли.
— И что по этой жидкости?
— Состав сложный: дистиллированная вода, высокие концентрации эфирного масла полыни, соединения меди, следы органики растительного происхождения, которую еще предстоит идентифицировать. И... — Морозова немного помолчала. — Соединения, характерные для криогенных установок.
— Морозилка?
— Если у вас дома стоит промышленная криокамера, то да. Структура тканей указывает на глубокую кристаллизацию. А после разморозки тело приобрело «восковую» жесткость, которая и позволила установить его в позу без видимых внешних креплений. Это не просто инсценировка, Станислав Михайлович, с телом работали.
Батьков закрыл глаза. Перед ним проплыло лицо отца: «Есть вещи пострашнее ремня...»
— Что еще?
— На одежде и волосах — микрочастицы. Минеральная пыль, очень мелкая, типа цементной, но состав другой. И споры плесени, характерной для старых, заброшенных подвалов с высокой влажностью и плохой вентиляцией. Его держали где-то. До и, возможно, после смерти.
— Время?
— Смерть наступила приблизительно тридцать шесть — сорок восемь часов назад. Заморозка — до или в течение первых четырех, максимум восьми часов после смерти. Потом тело пролежало в криогене не менее суток, прежде чем его поместили в лужу. Никто никуда не торопился.
Майор записывал ключевые слова в блокноте: Полынь. Медь. Промхолод. Подвал.
— Спасибо, Наталья Альбертовна. Ждем полный отчет.
— Конечно. Он скоро будет у лейтенанта Горского. И, Станислав Михайлович... — ее голос зазвучал более человеческим, беспокойным. — Будьте осторожны. Этот «процесс»... пахнет не простым убийством. Это похоже на... приготовление. Простите за слово.
Она положила трубку. Батьков медленно опустил свою. В кабинете стало тихо. Игорь с Андреем уставились на него вопросительно. Даже Добрыня не шумел, а смотрел на майора, и было видно, как в голове у него складываются пазлы: бродяга, дорогой холод, подвал, полынь...
— Что, ее тоже не устраивает наш скромный утопленничек? — попытался пошутить Горский, но шутка вышла плоской и тут же сдохла.
Стас не успел ответить. Дверь в кабинет с треском распахнулась, ударившись об ограничитель. На пороге стоял молодой дежурный Серов, лицо было бледным, а на щеках горели два красных пятна — от бега или волнения. Он дышал ртом, хватая воздух, видимо, от спринта по лестнице.
— Майор!
— Что?
— Жмур!
— Кто нашел?
— Районные. Второй отдел.
— А мы причем? — возмутился Горский.
— Так начальник ихний посмотрел запись с камеры и... тут же нам перенаправил.
— Ну отлично! — недовольно протянул он.
— Погоди... — вмешался Батьков. — А где труп-то?
— В промзоне на Заводской, двенадцать, строение четыре. Подвал. Мужик, погоняло «Жук». Районные сначала списали на разборку — зек бывший.
— Не, ну ты слышал? — лейтенант обратился к майору.
— Волкова только что приказала вам двоим немедленно заняться. Бросить все и ехать! — попытался оправдаться Серов. — Я ж только...
Добрыня резко вскочил, и стул с грохотом отъехал назад.
— Это уже второй за день! Они издеваются?! — раздраженно воскликнул он. — Мы тут с нашей «русалкой» ледяной еле копошимся, а они нам нового «жмура» подкидывают! Почему нам-то? Мы что, падальщики городские? Вот, Хлысту с Вихрем заняться нечем. Пусть они и...
— Потому что, лейтенант, — произнес негромко, но холодно Стас.— Наша «русалка» странно пахнет. А теперь, судя по всему, появился «Жук», который смердит также. И Волкова соединяет точки, которые мы еще не видим.
Он решительно поднялся из-за стола и снял со спинки стула форменную куртку.
— Служба, Горский. Хватит ныть. Собирайся. Поехали смотреть, что там районных так напрягло.
Добрыня, все еще бормоча что-то невнятное под нос, потянулся за своей модной ветровкой.
Андрей проводил их взглядом.
— Везет некоторым. А мы тут опять отчеты жрем...
— Тебе лишь бы из кабинета сбежать, — хмыкнул Игорь.
Глава 4
Гранта кашляла на подъеме к западной промзоне Руднограда. Заводская улица была длинной и мрачной — выщербленный асфальт и пустые глазницы окон в цехах. Липкая угольная пыль, смешанная с ржавчиной, въедалась в легкие.
— Опять эти чертовы подвалы, опять грязь, — ворчал Горский, уткнувшись лбом в холодное стекло. — И почему сразу не передали? Бытовуха, блин! Чайником прикинулись, пока сверху пинок не прилетел. У них что, совсем мозгов нет?
Станислав молчал. Руки с усилием сжимали руль. Два странных трупа за день для совпадения многовато. В голове никак не складывался пазл. Лужа. Поза «смирно». Заморозка. Теперь — подвал. Разные же убийства, но Волкова отрядила и это им. Ее слова о полыни и старых делах висели в сознании ментоловым дымом.
Он свернул во двор, вернее, в то, что от него осталось: море битого кирпича, джунгли из арматуры и одинокий, покосившийся гараж с облупленной надписью «Слава КПСС». Рядом, зияя черным провалом, ждал подъезд в подземелье.
Запах ударил в нос еще на подходе к месту. Привычный уличный, ржаво-угольный душок резко сменился на амбре холодного металла, знакомого с утреннего осмотра. Только здесь его пронизывал чужеродный, сладковатый шлейф, от которого неприятно ломило виски.
Батьков замедлил шаг. Нутром он чуял связь. За годы службы он научился доверять вещам, которые не мог объяснить. Иногда раньше головы срабатывала чуйка. И сейчас она упрямо твердила, что оба трупа связаны, даже не видя еще второго места преступления. Он твердо решил всматриваться в любые мелочи, на первый взгляд ни о чем не говорящие.
У входа, куря что-то отвратительно воняющее дешевым табаком, топтался участковый. Лицо обветренное, глаза — усталые щелочки. Увидев их, он бросил бычок, раздавил его носком ботинка и козырнул с видом человека, заранее знавшего, что сейчас начнутся проблемы.
— Майор Батьков, лейтенант Горский, — отрекомендовался Стас, не протягивая руки. — Что имеем?
— Карелин. Да вроде как бытовуха, товарищ майор, — затараторил участковый, Геннадий Петрович. — Местный бомж Жук.
— Постоянник?
— Не. Пару месяцев как прибился. Но он не «труболет» и не «танкист». В подвале здесь кантовался. Видать, не поделил свою ночлежку со старожилами. Тут многие бомжуют, дерутся, угол делят... Вот и... Три дня назад нашли. Колотые. Да вспоротый как рыба. Мы и подумали — разборка.
— А теперь не думаете? — устало спросил Горский.
Участковый замялся и провел рукой по щетине.
— Да запись... с нижника, на кассете еще. Камера там древняя. Пока нашли, на чем глянуть, пока раскрутили... До верха дошло — и как прорвало. «Срочно Волковой!» — и чтоб сами не лезли.
— Покажите, — коротко бросил Батьков и шагнул в темноту подвала.
Сырость сочилась по стенам, пузырясь под слоями плесени, напоминающей черную шерсть. Воздух был тяжелым, насыщенным затхлостью и миндалем. Разбросанный хлам — полусгнившие матрасы, ржавые бочки, горы тряпья — лежал в странном беспорядке. Стас поморщился.
— Свет-то включите? — проворчал Добрыня, споткнувшись обо что-то и чуть не упав. — Ни черта же не видно.
— Дык, не работает. Может, лампочка. А может и вовсе патрон сдох, — пожал плечами Карелин. — Здесь все на ладан дышит уже.
— Не ной, лейтенант, — сказал Батьков и полез в карман. — Свой «глаз» всегда надо при себе иметь.
Он вытащил фонарик и щелкнул кнопкой. Луч света тотчас вскрыл темноту. Тело, конечно, увезли, но остался призрак его присутствия. Полицейская лента дрожала в луче фонаря, а на сером бетоне темнело пятно, впитавшееся в поры грязного пола.
Следов борьбы почти не было. Ни перевернутой бочки, ни разметанной ветоши. Лишь у одной стены, в зоне, свободной от хлама, он заметил странные отметины. Царапины или скорее насечки — тонкие, глубокие, параллельные, точно кто-то провел по штукатурке лезвием или... когтями. Стасу сразу вспомнился старый фильм ужасов «Кошмар на улице Вязов».
— Кровь? — спросил Горский, присев у пятна, а Батьков тряхнул головой от нелепых ассоциаций о Фредди Крюгере и его перчатке.
— Мало. Слишком мало для колотых ран. Да и если брюхо вспороли, здесь все залито должно быть.
— Так и есть, товарищ майор, — подтвердил участковый, оставаясь у лестницы, словно боясь пересечь невидимую черту. — Прибыл я, значит, первым тогда. Он лежал... на боку, спиной к стене прижимаясь. Пузо распорото от яиц до ключицы, кишки наружу. И два колотых, как ножом, но тонким, чистые, аккуратные такие. Одно башку почти отрезало. По хребту, видать, прошлось. А крови вокруг... ну, стакан, не больше. Сколько тут, в этой луже, еще будет? Как будто ее высосали или... спустили в краник какой.
Добрыня встал, забрал фонарик у Станислава и начал медленно обследовать периметр, двигаясь против часовой стрелки. Движения, обычно такие разболтанные, сейчас были твердыми и решительными. Батьков наблюдал краем глаза.
«Надо же, нашел свою игру, пацан?» — удивленно хмыкнул он про себя.
Лейтенант замер у груды мусора в углу — обломков мебели, каких-то ржавых труб. Что-то блеснуло под лучом фонаря. Он наклонился, не прикасаясь, и осторожно отодвинул скомканный полиэтилен.
Там лежала маленькая ромашка. Пластиковая дешевая игрушка, какая бывает в киндерах или на заколках. Лепестки — грязно-розовые, серединка — ядовито-желтая. Один лепесток надломлен и торчал под углом. Горский сразу присел на корточки и застыл на мгновение, присматриваясь к ней. Потом достал из кармана перчатку, натянул на длинные пальцы и только тогда поднял находку.
— Участковый, а это что? Следователь районный видел? Какого хрена не изъято при осмотре?
Геннадий Петрович побледнел так, что заметно стало даже в полумраке.
— Да это... да нет... то есть, мы видели ее, конечно, но... думали, мусор. Тут ее и...
— Думали, — перебил Добрыня.
Он цокнул языком, держа ромашку двумя пальцами.
— На месте убийства лежит непонятная штука, а вы решили, что это мусор?
— Да тут этого мусора...
— Да плевать мне на мусор.
Он рассматривал надломленный лепесток, светя фонариком.
— Эта хрень могла выпасть из кармана убийцы. Или у жертвы. Могла лежать рядом с телом не просто так.
Следователь прищурился.
— Охренеть! Да на ней даже кровь вроде есть!
Он перевел взгляд на участкового.
— Где она лежала?
— Так, возле тела, кажись...
— То есть прямо под носом у вашей группы?
Карелин заерзал, глаза его забегали. Майор молча наблюдал за лейтенантом и был приятно удивлен, что тот может не только языком чесать, но и работать, как подобает. Значит, не совсем пропащий-то.
— Да мы... мы... этим делом лучший наш следователь занимался! Поливанов! Николай Семеныч. Он сказал — бытовуха! Ясно как день. Нечего тут мусор протоколировать. Да он такие дела раскапывал! Тридцать лет почти...
— Значит, Поливанов, — протянул Батьков. — И где сейчас этот опытный следователь, пропустивший возможную улику?
— Да я... не знаю точно. В отпуск, что ли, укатил. После этого дела. Ну, вчера вроде рапорт написал. В отделе сегодня шептались. Сказал — нервы шалят. Наши еще возмущались, что в июне был, а тут опять...
В подвале стало тихо. Горский покачал головой и бережно завернул ромашку в один из чистых бумажных пакетов, которые почему-то всегда носил с собой. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Мне нужно позвонить, — достал телефон Станислав. — Надо, чтобы криминалист посмотрела здесь все, пробы взяла. Мало ли, что еще тут за мусор посчитали.
— Да наш Иваныч осматривал уже! — выпучил глаза Геннадий Петрович. — Ничего интересного не нашел!
— Морозова найдет, — невозмутимо ответил майор.
Добрыня резко поднял голову и тут же натянул привычную ухмылку.
— Наталья Альбертовна? О, так мы тут всей компанией соберемся... И можно будет сразу обвинительное писать. Она ж убийцу по одной пылинке вычислит!
Шутка прозвучала глупой и застряла в сыром воздухе. Батьков разочарованно взглянул на него. Горский осекся, потупился и нервно поправил манжет ветровки. Участковый растерянно переводил взгляд с майора на лейтенанта и обратно, словно пытаясь понять правила игры, в которую его насильно втянули.
Станислав набрал номер и поднес трубку к уху. Гудки прозвучали слишком громко в тишине подвала.
— Товарищ полковник? Батьков. Нужен выезд Натальи Альбертовны. Да. На Заводскую. Здесь... другой запах. Сладкий, на миндаль похож. И есть находка. Да, пусть запросит отчет с первичного осмотра у...
Он вопросительно взглянул на Карелина. Тот встрепенулся и выпалил.
— Сергей Иваныч! Сычев.
— У Сычева Сергея Ивановича. И еще. Нам нужно найти следователя Поливанова. Николая Ивановича, кажется?
— Семеныча! — поправил участковый.
— Поливанов Николай Семенович. Да. Доложу.
Он положил трубку. Взгляд упал на темное пятно на полу. Два дела. Два разных запаха. Все здесь было странным. И настойчивое ощущение, что это только начало.
Расстегнув куртку, он потянулся за блокнотом во внутреннем кармане. Пальцы нашли там и ручку. Холодный пластик. Контроль. Порядок. В мыслях уже звучал новый вопрос: «А что, если Поливанов не просто в отпуске? Что если он что-то понял и сбежал?»
— Камера. Вы сказали, запись с камеры была. Она внешняя? — опомнился вдруг Горский.
— Какая нафиг внешняя! — участковый махнул рукой, показывая вглубь подвала, в самый темный угол, где из потолочной балки торчал обрывок провода. — Она тут была, в самом подвале. Старая, еще с девяностых. Для вида оставили, чтоб бомжи особо не шарились. Давно не работала, то ли проводка гнилая, то ли... А тут вдруг включилась. Сама. Как раз в ту ночь.
Батьков медленно повернулся к указанному месту. Луч фонаря выхватил из мрака пустой свешивающийся кронштейн. Провод был оборван, дернули явно с силой.
— Где кассета сейчас?
— Да, Поливанов отдал ее на просмотр нашему технарю, Андреичу. Сидорову, значит. Тот ее оцифровал. А потом... потом в участок приехал один тип. Не местный. В гражданском, но по нему сразу видно — свой, из системы. Прямо к Поливанову. Попросил диск. Николай Семеныч сразу сдулся аж и отдал. А тот посмотрел у него в кабинете на ноуте, пару минут, не больше. И все. Спросил только...
— Что?
— Спросил: «Ты это показывал еще кому?» Поливанов сказал — нет, только Сидорову. Тип кивнул, положил диск в карман и ушел. А на следующий день, вчера то есть, Поливанов написал рапорт на отпуск. А сегодня с утра сверху звонок: срочно Волковой дело передать!
— Погоди... А ты в почете у Поливанова что ли? — с подозрительной улыбкой произнес Добрыня, растягивая слова. — Чего это он с тобой записи рассматривает? В отделе шляешься, типов странных подмечаешь...
— Да я... я... — от волнения начал заикаться Геннадий Петрович.
— Зачем вы были в кабинете Поливанова?
Участковый замялся, потупился, а потом махнул рукой, сдаваясь.
— Да я... я тогда потерпевшего по другому делу вел — старушку, у которой пенсию вытащили. Кабинет-то у Поливанова рядом с дежуркой, стены тонкие, дверь приоткрыта. Я старушку в коридоре на лавочку усадил, воду ей принести пошел, а у них как раз... ну, голоса. Слышно было.
Он замолчал, вспоминая.
— Голос у того типа был тихий, но... ухо резал. Я мимо проходил. Посмотрел мельком — сидит наш Семеныч, бледный, а напротив — незнакомец. В гражданском, но осанка, выправка... ну, вы поняли. Шрам над бровью. Я сразу дальше прошел. Не в свое дело лезть, ну его. Но когда возвращался с водой, тот как раз выходил. Зыркнул так на меня, брр! Глаза... пустые. Совсем. Как у рыбы. И сказал уже Поливанову на прощанье: «Ты это показывал еще кому?» Тот, мол, нет. И ушел. Я в кабинет сразу — про воду и забыл. А Семеныч сидит, руки дрожат. Я и спрашиваю: «Колян, ты чего? Кто это такой?» А он мне: «Уходи, Геныч, не до тебя. И забудь. Забудь, что видел. И никому не говори, особенно про камеру». Ну, я и ушел. А вчера он отпуск взял. И все. Я и расспросить-то толком ничего не успел, сегодня хотел.
— Вы помните точное время, когда тот тип приходил? — спросил Горский, уже дружелюбно.
— Как же... в районе четырех.
— И вы не слышали, как этого типа звали? Ни обращения, ни имени?
— Нет. Но... — участковый задумался. — Поливанов, когда тот ушел, пробормотал что-то себе под нос. Вроде... «Вот черт, архиву-то на хрена...»
— Какой еще архив?
— Да почем мне знать-то?! Я вообще решил, что послышалось!
— А чего все это время молчал тогда?
— Да я думал, ерунда...
— Ерунда... А что было-то на записи?
— Да ничего почти! — взмолился Карелин. — Я сам смотрел. Камера рывками включалась, картинка полосатая. Тело уже лежало. Все. Тишина. Только...
— Только что?
— Лужа как будто шевелилась. И что-то... светилось в ней. Андреич сказал — брак записи, глюк старой матрицы. Старье же! Ну я и поверил.
Батьков закрыл глаза на секунду. Перед ним встал образ: темный подвал, полосатое изображение, мертвое тело. И шевелящаяся лужа с бликом.
— Ладно, — сказал он следователю. — С записью разберемся. Пошли.
***— Добрыня, — обратился Стас к задумчивому лейтенанту, сидя уже в машине. — Надо найти по пропавшим... Нет, надо поднять все дела, где фигурировал... предмет. Любой, оставленный на месте.
— Понял. Слушай, Батя, что за тип-то? Как думаешь?
— Не знаю. У Волковой надо спросить.
— Ну да-а... она скажет, как же!
— Лейтенант!
