Полная версия
— Натали! Ты прекрасна, как всегда! Как... э-эм.. как лезвие бритвы на фоне этого бардака! — попытался он фальшиво и бодро рассечь напряженность, которую чувствовал, но никогда не понимал. И ловко переступил ограждение.
Наталья Морозова даже не повернула головы. Она продолжала смотреть на тело, но вся ее поза — прямая спина, чуть отведенные плечи — кричала о неприкосновенности личного пространства.
— Лейтенант Горский, вы нарушаете границу зоны отбора проб. И создаете риск уничтожить следы. Отойдите за ленту, пожалуйста.
Добрыня замер. Улыбка застыла на лице. Он почувствовал себя мальчишкой, сунувшим палку в жужжащий улей и не ожидавшим такой мгновенной, беззвучной атаки. Впрочем, как и всегда. На эту женщину не действовали его чары. Ни разу. Это злило и вызывало еще больший интерес к ней.
— Да я просто... любопытно же, — досадливо и как-то неуверенно выдавил он. Рядом с Морозовой он всегда чувствовал себя почти ничтожеством. — Мужик-то как, по-твоему... по-вашему? С бухты-барахты что ли? Или его так уложили?
Она наконец повернулась к нему. Безразличный взгляд скользнул по его лицу. И уже отворачиваясь, она произнесла.
— «Уложили» — термин некорректный. Тело перемещено после смерти. Утопление здесь исключено. Теперь, если позволите... я работаю.
Криминалист сказала это так, будто захлопнула стальную дверь прямо перед его носом. Добрыня отпрянул, лента натянулась, он нервно оглянулся и сделал шаг вперед. А потом полез в карман ветровки за сигаретами и закурил. Руки двигались чуть резче обычного. Пепел упал на идеальный белый кроссовок, но он этого не заметил. Взгляд метался между непробиваемой спиной Морозовой и профилем Батькова, который слушал ее, не шелохнувшись, весь превратившись во внимание. И в глубине зрачков Добрыни, под маской бравады, зашевелилась темная, кислая тень ревности к этому союзу понимания, в котором не было места его шуткам, его обаянию, его миру... ему!
Майор же, не отрываясь от лужи, сухо проговорил:
— Продолжайте, Наталья Альбертовна. Товарищ следователь уже внимательно вас слушает.
Она кивнула, снова погрузившись в наблюдение, и теперь указала на лужу.
— Аномалия первая: вода. Молочно-мутная, с радужной пленкой. На нефтепродукты не похоже. Запах другой, — она чуть склонила голову, вдыхая. Веки на мгновение сомкнулись, словно она прислушивалась к аромату. — Полынь. Можжевельник. Мокрый пепел. И... металл. Окислившаяся медь. И от лужи идет волна холода, градуса на три ниже, чем на улице.
Она выпрямилась и снова подошла ближе.
— Внешние признаки указывают, что тело было помещено сюда... как сообщение, которое мы пока не можем прочитать, потому что алфавит... алфавит иной. Вполне возможно, у нас новый маньяк.
Она посмотрела на Батькова. В глазах читалась тень ярости.
— Возьму пробы для полного спектрального анализа жидкости. Надо направить тело на гистологию тканей. Жесткость неестественная, на первый взгляд. Даже для полного окоченения. Как будто его заморозили. Но больше смогу сказать, когда сделают вскрытие.
В этот момент Добрыня, все еще стоявший в стороне, не выдержал. Ему нужно было вернуть себя в этот круг хоть как-то.
— Может, он замерз? Ночью холодно было. А потом его сюда шлепнули?
Наталья очень медленно повернула к нему голову и недовольно сверкнула глазами.
— Товарищ лейтенант, естественное переохлаждение не объясняет сохранения позы при перемещении тела. Ваша версия исключена. Не тратьте мое время.
Она снова повернулась к майору, тон ее смягчился, став почти дружеским.
— Станислав Михайлович, я подготовлю отчет после детального осмотра и когда будут первые лабораторные данные. Отправлю вам копию — ваше мнение имеет вес. Оригинал, разумеется, лейтенанту Горскому.
Батьков кивнул. Она уже отворачивалась, но бросила через плечо — тихо, так что услышал только он:
— Вам бы тоже лучше в отдел. Здесь... не совсем правильно дышится.
Майор понял, она говорила о той невидимой тяжести, что исходила от аккуратного тела в грязной луже. От воды, которая странно пахла. Он отступил от огороженного места преступления, вдыхая ледяной воздух. Добрыня курил, сжав сигарету так, что та вот-вот сломается.
Взгляд оперуполномоченного выхватил из темноты подъезда бледное, безразличное лицо дворника. Видимо, тот Санек, что и обнаружил «русалку». Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как тело, завернутое в черный мешок, неестественно прямое и негнущееся, погружали в чрево санитарной «труповозки».
Батьков отвернулся. Процессия завершилась. Теперь начнется работа. Но сначала — дорога назад. В клетку отдела, в бумажный хаос, который был его полем боя. Он двинулся к своей ладе, утопая в грязи. За ним, поскользнувшись на размокшей земле и пытаясь спасти белые кроссовки от грязи, непривычно молча шел Добрыня.
Они сели в машину. Двери захлопнулись, отсекая внешний мир, но тот успел просочиться внутрь. Станислав завел двигатель и включил дворники. Они замерли на миг на самом верху, а затем ритмично поползли вниз.
— Поехали? — необычно равнодушно спросил следователь.
Майор кивнул, вывернул руль, и гранта, похрустывая щебнем и битым кирпичом, выползла из двора на пустынную улицу. Фары били сквозь пелену дождя, выхватывая из мрака громады складов, ржавые гаражи, одинокую фигуру бомжа, копошащегося в мусорном баке.
— Не против? — уточнил Горский, кивая на пачку сигарет.
Стас согласно дернул головой. Добрыня закурил, шумно выдохнул дым в стекло и проговорил, натянуто бодрым тоном:
— Ну и денек, Стас Михалыч. Прям как в кино про маньяков. Только холодно. И воняло там... Блин, знаешь чем? Прям как у моей бабки в деревне, когда она всякие травки для церковных кадил сушила. Полынь, чабрец... А еще... железом. Ржавым. У серийников обычно — кровищи тьма. А тут... Ты с таким сериалом сталкивался?
Майор не ответил. Он и сам пока не понимал, маньяк орудовал или все гораздо проще. Но странность в этом деле определенно была.
— Костюмчик на нем — дешевка, но новенький. Как на собеседование собрался. Или на свиданку. Только лицом в лужу. Неудачное, видать, вышло свиданьице, ага. Интересно, кто ж он такой? — продолжал лейтенант уже быстрее, словно боялся, что если остановится, тишина его задавит. — Банковский? Мелкий чиновник? Изменил — жена пристукнула и выкинула, чтобы не палиться? Хотя нет, слишком... аккуратно. Как будто не убили, а... откомандировали. Куда-то. Туда, где...
— Да замолчи уже, — резко оборвал его Стас.
Добрыня замолк на полуслове с приоткрытым ртом, сглотнул и посмотрел на профиль майора, освещенный мерцающим светом приборной панели.
«Полынь. Горькая трава. Ею окуривали избы от нечисти. От духов. От того, чего не видно. От чего тебя очищали, товарищ покойник? От жизни? От следов чужих рук? — размышлял Станислав. — Новый костюм. Ритуальная одежда. Облачение. В чем хоронили раньше? В лучшем. В последний путь — в чистом, в новом. Его одели для последнего пути, но тот прервался. Или только начался? Воинская стойка «смирно». Руки по швам. Перед кем? Кто принимает парад мертвых, выстроившихся лицом в грязь?»
— Батя, — почти шепотом сказал Добрыня. — Как считаешь, Морозова... она ненавидит меня? Только за что? Всегда такая... ледяная.
— Она профессионал. Ее дело — факты. А они, Горский, сейчас говорят, что мы имеем дело не с пьяной дракой и не с бытовухой. Кто-то очень аккуратный вывалил на наш порог кусок другого мира. И теперь мы должны его разобрать по косточкам. Понял?
Добрыня быстро кивнул.
— Понял. Просто она... как колючка иглы свои распушила. Или эта... рыба... как ее?
Майор проворчал, что лейтенант снова спрятался за шутками. Не первый год уже на службе, а рефлексы все те же. Следователь только молча нахмурился.
Они уже въезжали в город. Окна хрущевок светились желтыми квадратами. Жизнь. Обычная, грязная, пахнущая мокрой шерстью и жареной картошкой. А у них только преступления и... трупы.
— В отделе, — внезапно нарушая тишину, проговорил Добрыня, глядя вперед. — Пиццу закажу. С двойным сыром и пепперони. Очнуться надо. А то прям трясет после этого... этого всего.
Станислав вздохнул и покачал головой, ничего не ответив. Он сильнее сжал руль, ощущая под пальцами шершавую кожу. Руль возвращал его к реальности. Он вел машину, расследование и... войну.
Глава 3
Лада буквально вползла во двор. Здание Управления МВД города Рудноград давно осело. Серая пятиэтажная коробка, некогда гордо именовавшаяся «Домом быта», провалилась в грунт на пол-этажа, будто земля под ней давно превратилась в шахтную пустоту, и медленно засасывала в себя советское прошлое. Ржавые, кривые балконы подпирали низкое, свинцовое небо, которое здесь всегда казалось потолком заброшенного цеха.
Все дворы города были залиты асфальтом еще при советской власти, как одного из главных шахтерских городов. Но со временем Рудноград перестал представлять какую-либо ценность для нового государства, потому что шахты затопил магистральный деривационный канал, или как его в народе называли — Мертвяк. Местные старожилы же боязливо шептали Затоплыш, но это название со временем почти забылось.
Асфальт во дворе весь потрескался шрамами с сочившейся на поверхность рыжей рудной глиной. По углам у цоколя, в лужах маслянистой воды, плавали обгорелые и размокшие окурки, походившие на личинки мертвых насекомых. Ошметки старых газет, прилипшие к решеткам ливневки, висели мокрыми, грязными саванами, на которых угадывались фрагменты старых лозунгов о светлом завтра, смытые дождем в единое серое месиво.
Здесь, у подножья ведомственной коробки, разило пылью архивных дел, бензином из проржавевших баков оперативных газелей и тоской. Смрадом, что Батьков каждое утро выветривал из своего кабинета.
— Ну вот и родные пенаты, — хрипло произнес Добрыня, отстегивая ремень.
Станислав не ответил, вышел из машины, и грязь с подошв, принесенная с Нижне-Портовой улицы, осталась на асфальте темными кляксами. Он взглянул на подъезд, служивший главным входом в отдел: облупленная дверь, до сих пор обитая черным дерматином, с крошечным окошком из матового стекла. На нем — отпечаток чьей-то ладони, застывший, как свидетельство давнего, забытого порыва к бегству.
Горский двигался впереди легкой походкой, танцуя и перешагивая через лужи. Подойдя к двери, он на миг замер и непроизвольно провел рукой по влажным белокурым волосам, ловя свое отражение в грязном стекле. Майор раздраженно поежился и мотнул головой.
Дверь скрипнула, впустив их в тамбур. И тут же в нос ударил кислый аромат растворимого кофе «Якобс», который здесь пили литрами, пыли старых папок, плесени от сырых стен и едкий оттенок хлорки, которой пытались замыть следы чужой жизни.
Лифт опять не работал. На панели висела табличка, написанная от руки на обрывке коробки из-под сигарет: «На ремонте. Идите пешком. Привыкайте». Стрелка между этажами замерла на отметке «два».
— Ага, — фыркнул Горский, бросая взгляд на лестницу. — Спортзал. Бесплатный. Спасибо начальству за заботу о нашем здоровье.
Они молча поднялись на третий этаж. Дверь в отдел по расследованию особо важных преступлений была открыта. С порога разворачивался вид на два стола, расположенных у окна друг напротив друга, за которыми, переговариваясь между собой, сидели «два капитана», как называли их в отделе с иронией — Хлыстов Андрей Игоревич и Вихров Игорь Андреевич. Кто-то из старших еще вспоминал Каверина, но романтика давно выветрилась, оставив только путаницу в именах и вечную скуку дежурств.
— Здравия желаем, Батя! — хором весело поприветствовали они майора. Он терпеть не мог этого прозвища, но давно устал бороться и кивнул в ответ, проходя к своему столу у дальней стены. А они уже обратились к Добрыне. — Ну и тебе, дитя разврата, тоже не хворать.
Тот шутливо отдал им «честь», устало плюхнулся на стул и потянулся за кружкой, стоящей на его временном столе, что три месяца назад освободил ушедший на пенсию майор Петров.
— Дождались, — в проеме, опираясь плечом о косяк, стояла полковник Волкова.
На ней был черный пиджак, распахнутый настежь, из-под которого виднелась строгая голубая блузка, выглаженная до безупречности. В узловатых пальцах руки покоилась кирпично-красная, с потрескавшейся фигуркой улыбающегося кота на боку, кружка, от которой струился легкий пар крепкого чифира. Она оценивающе смотрела на Батькова.
— Что, «русалку»-то выловили? Настоящая хоть? Или опять городская легенда в грязи?
Тот, не отводя глаз от ее лица, расстегнул молнию и снял чуть промокшую форменную куртку. Бережно смахнул невидимую пыль, поправил погоны, уже отяжелевшие от влаги, и аккуратно накинул на спинку стула.
— Настоящая... Только без хвоста и в костюме.
В кабинете повисла тишина. Волкова медленно поднесла кружку к губам и сделала небольшой глоток. По лицу не пробежало и тени удивления. Лишь серые глаза на мгновение с сосредоточенным интересом сфокусировались на майоре.
— В костюме... Интересно.
Воевода оторвала взгляд от Стаса и уставилась в зарешеченное окно, за которым простирался пасмурный Рудноград.
— Костюм-то дорогой? Или так, дешевка?
— Синтетика, — пожал плечами майор. — Но новый, пошитый добротно. Не простой ширпотреб.
— Новый... Все они в чем-то новом. Перед концом. Как будто собираются в гости. Только адрес перепутали.
Она повернулась к Горскому.
— Ладно, герои. О версиях позже доложите. Из прокуратуры мне сейчас звонили, отчет по «жмурикам» в том наркопритоне на Юге требуют. Я сказала, что вы на месте преступления геройски пьете кофе... с коньяком.
— Я не пил! — оживленно возмутился Добрыня, расстегивая ветровку. — Ну, почти... Кофе только. Для сугреву. Стас Михалыч мне своего налил, между прочим. Крепкий, бодрящий. Все остатки вчерашние враз выветрились!
— Горский! — строго отчеканила Волкова. — Ты опять одет не по уставу!
— Я в последний раз, товарищ полко-овник!
Она недовольно покачала головой.
— В последний раз... Два дежурства с тебя в выходные. Стас Михалыч кофе ему налил... Еще раз нарушишь — «строгача» влеплю и доклад вышестоящему напишу!
Горский вскочил по стойке «смирно», громко выкрикнув: «Есть!» Воевода закатила глаза и посмотрела на Батькова с немым вопросом. Тот отвернулся, садясь за свой аккуратный стол, на котором не было ничего постороннего. Компьютер, телефон, подставка с ручками, уложенными параллельно. Ни одной лишней бумаги. Всегда идеальный порядок.
— Ладно, шутки в сторону. Отчет Горский подготовит, а ты в прокуратуру передашь, Батьков. А потом все силы на «русалку» кидай. Дело это, видать, пахнет нестандартно.
— Точно. Полынью и железом, — негромко произнес майор, включая компьютер. — И мокрым пеплом.
Полковник перевела взгляд со Стаса на Добрыню, который неловко теребил пачку сигарет, и обратно.
— Полынью?
— Вот и я говорю, — оживился Горский, как будто его наконец-то поняли. — Прям как у бабки моей, когда она кадила. Только еще... холодом. От лужи дубак тащился жуткий. И вода — мутно-белая, с радугой.
— Замолчи, Горский, — сказал Батьков без злости, но так, что он сразу смолк.
— Отчет! И сразу же основательно за утопленника принимайтесь. Свидетелей, версии обдумай, мотив, пока Горский отчетом занят. Ну, в общем, не мне тебя учить, майор.
— Так точно.
— Что это у вас там за «жмур» такой загадочный? — недоверчиво спросил Хлыстов, когда Волкова скрылась за дверью. — Помощь нужна?
Станислав покачал головой.
— Добрыня, я сейчас оперативной справкой займусь, а ты пока... подними все, что было за последний год по убийствам с нестандартным расположением тел. И отправить запрос на пропавших надо — мужчин от тридцати до пятидесяти лет, возможно, из низкооплачиваемых контор, но стремящихся к порядку. Чистые ботинки...
— Чего ты меня учишь? Я пока еще следователь. Сам знаю!
— Следователь, следователь... Так, подсказал просто.
Он заметил, как Горский снова бросил взгляд на стеклянную дверь шкафа, но на этот раз быстро отвел глаза, словно поймал себя на чем-то неприличном.
— А дело-то новое, заковыристое... Даже Воевода насторожилась. Обычно-то...
Стас снова посмотрел на него. На человека, который пах дорогим одеколоном и вчерашним коньяком, боялся тишины, заполняя ее пустыми словами и искал себя в каждом отражении.
— Дело... любое! Не для игры в следователя, а для набора опыта, который тебе, уже наконец-то, надо перенимать. Повнимательнее, лейтенант.
Горский замер, на мгновение на лице промелькнула детская обида. Но он только кивнул и пошел в архив, оставляя едва заметные влажные следы кроссовок.
Батьков отвернулся к монитору. Хлыстов с Вихровым, словно по сигналу, вернулись к своему вечному спору о футболе, но говорили вполголоса, будто боялись спугнуть осевшую после ухода Воеводы тишину.
На экране загорелся текстовый редактор. Майор открыл форму оперативной справки и начал печатать: «Улица Интернациональная, семнадцать “а”...» Но в ушах снова стоял далекий щелчок отстегиваемой портупеи из детства. И чувствовался запах горькой травы.
«От чего тебя окурили, товарищ покойник? И главное — от чего пытаются окурить нас?» — подумал он и поднял глаза.
На противоположной стене висел плакат советских времен: «Бдительность — наше оружие!» Краска выцвела, бумага пожелтела. Но слова казались сейчас каким-то зловещим напоминанием.
«Бдительность... Против чего? Против хаоса, который пришел... с иным алфавитом...»
Батьков потянулся к ручке. Пальцы сомкнулись вокруг холодного пластика. Контроль. Порядок. Конечно, он сделает свою часть работы. Разберет этот ужас по косточкам, разложит по полочкам протоколов и превратит хаос в строки отчета. Как всегда. Но глубоко внутри, где когда-то пылали от отцовского ремня детские ладони, начинал тлеть незнакомый огонь ледяного предчувствия. Отец готовил его к битве с человеческим бардаком. А эта война... смердела иначе.
***Полковник вызвала к себе Станислава, когда тот уже передал в прокуратуру отчет, подготовленный Горским. Подняв трубку служебного телефона, он отрапортовал: «Так точно!» И, поправив манжеты рубашки, отправился к начальству.
Пока он шел эти несколько десятков шагов по коридору, лейтенант Горский ворошил в архиве папки с серыми корешками. Пыль вставала столбом, заставляя его морщить нос.
— Пропавшие без вести, мужики, тридцать-пятьдесят, за последний год... Боже, как скучно. Все эти Ивановы Петровы Сидоровы... Искал бы их кто-нибудь, не пропадали бы.
Он зевнул во весь рот и потянулся, отчего дорогая футболка приподнялась, обнажив стройный рельефный живот. Взгляд упал на молоденькую стажерку, смущенно раскладывающую дела на соседнем столе. Улыбка заиграла на его лице мгновенно.
«О, а вот и куда интереснее...» — игриво подумал Добрыня и улыбнулся шире.
***Дверь кабинета Волковой была из массивного дерева, покрытого десятком слоев казенного лака. Батьков постучал костяшками дважды.
— Да! — сухо послышалось по другую сторону. — Войдите.
Кабинет Воеводы был просторным. Здесь не было никаких фотографий родных, сувениров, кривых детских рисунков. Только большой стол, заваленный папками, два стула для посетителей и шкаф с решетчатыми дверцами, за которым угадывались стройные ряды дел. На стене — старые часы с жужжащим маятником, монотонно отсчитывавшие секунды. И маленький, узкий балкончик с облезшей кованой решеткой — единственное место, откуда в эту герметичную камеру просачивался внешний мир. Ну, и здесь полковник могла всласть «подымить».
«Стремление к порядку у нас все же семейное», — отмечал про себя майор, всякий раз оказываясь в кабинете у Волковой.
В воздухе витала ментоловая горечь, въевшаяся в краску, в дерево стола, в саму штукатурку за тридцать лет. Сладковатый запах старой, пожелтевшей бумаги. И едва уловимый, но стойкий дух пыли, одиночества и бессонных ночей, проведенных над делами, которые Варвара Николаевна так и не смогла раскрыть.
Она сидела за столом, не поднимая головы, и что-то писала в органайзере. Дорогой черный пиджак она накинула на плечи. На столе, рядом с небольшой стопкой дел, стояла любимая кружка с котом и дымилась, наполняя комнату ароматом неизменного чифира. Рядом лежала открытая пачка зеленого «Салем» и сувенирная пепельница в виде медвежьей лапы, доверху забитая окурками.
— Садись, Батьков, — сказала она, не глядя, заканчивая строчку в блокноте.
***А в это время Добрыня, оставив архив, уже болтал у кофейного автомата внизу. Он прислонился к стене, изящно изогнувшись, и рассказывал что-то смешное младшему инспектору по делопроизводству. Та краснела и смеялась, прикрывая рот ладонью.
— Ну, Светочка, один только маленький капучино, с сиропом... для мозговой активности, понимаешь? А то в этих архивах прям мозги стынут.
Он щелкнул банковской картой с небрежной грацией, получил стаканчик и, сделав глоток, мучительно закатил глаза.
— Боже, это же отра-ава! — протянул Горский, лукаво улыбнулся, возвращаясь взглядом к собеседнице и подмигнул. — Но хоть сладкая. Прям как ты.
— Да ну тебя... — покраснела Светлана, смущаясь, не в силах сопротивляться его обаянию.
— Ну так что? Вечером по нормальному капучино?
***Полковник наконец отложила ручку. Тяжелый взгляд устремился на Батькова.
— Докладывай.
И он докладывал. Сухо, четко, по пунктам, как того и требовал внутренний устав. Волкова слушала, не двигаясь. Только пальцы с желтыми от никотина кончиками медленно постукивали по дереву стола почти бесшумную морзянку.
— Вы пропавших пробили? — спросила она первым делом.
— Да, сейчас Горский этим занялся. Он в архиве.
Взгляд полковника на мгновение задержался на его лице и оценивающе прошелся по нему. Ему показалось это подозрительным, но вида майор не подал.
— Хо-ро-шо... Добавьте тогда направление: проверьте магазины, где могли купить такой костюм. Раз новый, возможно, недавно. Свяжитесь с Морозовой, пусть все анализы, даже маловероятные, в приоритет. ДНК тоже. Отпечатки снимали? Во-от, тоже проверь, если Горский не додумается сам. И пусть эксперты дадут фото утопленника в базу. Может, где выскочит.
Ее указания были такими же точными и безэмоциональными, как и его доклад. Но между строк читалось: «Я знаю, что это не все. И ты тоже».
***Добрыня, вернувшись в кабинет с кофе, сел за компьютер. Несколько минут с энтузиазмом тыкал в клавиши, пытаясь запустить запрос по базе пропавших. Хлыстов с Вихровым беззлобно подтрунивали над ним. Мол, со всеми девушками в отделе тот уже перезнакомился да с ума свел, и им теперь даже поговорить не с кем. Он добродушно отмахнулся от них, повернулся к монитору и понял, что система зависла на этапе авторизации — сервер не отвечал. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и потянулся к телефону.
— Алло? Да, это я... — голос снова приобрел бархатные, теплые тона. — Скучаю? Нет, что ты, просто работа... Да такая, нудная... Вечерком? Пока не знаю. Ммм... Ждешь? Ну и отлично. Ага, и я...
***— Стас, твои соображения? Версии? Давай, что там крутится в этой твоей, вышколенной отцом башке?
Майор даже не обиделся на пренебрежительный тон полковника. Все в их семье были грубоватыми и прямолинейными. Но надежными и верными до мозга костей. Он знал, что тетка Варя любила племянника, и искренне отвечал ей взаимностью. Из семьи у него осталась лишь она. Но служба не терпит фамильярностей. Иногда Стасу казалось, что никто в отделе даже не догадывается об их родственной связи.
Он выдавил из себя рациональное. Инсценировка. Убийство в другом месте. Ритуальный характер — возможно, для запугивания. Но отметил аномалии: поза, неестественная даже для ритуала; вода, которую невозможно идентифицировать навскидку; холод, необъяснимый физически.
Волкова слушала внимательно с каменным лицом. А потом вдруг резко встала, подошла к балконной двери и распахнула ее. В кабинет ворвался поток промозглого рудноградского воздуха. Она вынула из пачки сигарету и закурила, не прикрываясь от ветра. Стояла спиной, а дым клубился вокруг ее неподвижной фигуры.
