Полная версия
Он мысленно зафиксировал данные. Улица — промзона, старый порт, заброшенные склады. «Утопленник» — грязный, неприятный ярлык.
Голос Воеводы презрительно добавил:
— Добрыню подберешь у Крылатского. Он опять в своем паскудном состоянии.
Батьков сжал челюсти на миг дольше, чем нужно. Опять похмелье, взъерошенные волосы, дорогой парфюм, не перебивающий запах перегара, и поток ни к чему не обязывающего, легкомысленного трепа. Добрыня. Следователь Следственного Управления, прикомандированный к ним в отдел по расследованию особо важных преступлений. Не сотрудник, не мент, а стихийное бедствие в виде человека. Живое нарушение всех его внутренних уставов, порядка, контроля... системы.
Стас вздохнул, раздраженно закатил глаза и выдал ровно тот отклик, который требовался и был частью их общего, отточенного годами протокола.
— Есть.
Подтверждение получения приказа и готовности к его исполнению. Эхо ее собственного стального стиля. В трубке прозвучал еще один резкий, сухой звук — затяжка и щелчок языка.
— Жду, — бросила Волкова и оборвала звонок.
Он медленно вернул телефонную трубку на рычаг и повернулся, встав лицом к узкому зеркалу в прихожей. Если полковник отправляет Горского с ним, значит, руководить, по сути, придется ему.
Он потянулся за форменной курткой и аккуратно надел ее. Молния всегда была застегнута до самого верха, воротник поднят и выровнен по линии подбородка. Ни единой складки на рукавах. Даже в тепле ранней осени он не расстегнул молнию и на пару сантиметров — ее трогать нельзя: это нарушало целостность оболочки.
И вот теперь — главное. Погоны. Они лежали на комоде, два темно-синих прямоугольника с алой окантовкой и золотыми звездами посередине, по одной на каждом. Майор. Он взял их, ощутил в пальцах вес полномочий и пристегнул на плечи куртки. Поправил, чтобы нижний край точно совпадал со швом рукава. В отражении уже смотрел майор Батьков. Идеально отутюженный, безупречно подогнанный пустой сосуд для воли системы.
Но где-то глубоко за стеклом служебной непроницаемости, шевелилась тень раздражения. Не на Волкову. Она — закон, а он безмерно его уважал. На утопленника, который сейчас ворвется в его выстроенный день, как любой труп, коих у него множество, и к ним только что добавилось еще одно дело, требующее расследования. И на хаос по имени Добрыня, которого теперь придется встраивать в систему. А он терпеть не мог похмелье лейтенанта. Любое похмелье.
Станислав наклонился, взял со столика кожаный блокнот и серебряную ручку, проверил удостоверение во внутреннем кармане куртки, поправил правый погон, сунул под мышку термос с кофе и щелкнул выключателем. Свет погас, и прихожая погрузилась в полумрак, где только бледно светился циферблат часов. Открыл дверь и вышел. Ключ повернулся в замке дважды. Ритуал соблюден. Теперь — в бой.
Глава 2
Служебная гранта стояла у подъезда — серая, с треснувшим бампером и пылью на капоте. Но внутри Стас превратил ее в продолжение своего кабинета: салон вычищен до блеска, коврики идеально ровные, на торпедо — ни пылинки. Даже руль он вытирал перед каждым выездом. Машина была дрянью. Но его дрянью. И в этом вся разница.
Он завел ладу в мокрый двор дома на Крылатском, двадцать четыре, где жил Добрыня. Типичный городской двор-колодец: обшарпанный ампир, ржавые балконы, запах сырой штукатурки и кошачьей мочи.
Батьков заглушил двигатель. Стрелка тахометра упала. Он не выключил дворники, которые продолжали монотонно метаться по стеклу, стирая мир в мутное пятно и вновь проявляя его. Раз-два. Раз-два. Ритм. Контроль. Он смотрел на подъезд, отсчитывая время. Если следователь заставит ждать больше трех минут, это будет уже атакой на саму структуру утра майора.
Но не раздражение заставило его руки на миг сжаться на руле, а костяшки побелеть. Внезапно в памяти Стаса всплыла дверь. Резкий стук дворницкой метлы по железному порогу где-то в глубине двора отозвался в ушах металлическим, отрывистым щелчком... отстегиваемой портупеи.
Широкий, цвета запекшейся крови дубленый ремень с массивной бляхой. Отцовская портупея. Она всегда висела на вешалке рядом с фуражкой отца в прихожей их хрущевки, что располагалась на Фонтанке. И щелчок, когда тот снимал ее с крючка, был первым аккордом симфонии воспитания.
Отец. Михаил Николаевич Батьков. Высокий и мощный полковник МВД, чьи плечи, казалось, несли вес всех нераскрытых дел, всех предательств, всей грязи мира, которую он ежедневно счищал.
Перед глазами снова предстал тот вечер. Стасу было девять. Он получил четверку по математике, но не за ошибку в решении, а за грязь в тетради. Клякса. Отец увидел дневник, лежащий на столе. Молча положил газету «Правда», которую читал, поднялся и пошел в прихожую. Раздался щелчок, а у мальца похолодело внутри.
— Станислав! Сюда.
Маленький Стас стоял посреди зала, на паркете, который пах воском и строгостью. Отец вошел, держа портупею как инструмент благовидной неизбежности. На лице не было злобы.
— Показать тетрадь.
Тот дрожащими руками протянул требуемое. Отец развернул ее и нашел ту самую страницу. Клякса. Синяя, расплывшаяся, уродливая.
— Это что?
— Чернила... пролились. Ручка потекла.
— Не «пролились» и не «потекла». Это небрежность. Хаос. Мир полон этого дерьма, Станислав. Человек — единственное существо, которое может ему противостоять. Порядком. Чистотой. Четкостью. Ты впустил хаос в свою работу. Дал ему место. Это не ошибка. Это слабость. А у Батьковых — слабости места нет.
Михаил Николаевич говорил тогда с рекрутом, с будущим бойцом на невидимой войне, о которой знал только он.
— Руки. На стол.
Наказание за проявление слабости было неотъемлемой процедурой исправления системной ошибки. Стас, сердце которого отчаянно колотилось, положил ладони на прохладную столешницу. Он не плакал. Плач строго запрещен, как еще один признак безволия. Это было частью правил, которых он еще толком не знал, но уже чувствовал кожей.
Удар портупеи по пальцам. Короткий, сухой хлопок толстой кожи ремня по тыльной стороне детских ладоней. Боль была острой, жгучей, но не унизительной, а обучающей. Отец никогда не повышал голоса. Он объяснял. Каждый удар — постулат, аксиома необходимого порядка.
Хлопок, и мальчик, чуть съежившись, закусил губы, чтобы не расплакаться.
— Неразбериха в мыслях приводит к бардаку на бумаге.
Еще шлепок.
— Беспорядок на бумаге — это пренебрежение долгом.
И снова щелчок.
— Долг — это все, что отделяет нас от скота.
И последний, самый сильный удар.
— Боль — это напоминание. Это самый честный язык.
Стас смотрел на свои покрасневшие ладони, и сквозь туман боли и стыда ловил усталый взгляд. Михаил Николаевич смотрел очень внимательно, словно ждал чего-то важного. Не оправдания или раскаяния, чего-то другого. Словно наказывал не мальчика, а... себя.
Сейчас, повзрослев, Стас понимал, что тот ждал — узнает ли он за болью отцовскую заботу? Почему-то после наказаний отец всегда выглядел не победителем, а более поникшим, чем он сам. И мальчику становилось жалко не только себя.
Полковник медленно выдохнул и отвел глаза.
После, когда ладони горели как два раскаленных угля, Михаил Николаевич убрал портупею, аккуратно повесив на крючок. Несколько секунд простоял к ней спиной, опустив голову, не решаясь смотреть на сына, потом взял с кухни кусок льда из морозилки и завернул в чистую тряпицу.
— Держи.
Стас прижал лед к воспаленной коже. Облегчение было мгновенным и почти благодатным. Полковник сел напротив и достал зеленые Салем. Обычно он курил жадно, но всегда после наказаний долго вертел сигарету в пальцах, прежде чем поднести к губам. Ментоловый дым стелился между ними.
— Обидно?
Мальчик мотнул головой. Он не врал. Вместо обиды было странное, горькое понимание справедливости наказания.
— Нет.
Михаил Николаевич кивнул, но почему-то не выглядел довольным ответом. Наоборот, будто надеялся услышать что-то другое. Или хотел сказать что-то еще.
— Правильно, — наконец сказал он тихо. — Обида — для слабых. Для тех, кто ищет, на кого переложить вину за свою грязь, ошибки и неверные решения. А Батьковы никогда не отказываются от правосудия. Ты теперь знаешь цену кляксы. Цену хаоса. Запомни ее. В мире есть вещи пострашнее ремня, сынок. Гораздо страшнее. И когда они придут, ты должен быть готовым. Твердым, чистым, непреступным. Понял?
— Понял.
Михаил Николаевич тяжело вздохнул, потушил окурок и встал. Потом положил большую, тяжелую руку на голову сыну и держал чуть дольше обычного.
— Молодец. Иди делай уроки. Аккуратно. И всегда помни о порядке.
И отец ушел в свою комнату, пахнущую табаком, перегаром и... одиночеством.
Голос отца смешивался в памяти с другим. Женским, сдавленным от слез: «Стас, я не могу... Я устала стучать в эту дверь. Ты не дома, не со мной. Ты в своей казарме. А я... я не хочу быть твоим солдатом».
Это было через год после смерти Михаила Николаевича. Он тогда подумал, что она просто слабая. Не выдержала его испытания. Как и все. И теперь понимал: отец был прав. Язык боли — единственный, на котором он умел говорить. И майор отгонял подальше всех, кто пытался подойти близко. Неверие в брак и любовь было тактическим выводом, подтвержденным полевыми испытаниями: эмоциональная привязанность — это разведданные, которые рано или поздно лягут на стол врагу.
Резкий и нетерпеливый гудок его рабочей лады вырвал майора из прошлого. Он понял, что лег на руль, и взглянул на подъезд. Из него как раз вываливался Добрыня, улыбаясь своему отражению в луже. Батьков сжал и разжал ладони на руле. На тыльной стороне правой на миг вспыхнул отголосок призрачного, давно забытого жжения. Но он, уже давно повзрослевший, не чувствовал и толики обиды. Только благодарность. Отец, позже спившийся, сломленный предательством любимой женщины и умерший в психбольнице от вирусной пневмонии шестнадцать лет назад, дал ему главное: иммунитет к жалости к себе, к хаосу, к надежде на снисхождение. Он обучил его языку боли как родному.
И теперь, глядя на приближающегося лейтенанта — это воплощение легкости, небрежности, всего того, против чего всегда боролся полковник, — Батьков чувствовал не просто раздражение, а глубокое презрение. Отец готовил его к войне выживания. А этот, с его «состоянием», даже не знал, что война уже идет. И что на ней выживают только те, кто научился хлебать дерьмо, не морщась. И благодарить за науку.
***В это время в Соццарено, в пятиэтажке, пахнущей котлетами, сыростью и тихим отчаянием, женщина по имени Инна Владимировна Лебедева, главный бухгалтер ООО «Вектор», уткнулась лицом в подушку.
Она не плакала. Рыдают, когда есть надежда, что кто-то услышит. Она лишь всхлипывала короткими, сухими спазмами, выжимавшими из легких последний воздух. Ее жизнь сейчас осыпалась мелкой пылью. Ошибка в отчете. Не ее, но списали, конечно, на нее.
Грозный голос начальника в трубке: «Инна Владимировна, это недопустимо. Нам придется подумать о вашем соответствии».
Алеша. Сын пятнадцати лет, бросивший ее и ушедший жить к отцу. Три дня молчания. В телефоне осталось последнее сообщение от него, когда Инна умоляла дать ей шанс. Что она будет меньше работать и раньше возвращаться домой. Что будет давать больше денег. Но он написал в ответ лишь: «Отстань. У тебя никогда на меня нет времени. И всегда не хватает денег! А у папы есть!» И тишина.
Она не заметила, как в углу комнаты, где стоял фикус, давно сбросивший листья без полива, воздух начал мутнеть и становиться вязким. Он струился от пола к потолку, закручивая в себя пылинки. В молочной глубине что-то шевельнулось. Тень. Она проступила сквозь ткань горя, пропитавшего комнату женщины.
Страшное существо было высоким, вытянутым. Конечности неестественно вывернуты и изгибались в местах, где это просто невозможно, под углами, рождающими в глазах рябь и легкую тошноту. Тень из... несчастья.
Где должно быть лицо, зияла пустота. Глубокая, крутящаяся воронка, уходящая в никуда, из глубины которой сочился слабый свет. Темно-зеленое сияние, которое поглощало в себя, выедало взгляд и затягивало внимание. Воздух в комнате наполнился запахом горькой полыни и тонкой, цепкой нотой разложения.
Существо не двигалось и одновременно колыхалось, как водоросль в стоячей воде. Потом одна из рук, длинная, со слишком костлявыми фалангами, медленно протянулась к комоду. К фотографии в пластиковой рамке. На ней был корпоратив. Инна в центре в красном платье. Она тогда смеялась, запрокинув голову. Счастливая.
Палец чудовища коснулся стекла с коротким чавканьем. В месте прикосновения фотография почернела и свернулась внутрь себя. Стекло рамки покрылось паутиной трещин, но не разбилось, а замерзло и побелело от инея.
Тень повернула голову к кровати. К Инне, которая, все еще всхлипывая, вдруг почувствовала такое уныние, осевшее ледяным грузом на груди, словно огромная, невидимая жаба. Существо втягивало в свою пустоту и пробовало на вкус страх женщины, ее безысходность, ее трагедию на работе. И находило их... достаточными, подходящими. Удобрением.
Ритуал не требовал слов. Ему нужно лишь внимание. И оно уже висело на Инне незримой нитью, протянутой от ее солнечного сплетения к глубине воронки. Первая петля будущего. Завтра приснится, что она падает со стула в своем кабинете. И проснется с вывихнутым запястьем. Послезавтра замок на двери заклинит, и она опоздает на важную встречу. И вот тогда она будет готова к главному. Слишком уж близко Инна подобралась, пытаясь разобраться в цифрах, к тому, что ей знать нельзя.
Существо, закончив, медленно растворилось. Но присутствие его осталось и ощущалось, как вмятины на подушке после тяжелой головы. В комнате все прямые линии — край ковра, косяк двери, плинтус — теперь казались немного кривыми.
А Инна Владимировна, не зная почему, вдруг перестала плакать. Она легла на спину и уставилась в потолок. В глазах, еще влажных, появилось смирение и готовность. Она уже приняла неизбежность, не осознавая, что в этот момент наступало начало ее конца.
***Следователь СУ, лейтенант Добрыня Никитич Горский, выглядел... безупречно, как всегда. Это бесило больше всего. Идеальный вид в своей разрушительной для Батькова эстетике. Слегка помятый, как будто только что встал с чьей-то бархатной перины. Белокурые волосы, чуть влажные от душа, небрежно отброшены назад так, что, казалось, вот-вот он попадет на обложку журнала. На нем идеально сидела ветровка цвета старого виски. Тонкая, но явно дорогая, на молнии, расстегнутой ровно настолько, чтобы показать темную футболку из хорошего хлопка. Джинсы, сидящие как влитые. Белые кроссовки, точно только что из коробки, хотя на дворе была осенняя слякоть.
Стас стиснул зубы. Горский опять наплевал на устав, одевшись по гражданке. Он шел легко и пружинисто. Широкая, искренняя улыбка неизменно украшала смазливое лицо. Его фирменная, от которой весь без исключения женский пол поплыл, как только тот появился у них в отделе. Даже Волкова прощала ему регулярное похмелье и наплевательское отношение к ношению формы, хоть и ворчала, обещая «влепить строгача».
Добрыня махнул рукой, подскочил к машине и рывком открыл пассажирскую дверь. В салон, в святая святых Батькова, ворвался вихрь другого мира. Запах дорогого, древесно-цитрусового одеколона, который благородно оттенял легкий шлейф вчерашнего коньяка, ночи, потраченной на веселую жизнь вместо сна, и хаоса.
— Стас Михалыч! Привет. Спасибо, что выручил!
Майор лишь кивнул, глядя прямо перед собой на мокрый асфальт, в котором отражалось хмурое небо. Но ему чудилось изможденное лицо, прожженное дымом Салема, и прямая спина. Образ отца.
«Понял, батя. Все понял. Иду на войну».
— Стас Михалыч, слушай. Я тут все думаю, как «русалка» в промзоне оказалась-то? Помогли, походу... — голос Горского был бархатным, немного хрипловатым от недосыпа, но полным такой искренней радости, что Батьков почувствовал, как сжимаются челюсти от злости.
— Разберемся.
Следователь поудобнее втиснулся в кресло, дальше выставил ноги и сбросил капли с рукавов. Стас лишь раздраженно щелкнул языком.
— Ну и денек, а? Промозглый. Прям как в том анекдоте про...
Добрыня непринужденно болтал, не обращая внимания на недовольный вид майора.
— Башка трещит... А я же вчера всего пару рюмочек коньячку-то... А кофеек, случаем, не найдется? Без него я как вареник без сметаны. Пока в отдел попадем, башка лопнет.
Вот она, неосознанная провокация прикоснуться к ритуалу. Вторгнуться в священный порядок утра Батькова. Лейтенант точно знал, что у того всегда с собой есть кофе. Станислав медленно повернул голову. Серые глаза встретились с ясными, слегка влажными от утренней прохлады глазами Добрыни. Он не сказал ни слова, просто протянул руку к центральному тоннелю и взял свой термос, армейский, алюминиевый, с небольшими вмятинами в нескольких местах и отмытый до блеска. Он открутил крышку-стакан и налил. Пар поднялся густым столбиком, неся с собой аромат свежесваренного кофе. Его кофе, приготовленного по правилам.
Это был жест не доброты, а проверки себя. Он протянул Горскому стакан с мыслями: «Ты — хаос. Я — порядок. Смешай. Посмотрим, что получится».
Следователь взял кофе, даже не задумавшись о символике жеста. Пальцы непринужденно обхватили горячий металл.
— О, спасибо, родной!
Батьков замер, наблюдая. Горский облизнул губы и снова широко улыбнулся.
— Ого! Класс! Крепкий, настоящий! Вку-усный!
Эти слова сводили майора с ума и уничтожали всю глубину жеста, превращая в примитивно бытовую услугу. Для Горского не было «системы», «ритуала», «контроля». Просто «вкусно». Как все в его мире — обыденное и доступное.
«Как и она тогда. Просто «устала». Просто «не могу». Слова-пустышки, за которыми — предательство порядка. Слабость», — раздраженно хмыкнув, Станислав резко схватился за рычаг коробки передач.
Внутри вспыхнуло глубокое презрение. Отец бы вышвырнул этого франта из машины на первом же километре.
«Гниль, а не человек. Мягкотелое отродье. Многие из таких на войне через день пулю в лоб от тоски получают или спиваются», — эхом прозвучал в голове голос Михаила Николаевича.
— Пристегнись, — проворчал майор.
Добрыня послушно щелкнул ремнем, держа стакан в другой руке, и посмотрел в окно, напевая что-то под нос. Машина тронулась. Дворники синхронно двигались, но ритм уже был сбит. В салоне висел чужеродный запах. На сиденье рядом сидело олицетворение бардака, которое только что прикоснулось и употребило часть системы Батькова, даже не заметив этого. Бессмысленность, с которой нельзя воевать, можно только терпеть и использовать там, где этот хаос способен, по чудовищной случайности, разыграть полезное действие.
— Мы на Портовую сейчас? — спросил следователь, отрываясь от окна.
— Нижне-Портовая, четырнадцать. Двор. Уточнений нет.
— Вот я и говорю, старые доки, заброшка. Там сейчас только бомжи да крысы. Интересно...
Майор мельком взглянул на него. На лице Горского играла задумчивая ухмылка, но глаза на секунду стали чуть уже.
— Интересно, есть ли у тех крыс похмелье? Думаю, да. После такого-то житья...
Батьков свернул к Нижне-Портовой улице. Она казалась длинной, унылой полосой между кирпичными боками бывших складских корпусов, теперь стоявших с выбитыми окнами. Воздух здесь был тяжелее городского — пахло ржавым металлом, влажным деревом от разваливающихся поддонов и кислой землей. Дождь превратил дорогу в череду черных зеркал.
Двор, зажатый между двумя складами, пребывал в запустении. Место, куда время пришло и забыло зачем. На затоптанном клочке земли, где когда-то пыталась расти жалкая травка, а теперь лежала только глина и осколки кирпича, раскинулась небольшая лужа, метра полтора в диаметре. И глубиной, как позже замерят, в семь сантиметров. Вода в ней была мутно-молочной, с радужными разводами. В ней находился человек, который аккуратно лежал лицом вниз в месте, огороженном сигнальной лентой МВД от случайного попадания прохожих в опасную зону.
Вокруг суетились люди в полицейской форме и врачи скорой помощи, которые уже собирались уезжать. Горский разговаривал с участковым, стоящим у края ленты. В стороне эксперт-криминалист ждала разрешения следователя приступить к работе. Но все это было фоном. Батьков стоял в трех метрах от лужи, и его мозг уже вовсю работал, строя версии, отсекая невозможное и нанизывая факты на стержень логики.
«Лужа мелкая — самому утопиться нереально. Если только держали. Или без сознания был. Пьяный? Инсульт? Хм... возможно. Или принесли. Или... или держали голову, пока не захлебнулся. Но опасно. Вдруг кто? Бред какой-то...»
Добрыня приступил к осмотру и начал заполнять бланк.
— Ну что, майор, принимай эстафету, — подошел к нему молодой участковый и устало зевнул. — Лейтенанту уже рассказал. Все как есть. Нашли два часа назад. Санек-дворник. Говорит, сначала подумал — пьяный. Потом присмотрелся и... вот. Меня подняли сразу. Даже кофе не дали выпить.
Батьков пожал плечами и кивнул, не отрывая глаз от лужи. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Ботинки вязли в грязи. Он остановился у края воды, рассматривая спину мертвеца.
— Позу зафиксировал? «Смирно»?
— Зафиксировал, — нахмурился Горский, уже застегивая кожаную папку.
— А что ботинки идеально вычищены?
Следователь замер, а потом медленно открыл планшет снова и с раздражением буркнул:
— Ты специально молчал до конца?
— Ты же следователь. Должен был сам заметить.
Стас пожал плечами. Добрыня еще что-то проворчал себе под нос, широко зевнул, посмотрел на эксперта-криминалиста, приступившую к своей работе, и улыбнулся.
Наталья Альбертовна Морозова. Молодая, но весьма грамотная в своем деле. Она пришла в ЭКЦ восемь лет назад — сразу после университета МВД. Коллеги тогда посмеивались над смазливой курсанткой. Но смех прекратился после дела о серийном убийце: она нашла микроскопический след краски на подошве жертвы, который когда-то использовался только на одном заброшенном заводе в городе. А опытный наставник его пропустил. Убийцу поймали за неделю. Строгий нрав, дисциплинированность и беспристрастность в работе — в этом Наталья с Батьковым были похожи.
Белый защитный костюм Морозовой выделялся ярким пятном в грязной палитре двора. Капюшон скрывал иссиня-черные волосы, но не маскировал напряженную линию скул под прозрачным экраном респиратора.
Она подошла к краю ленты и остановилась рядом с Батьковым. Короткий взгляд черных глаз скользнул по его лицу и вернулся к луже.
— Станислав Михайлович, приветствую.
Он едва заметно кивнул, но Наталья уже смотрела на тело.
— Видим инсценировку. Мужчина, на вид сорок пять-пятьдесят лет. Костюм синтетический, низкого качества, но новый. Следов износа на локтях, коленях — нет. Куплен недавно. Возможно, прямо накануне.
Она сделала шаг к луже и присела на корточки. Рука в белой перчатке повисла над мутной водой, не касаясь поверхности.
— Поза выстроена. «Смирно» лицом вниз. Руки вдоль тела, ладони прижаты к бедрам, пальцы выпрямлены. Обратите внимание на кисти — никаких ссадин, на первый взгляд. Частиц кожи под ногтями тоже. Похоже, он не сопротивлялся. Или не мог.
Ее взгляд пополз вверх по спине, к шее, скрытой воротником.
— Трупные пятна фиксированные, вишнево-багровые, на передней поверхности тела. Соответствуют позе. Но...вода не поднялась выше линии погружения. Рукава, спина, воротник — были сухие. Подмокли под дождем. Его окунули сюда в уже застывшем состоянии. После наступления полного окоченения. Бережно... Как... как ритуальный предмет.
Вдруг упругим покачиванием к ним подошел Добрыня. Его дорогой одеколон врезался в смрад двора дерзким аккордом.
