Оттенки. Книга 1

– Заходите, – сказал Бергус, увидев нас через открытую дверь.

Вроде бы и спокойный голос, но было в нём что-то такое, что мог услышать, наверное, только я. Именно так звучат слова человека, который совсем не хочет видеть в своём доме незваных гостей. И таким гостем был я. Войдя внутрь, я немного пошатнулся. Даже в сенях воздух был каким-то не тем. Плотный, пахнущий воском и ещё чем-то сладковатым. Видимо, Ясный окуривал помещение какими-то маслами и травами.

Стол был сдвинут к окну, и на нём – свиток, чернильница, перо. Сам Бергус встал у стены, заложив руки за спину, и не шевелился так старательно, что казалось, будто он тут не хозяин, а подставка для стен. А вот за столом сидел настоящий владелец помещения – Ясный.

От одного только взгляда на него меня пробрал холод. Не такой, какой бывает на ветру, а внутренний, тянущий, начинающийся не снаружи, а где-то во мне самом. Одежда у него была меловой, чистой до слёзной рези в глазах, и я, моргая, отводил взгляд от него. Но глаза всё равно поворачивались обратно, словно их тянуло. Как мотыльков тянет на свет. Так меня тянуло и обжигало о Ясного. Ещё вчера я обратил внимание на его лицо, но сегодня мне удалось рассмотреть его глаза. Платиновые, светлые до того, что казались почти прозрачными. Я ещё подумал, что такие глаза бывают только у мертвецов. Но Ясный был живым. И смотрел он на меня без вражды. Даже без любопытства.

– Рендар. Тринадцать лет. Тёмный Сосуд с рождения. Верно? – бархатным голосом уточнил он.

Жервена шагнула вперёд, опередив меня.

– Верно, господин. С рождения. Мать родами умерла, сразу, он её и не видел никогда. Тринадцать лет, как её нет. Отец недавно помер. Я его одна теперь тяну.

– Я спросил мальчика, – недовольно ответил Ясный.

Жервене будто пощёчину дали. Я всей спиной почувствовал, как воздух вокруг загустел от её злости. При мне с ней раньше никто так не говорил. И за это потом отыграются не на Ясном, а на мне. Потом, когда мы вернёмся домой. Но сейчас нужно было отвечать, и я собрал голос в одно слово:

– Верно.

Ясный кивнул. Медленно приподнялся и подошёл ко мне.

– Руку.

Я протянул. Пальцы предательски дрожали, но я ничего не мог с этим поделать. Не знаю, мне не было страшно, но было явно очень не по себе. Взяв меня за запястье двумя пальцами, Ясный немного помедлил, прожигая меня своим пепельным взглядом. А потом он закрыл глаза. И тогда оно началось.

Из-под рёбер, откуда-то изнутри, поднялось тепло – не такое, какое бывает от печки, и не такое, что разливается по телу с первыми лучами весеннего солнца. Нет. Совсем иное. И я вдруг понял, впервые за все тринадцать лет понял по-настоящему: вот он какой, мой Сосуд. Вот оно то, чего в деревне боятся. Тёплое, тёмное, мягкое. Совсем не страшное. Моё.

А потом пришёл его Свет. И этот свет ударил меня изнутри, будто в меня вошла раскалённая игла и начала выжигать на костях какие-то узоры. Вспышка невероятной боли скрутила меня так, что я остался стоять только благодаря тем двум пальцам, что держали меня за запястье. Но агония, как началась, так и закончилась. И тогда я понял, что болит у меня совсем не тело. Что-то затекало в меня сквозь эту иглу, разливаясь во мне, пытаясь выжечь всю тьму из моего Сосуда. Меня будто вывернули наизнанку, и деться было некуда.

Но темнота моя не ушла. Не съёжилась, не спряталась. Она просто не поддалась и осталась для меня моей мягкой и тёплой подушкой. Она осталась внутри, как стоит вода в колодце, и свет его прошёл сквозь неё, не забрав с собой ничего. Не отмыл. Не высветлил.

Ясный открыл глаза. Отпустил моё запястье и вернулся к столу. Обмакнул перо в чернильницу и неторопливым движением начал что-то писать.

– Тёмный, – сказал он не нам, а свитку, скрипя пером по плотной бумаге. – Свету не поддаётся.

За моей спиной Жервена втянула воздух сквозь зубы – один короткий свист, и я по этому свисту понял, что для неё эти слова значат куда больше, чем для меня самого. Я-то ещё не знал, как с этим жить, а она уже знала и прикидывала, во что ей это обойдётся.

– Инцидент с кражей зафиксирован, – продолжал Ясный, не поднимая головы. – Отработка назначена и выполнена. Отец погиб. Опекун – мачеха. – Он поднял глаза, и они остановились на Жервене. – Жалобы?

– Нет, господин, – сказала Жервена. – Никаких жалоб. Мальчик тихий.

Ясный посмотрел на неё, чуть дольше, чем того требовало записанное на его лице равнодушие, а я поймал себя на мысли, что, пожалуй, он видит её насквозь. И, бьюсь об заклад, он понимает, в каких условиях теперь я живу. Но знать – не значит вмешиваться.

– Свободны.

Мы двинулись к двери. Но, едва Жервена вышла за порог, до меня донеслись слова Ясного:

– Как себя чувствуешь? Не болит ничего?

Я обернулся, не сразу поняв, что это обращаются ко мне. Ясный смотрел уже не так, как смотрят на вещь. В его платиновых глазах на короткое мгновение мелькнуло что-то человеческое.

– Не болит, – ответил я, не узнавая своего голоса.

– Что же? – Он помедлил. – Держись.

Ясный кивнул и снова уткнулся в свиток, и эта его короткая человеческая минута кончилась, будто её и не было. Я вышел.

Ноги казались ватными, и переставлять их приходилось с усилием, а в голове гудело так, будто мне только что ударили по уху. Проверка прошла, но вот что она изменила? Всего несколько слов: «Тёмный. Свету не поддаётся». Что мне делать с этими словами?

К своему собственному удивлению, вечер у меня оказался спокойный. Даже Жервена не выдала никаких указаний, поэтому, впервые за долгое время, предоставленный самому себе, я бродил по деревне. Уже смеркалось, поэтому я не рассчитывал кого-то увидеть. Только у дома Бергуса довелось подслушать его разговор с Ясным. Не то чтобы я специально пытался это делать, но и не таил в себе надежды узнать что-нибудь о том, что же со мной будет дальше. Поэтому жадно пытался разобрать каждое слово.

– У него, – говорил Ясный, – Сосуд чистый. Понимаешь?

– Как же чистый, Тёмный же! – отвечал ему староста.

– И я о том! Темнее ночи! Я попытался развеять, надежду поселить, но он

Так и не закончив свою фразу, Ясный встал и начал ходить по комнате.

– Мальчишка тихий, – прервал тишину Бергус. – Работает. Не буянит. Отработку прошёл без нареканий.

– Я не говорю, что он дикий. Я говорю, что в нём Тьма. Чистая Тьма! – Я впервые услышал, как Ясный повышает голос. – Ещё одно прегрешение, и я обязан буду забрать его. Для его же блага. Вы понимаете.

– Понимаю.

– Проследите, чтобы повода не было. Предупредите опекуна. И окружение. Мальчик не должен оступиться.

И кто поймёт этих Светлых? Или кто поймёт этих взрослых? Как в них умещается столь противоречивое безразличие и человеческая забота? Я не мог найти ответов на эти вопросы, но уже услышал всё, что хотел, поэтому тихо скользнул вдоль забора и медленным шагом направился к своему сараю.

Меня так пугали этим человеком, да и мне самому, чего уж говорить, не было приятно с ним находиться, но он не производил впечатления чудища. Что будет, если он меня заберёт? И почему он считает, что это для моего же блага? Блага. Какого блага?

* * *

Ясный уехал на следующее утро, а я провожал его белую телегу через щель в заборе. Бергус шёл с ней рядом до конца деревни, а потом остановился и ещё долго смотрел ей вслед. Смотрел и я. И только когда меловое пятно наконец растворилось в жемчужной утренней дымке, я выдохнул. Нет, мне не стало легче, но оказалось, что я и не дышал толком всё это время. Вот он уехал, и всё же стало как-то проще.

Староста зашёл к нам через час. Вернее, уже не к нам. К Жервене. Какое-то время они разговаривали, пока я сидел в сарае, и только когда староста попрощался и вышел из дома, мачеха подошла ко мне.

– Сиди тихо, – сказала она, по какой-то причине пытаясь спрятать яд в своих словах. – Не высовывайся. Не разговаривай ни с кем. Понял?

– Понял.

– Если что-нибудь случится, то меня... – Она махнула рукой и вышла.

Что её? Я не понимал. Но никаких противоречий её наставление у меня не вызвало. В общем-то, я так и планировал. Сидеть тихо, не высовываться и не нарываться на неприятности.

Вот только Крисп. Светлый гадёныш нашёл меня в тот же день. Я выносил помои за сарай, и он ждал за углом.

– Ну что, мямля, проверили тебя? – усмехнулся тот. – Говорят, темнее задницы твой пузырь. И ведь не отмыть! Не отмыть, да?

Я молчал.

– Одна жалоба, – он поднял палец и помахал им в воздухе. – Одна. И тебя увезут. А ты знаешь, куда?

Стискивая зубы и стараясь держать себя в руках, я попытался его обойти.

– В яму. Слышал про яму? Там тёмных держат в подвалах. Без окон. Говорят, сперва все перестают разговаривать, а потом? Потом только трупы с дерьмом оттуда и выгребают!

Что-то сдвинулось во мне, и я, обронив вёдра с помоями, остановился. Мои пальцы сжались, дёрнулось плечо и рука поднялась в замахе. Вот только я своё движение не завершил. Меня никто не учил бить, и я не знаю, вышел бы мой удар хоть сколько-то удачным. Но остановился я не от этого. Секундная слабость, прорастившая во мне злость, вернула мне что-то, пропавшее со смертью отца. Я почувствовал. Неужели та пропасть, в которой тонули обиды, наконец-то заполнилась?

Я не ударил. Разжал пальцы, поднял вёдра и пошёл по своим делам. А Крисп смеялся у меня за спиной:

– Правильно, правильно! Терпи, пузырь! Тебе теперь только это и осталось.

* * *

Вечера того дня я ждал, как ждут начала грозы после изнурительно жаркой погоды. Вот только с приносящей свежесть грозой пришла и буря. Вернувшись от помойной ямы с пустыми вёдрами, я увидел, как у стенки сарая стояла Жервена.

– Зайди в дом, – бросила она, не поднимая глаз.

В доме я не был с похорон папы. И только сейчас я понял, что меня здесь больше ничего не держит. Это был уже не мой дом. И никаких сожалений от этого я не испытывал. Я просто прошёл за мачехой через сени, проследил за тем, как Жервена присаживается за стол, а сам остался стоять. В общем-то, каких-то других вариантов у меня и не было. Ни моего стула, ни моей лежанки в доме уже не было.

– Бергус приходил, – сказала она. Помолчала. – Приходил, говорил. Если из-за тебя неприятности будут, спрос будет с меня. Я за тебя отвечаю, пока ты тут. С меня спросят. Не с тебя.

На меня она всё так же не смотрела, а я, впрочем, не смотрел на неё. Я слушал. Слушал, как тяжело ей даются эти слова, слушал, как стучит по полу её каблук, слушал, как шуршат пальцы её рук, стремящиеся просто перетереть друг друга.

– Мне и без тебя хватает, – продолжила она, посмотрев в тёмный угол за печью, где висел папин полушубок. – Мужа нет. Хозяйство на мне одной. Деревня и так косо смотрит, что я Тёмного у себя держу. А если ты чего выкинешь? Если ты хоть что-то выкинешь, мне здесь вообще жизни не будет! И тебе! Тебе тоже не будет места!

– Я ничего не делаю, – прошептал я.

– Вот и не делай. Не высовывайся. Не отвечай никому. Не давай поводов. Заберут тебя – мне перед всей деревней стоять и объясняться, почему не углядела!

Потом она замолчала. Молчал и я. Думал уже, что на этом всё и я могу спокойно пойти в свой сарай, но Жервена вновь начала говорить:

– Мать твоя всё загубила. Родить – родила, а потом сдохла. Бросила Борена с тобою на руках. Одного оставила! А теперь и его нет! А вот ты остался

Я не сразу её понял. «Загубила» – это как? Мама ведь просто умерла, когда я появился на свет, это же не её выбор был! Так вышло! Я посмотрел на мачеху и стал ждать, что ещё скажет мне эта женщина. Может быть, ещё какая-нибудь колкость – да что угодно! Но она ничего не прибавила. Сидела, успокаивая свои руки, смотрела в одну ей видимую точку между миской и краем стола, молчала.

Во мне вновь что-то надломилось. Натянулось, сдвинулось, заскрипело – как угодно! Но что-то в глубине моей груди вновь дало о себе знать. Всё же так просто. Так просто винить всех на свете в том, что Нет, даже не так! Так просто винить во всём меня. Никто, ничего не делал, не виноват. И всё из-за Тёмного. И ей от этого легче. А мне?

Мне её стало жаль.

Но я ничего не ответил. Не стал ждать каких-то слов или действий. Не стал ждать еды, объяснений. Эта женщина вынуждена терпеть меня, вынуждена делать вид, что ей не всё равно, вынуждена будет делать многое из того, чем никогда не хотела бы заниматься. Ей нет дела до меня, а значит, меня не должна волновать её судьба.

Молча развернувшись, я вышел из дома, постоял на пороге и вернулся в сарай. Лёг лицом к двери и постарался уснуть. Это был тяжёлый день, тревожный. Многое встало на свои места, и это, наверное, было хорошо.

Однако сон ко мне не шёл, да я его и не звал. Я лежал, слушал, как за стеной переступает коза, как в доме, за двумя стенами и сенями, Жервена всё ходит из угла в угол, скрипя половицами. Так странно, что даже сейчас, решив для себя, что меня не будет волновать, как дела у мачехи, я всё равно прислушивался к тому, как она живёт. И почему-то меня радовало, что она тоже не спит.

Тишину и монотонность привычных звуков прервал скрип двери. Как я отвлёкся от неё, почему перестал следить за входом? Но перестал, и сейчас, когда в сарай уже кто-то вошёл, я понял, что не зря все эти годы взращивал в себе эту привычку. Всегда надо ждать беды, и вот она пришла.

Мгновенно сев, я сразу узнал силуэт, подсвеченный лунным светом. В проёме двери, наполовину заслонив собой проход, небрежно стоял Крисп.

– Не спится тебе, девица? – усмехнулся он.

– Уходи, – тихо ответил я, изо всех сил придавая своему голосу уверенности.

– Как невежливо с твоей стороны! – деланно возмутился парень.

– Уходи! – повторил я.

– Ладно-ладно, уйду. Сейчас-то уйду, да. Но ведь я не просто так пришёл, верно?

Я не стал задавать вопрос, на который он меня провоцировал. Не хочу играть в эти игры. В конце концов, мне и правда совсем не интересно, зачем он явился.

– Я просто предупредить тебя хотел, – продолжил Крисп, когда понял, что не дождётся моего ответа. – Ты не думай, я же о тебе забочусь. Просто завтра я к Бергусу пойду.

– Так иди, я-то тут при чём?

– Как при чём? А кто на меня сегодня с топором кинулся?! – ехидно рассмеялся тот.

И вот что мне ему ответить? Не знаю я, кого он сегодня смог довести. Но эта мысль, как появилась, так сразу и пропала.

– Тебе никто не поверит.

– Да неужели? Тёмный, которого даже Ясный не смог отмыть? Поверят, поверят! Ещё как поверят, пузырь! И Бергус поверит! И вся деревня поверит! А Ясный даже разбираться не станет! Он там у себя всё про тебя записал!

А ведь и правда поверят. Вот, что ни говори, но мир чудовищно несправедлив! Я не виноват, что я Тёмный! Не виноват! И то, в чём меня завтра обвинят, я тоже не совершал!

– Понял наконец, да? – продолжал ухмыляться Крисп.

– Это ложь

– И пусть, – ответил он, и ответил совершенно без злости, почти с досадой, как отвечают ребёнку, который задал глупый вопрос. – Ну и что? Кого это, Порченный, волнует? Тебя? Меня? Бергуса?

Так и было. Никого.

– Но ты не подумай, мазок, я же не просто так решил тебя предупредить. Сам посуди, у тебя теперь всего два варианта остаётся. Можешь подождать, когда я уйду, своровать себе что-то пожрать, набить своё брюхо до отвала и наслаждаться прекрасной ночью, ведь она такая у тебя будет последняя. Как не насладиться-то? Ну? Вариант же? А ещё ты можешь взять сейчас все свои манатки, завязать в узел и свалить, куда глаза глядят, чтобы духу твоего в деревне даже не осталось! А? Тоже неплохо, да?

Крисп ещё раз рассмеялся, а потом резко развернулся и захлопнул дверь. Я остался один. И тогда из самой глубины души поднялась мысль. Такая простая, без каких-либо «если», без каких-то «но», без каких-либо продолжений.

Всё кончилось.

Не завтра кончится, когда он пойдёт к Бергусу. И не тогда, когда за мной приедет Ясный. Нет.

Всё кончилось прямо сейчас. Вот в эту минуту, в этой чернильной тишине ночи. Кончилось.

И у меня оставалась одна ночь. Одна ночь на то, чтобы бежать из деревни или придумать, как завтра обелить своё имя. Обелить. Можно ли обелить что-то, если ты Тёмный?

Часть 1. Глава 6. Кровь

Ночь тянулась нестерпимо долго. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как ушёл Крисп. Может быть, час, может и три. Сквозь щели в стене не пробивалось ни огонька, небо затянули тучи, и я не различал даже собственных рук. Только мышь скреблась где-то в углу, да коза мерно дышала во сне.

А я так и лежал, пытаясь найти в чернильной тьме очертания двери. Мысли сбивались, и я только надеялся, что этой ночью ничего плохого уже не случится.

Слова Криспа никак не шли из головы. Они громоздились одно на другое, тяжёлые, как мешки у Хаспера в углу. «С топором на меня кинулся». «И Бергус поверит, и вся деревня». «Ясный даже разбираться не станет». Я перебирал их так долго, что они оторвались от Криспа и стали просто словами. Чужими, пустыми. И всё равно не отпускали.

«Одна ночь, чтобы что-то придумать», – сказал я себе, когда Крисп ушёл.

Ночь почти прошла. А я так ничего и не придумал.

И тут, нарушая тишину, в моей голове прозвучал папин голос. Да, ещё вчера мне казалось, что я начал его забывать! Силился вспомнить, но не мог. И вот он, в моей голове, звучит так ясно, будто отец стоит совсем рядом. Вспомнилось что-то забытое, тёплое, а потом пропало.

– Не сдавайся!

Он часто так говорил. Чаще, правда, говорил, чтобы я сидел тихо и не давал никому никакого повода. Но и держаться он меня тоже учил. Несмотря ни на что, отец всё же пытался вырастить из меня мужчину. Больше напутствий у меня от него и не осталось. Но и этих хватало.

Я честно пытался придумать выход. Уйти? А куда? Реку я знал хорошо, сиживал на её берегу часами. Но дальше деревни не бывал ни разу. А у могилы матери был всего дважды – в детстве, с отцом, да на папиных похоронах. Бежать в лес, за Сосновую горку? Леса я не знал и боялся, а с моим-то богатством сгинешь в первую же ночь. Может, пойти к Бергусу самому? Рассказать, как всё было на самом деле? Вдруг да поверит? Хотя нет. Куда там. Крисп верно сказал: правды тут никто не ищет. Сколько я ни думал, всякая мысль приводила в тупик.

Было время, когда меня выручала простая мысль: папа вернётся, папа во всём разберётся. Я прятался за ней, как за стеной, – от Криспа, от мачехи, от холода. Наверное, его всё же сломала жизнь. Он сам начал больше молчать и терпеть, чем пытаться что-то исправить. Не лез на рожон, и меня этому учил. А теперь его и вовсе не стало. Я ещё по привычке думал «папа что-нибудь» – и всякий раз спохватывался, что некому.

Сквозь щели наконец просочился серый рассвет. Со двора донеслось, как хлопнула дверь избы, – мачеха поднялась. Значит, всё же наступило утро. Будет ли это утро моим последним?

Я встал. Тело было тяжёлым, будто за ночь его набили мокрым сеном. Снял с гвоздя рубаху, натянул через голову. Вышел во двор. Ведро стояло у порога, там же, где я бросил его с вечера. Поднял и побрёл к колодцу – день начинался как любой другой, только я-то знал, что обычным он уже не будет.

* * *

Я не торопился. Нёс пустое ведро в одной руке и смотрел на деревню так, будто видел её впервые. Или в последний раз – это, пожалуй, ближе.

Прошёл мимо забора Мирны. Я как-то раньше и не задумывался, до чего же он кривой. Будто кто-то пьяный вкапывал столбы, а потом ещё более пьяный наколачивал доски. У Горлана из трубы поднимался дым, лениво расползался по стальному небу. Раньше я как-то не обращал внимания, а сегодня вдруг заметил – красиво. У стены дома Тэма тянулась трещина – длинная, от окна до самой завалинки. Сколько раз проходил мимо, а заметил только теперь. Дом стоял, как стоял всегда, да только держался уже на честном слове. А ведь у них скоро будет пополнение

У колодца никого не было. Зачерпнул. Вода свинцовая, тяжёлая, ведро налилось, плечо потянуло. Понёс обратно.

Обратно дорога шла мимо дома Сабы. И тут я сбавил шаг. Не знаю, почему, но я огляделся и увидел её. Девочку в окне. Она стояла и просто смотрела на меня.

Не испуганно. Не любопытно. Просто смотрела. Будто прощалась.

Я остановился, подумав, что это, возможно, и правда наше прощание. Такое вот несостоявшееся знакомство

Мы смотрели друг на друга секунду, две. Она не махнула, не улыбнулась. Но и не спряталась, как в прошлый раз, когда Саба её одёргивала. Она просто была – в окне, за мутным стеклом, по ту сторону, куда мне больше не перейти.

Я кивнул. Она кивнула в ответ. Так, чтобы никто не заметил – только бровь чуть поднялась да подбородок опустился на полпальца. И всё.

А потом окно потемнело: кто-то изнутри – должно быть, Саба – подошёл и придвинул ставню. Тихо, без слов. И девочки не стало видно.

Дома Жервена забрала ведро молча. Ушла в сени.

Я остался у крыльца. И тут снова поднялась та мысль, что лезла ещё вчера, я запихивал её обратно, а она опять вылезла.

Может, и правда пусть меня заберут? Ну чего мне тут делать? Кому я тут нужен? Там, где живут такие, как я, – небось и кормят, и не ненавидят за то, что ты просто есть.

Я отогнал её. Не от страха – просто вспомнил отца. «Не сдавайся», – тихо сказал он у меня в голове. Последний раз, как мне показалось, по-настоящему сильным голосом.

Я пошёл колоть дрова. Надо было что-то делать руками.

* * *

Крисп появился у калитки не со стороны улицы, а со стороны задов – как охотник, зашедший с тыла. Увидел меня не сразу. Постоял, оглядел двор, будто примеривался. Я не понял, чего он ждёт.

Когда подошёл, а подошёл он медленно, без суеты. Раньше он пружинил на шаг, хихикал, пихал в плечо и отскакивал. А сегодня шёл тяжело, по-хозяйски.

Встал в трёх шагах, скрестил руки. Он не улыбался, а ведь он всегда лыбился, когда подходил ко мне. А тут нет.

– Ну что, Мазок. Вот я и пришёл.

Я поставил полено на чурбак. Взял топор. Взмахнул. Полено раскололось надвое – одну половину отбросило, другая легла рядом.

– Бергуса я с утра навестил, – сказал Крисп. – Рассказал всё как есть.

Я поставил следующее полено. Ударил. Чище, чем вчера.

– Он задумался. Сказал, что подумает до обеда.

Врёт или нет – какая разница? Могу ли я что-то изменить? Не думаю. Я только стиснул топорище и колол дальше.

Крисп сделал шаг ближе. Ещё один.

– Если ты сейчас не пойдёшь к Бергусу сам, я после обеда пойду второй раз. И тогда он уже не будет думать. – Крисп помолчал. – Ты понимаешь, как тебя повезут? Не повозкой. В клетке. Как скотину. Сперва изобьют, да! Изваляют в грязи, а потом на глазах у всей деревни погрузят в клетку! И увезут! А знаешь, кто ничего не скажет? Жервена. Но ведь и плакать не будет, да? Она обрадуется! Конечно, обрадуется!

Я снова замахнулся. Мимо. Полено отскочило, топорище дёрнуло плечо. Не слушать его. Только не слушать. Подобрал полено, поставил ровнее, ударил опять.

Где-то далеко всплыл в голове голос отца: «Не давай им повода». Только звучал он тише обычного. Будто я лежал под водой и кто-то пытался до меня докричаться.

– А знаешь, – протянул Крисп почти лениво, – Борен-то твой, гляди, мужика из тебя растил. Не сдавайся, говорил, да? А ты стоишь да дрова колешь. Сдался давно, как есть сдался. Тьфу.

Что-то во мне опять надломилось. Слова попали куда надо, Крисп ударил в самое нежное, чего я никому не показывал. Рука сжалась на топорище так, что костяшки побелели.

Я молчал.

– Ну что молчишь, Щенок? Сиротская мразь. Папка-то у тебя всё. Мамка давно. Один остался.

Голос отца прозвучал последний раз: «Не давай» – и оборвался. Не тише стал, нет. Оборвался.

В голове стало тихо. Совсем.

Крисп ухмыльнулся – понял, что смог вывести меня из себя. Дурак дураком, а нюх на чужую боль у него всегда был звериный.

Он сделал ещё шаг.

– Ну, давай же! Расплачься! Покажи, какого мужика воспитал твой дохлый папаша?

* * *

Крисп шагнул вплотную, ладонью толкнул меня в плечо. Не сильно – так, будто проверял, крепко ли я держусь на ногах.

Я качнулся, но устоял.

Второй раз толкнул сильнее. Я сделал шаг назад. Топор в руках налился весом, стал предательски оттягивать руку к земле.

Третий удар пришёлся в грудь. Я не удержался и упал на холодную землю. Топор отлетел к чурбаку, а я, стараясь смягчить падение, напоролся ладонью на щепку – острую, она тут же вошла под кожу.

Крисп был надо мной. Поднял ногу, поставил мне сапог на плечо. Не всем весом навалился, чтобы не сломать, но так, чтобы я не встал.

– Лежи, Порченный. Привыкай к земле.

Я смотрел на него. Видел его подбородок снизу – небритый, уже какой-то взрослый. А ведь всего на год старше меня. И за ним – небо, стальное, низкое, сплошь серое, без единого разрыва.

Голос отца пропал окончательно. В голове ударами пульсировало сердце. И тишина. Там, где был отец, сейчас появился мой собственный голос. Тихий и спокойный: «Он ведь убьёт меня. Не сегодня. Но убьёт – когда узнает, что я вытерплю всё. Зачем тогда терпеть?»