Комиссар с того света

Дышать стало трудно. Вито ослабил узел галстука, который вдруг ощущался удавкой.

Почти весь путь до дома Вито не сводил взгляда с зеркала заднего вида — фургон ехал за ним. Надежда на то, что ему все это кажется, и за ним никто не следил, стремительно таяла.

— Моника, принеси мне таблетки…

Глава 2

Три дня спустя Пьячеволе хоронила своего комиссара.

Церковь Сан-Франческо была набита битком. Местные жители, полицейские в парадной форме, и пара репортеров из провинциальной газетенки — все пришли проститься с Вито Луиджи, человеком, который сорок пять лет прослужил в полиции, раскрыл кучу дел (или не раскрыл, это смотря, как посмотреть) и умер от сердечного приступа, так и не дожив всего полдня до долгожданного отпуска.

Так, по крайней мере, говорила официальная версия.

Моника стояла у гроба в черном платье и темных очках. Она держалась прямо как настоящая актриса, которой когда-то давно и была, до замужества. Она блистала даже на ролях третьего плана, которые ей обычно и доставались. Съемки свели их с Вито, когда он приехал на оцепление места преступления еще молодым курсантом и отлучился в кофейню, которая оказалась съемочной площадкой.

Рядом с подавленной вдовой, поддерживая мать под руки, стояли их с Вито дети. Сильвия, старшая дочь, с мужем Бруно и двумя детьми, приехавшими из Милана. И Белла, младшая, которая вечно влипала в неприятности, не продержалась ни на одном рабочем месте дольше трех месяцев, но продолжала искать любую возможность зацепиться за столицу и не возвращаться в Пьячеволе.

Высокая и стройная Сильвия в темном брючном костюме скосила недовольный взгляд на младшую сестру. Та запыхавшаяся переводила дыхание, одета она была в джинсы, то тут, то там потертые и с дырками, и футболке с красной надписью, так неуместно смотревшимися в церкви на похоронах. О чем собственно, Сильвия и не преминула напомнить:

— Неужели ты не могла переодеться? — фыркнула старшая.

— Я только с поезда, — возразила младшая, наконец отдышавшись. Она поставила к ногам дорожную сумку с вещами.

— Оно и видно.

— Ты сама только сегодня прилетела! — не сдержалась Белла. — И у меня нет свободных денег на самолеты, а поезда ходят реже и по дурацкому расписанию.

— Ты опоздала, — не сдержалась Сильвия.

— Сомневаюсь, что папа заметил.

— Цыц! — шикнула Моника на дочерей, решившись выяснить отношения перед гробом.

Благодаря чаяниям Морелли и администратора участка Паолы, дочери приехали на похороны. Хотя, как считала Моника, делать им тут было совершенно нечего. И если бы не эти двое сердобольных, взявших на себя организацию и из-за которых полгорода прощалось с Вито, она бы им ни за что не позвонила.

Вздохнув, Моника шмыгнула носом. Дочери помолчали немного.

— Мам, держись, — Белла подбадривающе похлопала мать по ладони.

— Как же так?.. — Сильвия стерла дорожки слез. — Он же был здоровый. Папа ни разу не говорил, что у него что-то с сердцем… Откуда?

— Ты редко звонила ему, — быстро шепнула Моника, слегка склонив голову к дочери. Не смогла промолчать.

— Он наблюдался у врача? — Бруно протирал очки безворсовой салфеткой и, закончив, вернул их на нос.

— Нет, все случились внезапно. Сердечный приступ и… Все.

— В таком возрасте бывает, — за спинами женщин раздался учтивый голос Доминика Морелли. Он и сам в последние дни не раз думал о том, что смерть комиссара была слишком внезапной. — Синьора Луиджи, мои соболезнования. — Он в почтении склонил голову к вдове, кивнул и дочерям комиссара.

— Спасибо, — вздохнула Моника.

— Он выглядел бледным в тот день, когда покидал участок.

— Д-да… Он переживал… за снасти, — нашлась она.

Сильвия подтолкнула детей к скамье в первом ряду, чтобы занимали места.

— Почему гроб закрытый? — свел брови Бруно.

Сильвия наградила его многозначительным взглядом.

— Я ведь просила, маме и так нелегко... — шикнула она на мужа.

— Все в порядке, — отмахнулась Моника, — Вито сам просил об этом.

Она утерла глаза платком, хотя слез видно не было, и отошла к другим скорбящим. Начиналась прощальная церемония. Однако от речи она отказалась, что подтвердило догадки дочерей, что внезапная смерть их отца слишком шокировала ее и порой она не всегда понимала реальность происходящего. Сильвия с Беллой переглянулись, впервые за долгое время сходясь во мнении, что маме потребуется помощь.

Доминик Морелли стоял у выхода и нервно крутил в руках фуражку. Его только что назначили временно исполняющим обязанности комиссара. Он не знал, радоваться ли этому. С одной стороны, повышение. С другой, смерть комиссара не самый приятный старт для карьеры.

Гроб вынесли из церкви, и все потянулись наружу, к кладбищу за холмом, где солнце заливало золотом кипарисы. Моника шла первой, вытянутая как струна, и никто из процессии не догадывался, чего ей стоит эта прямая спина.

В толпе мелькнули двое здоровяков. Огромные, как шкафы, в дорогих костюмах, пошитых на заказ. Пиджаки из крупной шотландки сидели идеально, будто эти двое мужчин с рождения привыкли одеваться в лучших ателье. Они не подходили к гробу в церкви. Стояли в стороне и на кладбище и о чем-то перешептывались.

Моника краем глаза следила за ними из-за темных очков. Кивала и отвечала на автомате гостям, не всегда разбирая слов говоривших. Ее сердце колотилось где-то в горле.

— Мам, а кто эти двое? — шепнула Белла, проследив мамин взгляд. — Выглядят, как… мафиози.

Она поежилась.

— Наверное, папины коллеги. Он работал с разными людьми, — голос Моники дрогнул, она отвернулась.

Фабио и Марио Скозафава, родные братья, члены могущественного римского клана, который в 70-80-е годы был ключевым посредником между всеми мафиозными семьями Италии. Они вышли из тюрьмы неделю назад.

Их посадили за убийство двадцать пять лет назад. Всего за одно. И хоть их вину не смогли доказать в остальных убийствах, за ними закрепилась легенда, что именно они виновны в целой серии преступлений. И вот они вышли на свободу, о чем и предупредил старый друг Анджело.

Когда гроб скрылся под землей и настало время расходиться, Моника обернулась к гостям:

— Кто хочет печенья? — улыбнулась она.

— Мама, ну какое печенье?!

— Самое обычное, хотя нет, с шоколадом. В этот раз я добавила семидесяти пятипроцентный шоколад. На похоронах разве запрещено печенье?

— Мама, давай я провожу тебя в машину. — Сильвия взяла ее под руку и повела по дорожке. Махнула Бруно, велев следовать с ними и не задерживаться.

Старшая дочь усадила мать на заднее сиденье вместе с детьми, Бруно занял место за рулем.

— А Белла, мы оставим ее здесь? — заволновалась Моника.

Сильвия обернулась.

— Дети, подвиньтесь. Белла! — позвала она сестру.

— Иди ко мне, Розалитта. — Белла посадила к себе на руки племянницу.

Вереница машин направилась к дому покойного комиссара. Они ехали будто на параде. Бруно даже расправил плечи и сел поудобнее в кресле: за ним ехал кортеж полицейских машин, не меньше десятка.

Машины подъехали к дому, Моника ступила на тротуар.

— И долго тут все это будет? Не проехать! — брюзжал синьор Жерардо Росси из дома напротив. Он катил на своей электрической инвалидной коляске по дорожке с совершенно недовольной миной. — Не улица, а полицейский участок какой-то.

Полицейских и правда собралось много. Если бы не похороны, можно было бы предположить, что произошло громкое преступление, поставившее небольшой городок на уши и куда съехались все представители власти вместе с репортерами.

Сильвия наморщила нос. Она с детства не любила этого противного старикашку, который кричал на всю улицу, стоило ей хоть посмотреть на их дом. Но теперь она была повзрослевшей и характером, закалившемся в деловых переговорах с миллионерами.

— Синьор Росси, вы могли бы проявить уважение и скорбеть, — заметила Моника, однако, не взглянув на старика.

— Скорбеть я буду о том, что теперь ваша шавка Пикси будет бегать на мою лужайку без зазрения совести. Добро пожаловать в клуб вдовцов, — проскрежетал Жерардо. Хотя Моника не была уверена, отчего больше шел этот противный звук, от соседа или его коляски. Ее звук можно было услышать с другого конца улицы.

— Жерардо, а вы разве не должны были уехать? — задрала острый нос Моника.

— Уже считаю часы! — сосед дернул ручку управления коляской, ускоряясь, и направился к дому, ругая по пути полицейских. — Всех збирро с глаз долой! — ворчал он.

Дочери не дали Монике зайти в кухню и усадили ее в гостиной. Они огляделись.

— Мам, ты даже не подготовилась, — заметила Сильвия, отмечая скудные тарелки с печеньем.

Кроме этого ничего и не было, зато вазочек и корзиночек по дому была наставлена масса. Еще бы, Моника провела весь вчерашний вечер и утро за готовкой после того, как Морелли и Паола заявили на весь город, что комиссара следует проводить достойно и со всеми почестями. Спасибо, Патриция подсобила.

— Я, вообще-то, и не ждала никого, — бросила Моника, задумавшись о своем.

— Мам… Прости, что мы так редко приезжали. — Белла сделала жалостное выражение лица.

— Ай, да перестань, — отмахнулась Моника. — У вас своя жизнь.

Она отвернулась, проверяя взглядом, что дверь, ведущая в подвал, закрыта.

Ей ничего не оставалось продолжать принимать соболезнования. Патриция в соседнем кресле все причитала про своего Луку.

— А ты как будешь теперь счета оплачивать? — сочувственно произнесла она. — Я после смерти своего только и свожу концы с концами. До сих пор приходится в этой чертовой аптеке работать.

— Все наладится.

Но та только все больше расходилась.

— Тебе-то полегче будет, у тебя вон дочери помогут. И пенсия от полиции будет за мужа. Это мой лоботряс был.

— Почему ты так говоришь? Лука был трудолюбивым.

— Да, разнорабочим. Где он только ни работал, но везде получал только копейки. А от почты, где прослужил последние годы, даже казенной бумаги мне не оставил. Только этих гномов, которых никто не хочет покупать, — со злобой и разочарованием произнесла она.

К женщинам подошла Белла и протянула по стакану с лимонадом.

— Лука у меня чистюля был. Всегда пылесосил. Вот раньше я посыпалась в субботу, а он уже ковер в доме вычистил. Всегда следил, чтобы средства для уборки не заканчивались. По магазинам сам ходил. А кто теперь кусты твои будет стричь? Нанимать? — не унималась Патриция.

Рядом с Моникой на диван опустилась Омбретта и включилась в разговор.

— А я тоже такая, — провозгласила она. — Если мука какая на столе остается, я все начисто оттираю, чтобы пылинки не осталось! И сын у меня такой-же. — Она указала на молодого мужчину, ростом под два метра, но настолько худого, что любая одежда на нем висела. Прямо сейчас на нем висели бежевый джемпер, который явно ему выбрала мать, и коричневые брюки в тон. В свои сорок он жил вместе с мамой.

Омбретта огляделась и улыбнулась, наблюдая, как Флавио нерешительно крутится вокруг Беллы. Поправив челку, он, наконец, протянул ей руку.

Женщина не скрывала, что уже давно мечтает найти для своего сына достойную партию, что даже джинсы и яркая футболка Беллы не смущали ее. И только обрадовалась случаю, что младшая дочь Луиджи, наконец, вернулась в Пьячеволе. Сама же Омбретта была женщиной утонченной и боголюбивой, одетой с иголочки в хлопчатобумажное черное платье ниже колене и воротником-стойкой, в которое она облачалась каждое воскресенье на службу.

— Столько тут полицейских, — поежилась Омбретта, будто ей было не по себе.

— Мы комиссара хороним, — заметила очевидное Патриция, будто та за своими мыслями о том, как бы свести Флавио и Беллу совсем забыла, где находится.

— Да я понимаю. — Омбретта виновато потупилась. — Просто вспомнилось, как мне я в молодости провела ночь в полицейском участке. Потом три года шарахалась от каждого полицейского. До сих пор, как кого в форме увижу, коленки трясутся.

Моника рассеянно кивнула, думая о своем. Плечи опустились. Ей было не до соседских страхов. Да и истинная причина, почему Омбретта была редким гостем в их доме, уже давно покрылась толстым слоем местных слухов и состояла в том, что отец Флавио был мошенником.

Соседки продолжили разговор, одна о своем покойном Луке, вторая о том, кто даже не знала, жив ли, так как навещал ее набегами. И та от одиночества вложила все свою заботу в сына.

Монике ничего не оставалось, кроме как пустым взглядом смотреть в стену напротив, на картину, привезенную из путешествия по побережью Сицилии, и не слушала причитания женщин, изображая из себя скорбящую вдову.

Омбретта явно больше не намеревалась предаваться воспоминаниям.

— Соболезную, — на миг она замерла и удалилась.

Патриция, кряхтя, тоже поднялась.

— Моника, я бы тележку хотела забрать? — проскрипела Патриция, как та сама телега.

— Бруно убрал там все, — сообщила появившаяся Сильвия. — Я узнаю, куда и, как только появится возможность, все вернем. На дворе был хаос, нам пришлось в сжатые сроки все приводить в порядок, — жестикулировала она. Второй рукой Сильвия держала поднос с напитками.

Патриция поджала губы.

— Если вам что-то срочно нужно, я могу попросить Бруно…

Сильвия перевела взгляд на мужа, но тот явно выражал мнение, что ему заняться как будто больше нечем. Посмотрел на часы.

— Позже, когда найдет время, — добавила она.

— Она принадлежала моему покойному Луке. — Патриция утерла уголком платочка влагу с глаз. — Как же ты теперь будешь, Моника? Но у тебя хоть дети есть, они могут помочь.

Никто не обратил внимания, как Белла потупила взгляд и отошла. Монике удалось сохранить на лице маску невозмутимости, что от этих детей толку было как от козла молока.

Как от Ромео, к которому все время сбегает и норовит залезть коза Джульетта синьора Ринальди (Моника покосилась на Бруно и Сильвию: вечно занятые, вечно в разъездах — у них всегда найдется тысяча причин не приезжать. Даже на Рождество. Вот Бруно-то будет счастлив, наперезаключается своих контрактов, а Сильвия очередной бизнес-проект запустит).

Или как от Джульетты, которая постоянно влезает в неприятности и раз в месяц ее хозяин пишет заявление на розыск (Моника перевела взгляд на Беллу: та, обхватив себя руками, кусала губу, будто не знала, как выпутаться из очередной истории, или уже придумывала новую, в которую собиралась вляпаться).

Поминки проходили тихо, коллеги вспоминали заслуги комиссара добрым словом и больше молчали. Особенно те, кто раньше посмеивался над пожилым комиссаром в участке. Они и покинули дом одними из первых.

По комнате прокатился кашель старого курильщика. Все обернулись на бывшего комиссара полиции Пьячеволе — Дарио Галли, под руку с молодой, в сравнении с ним самим, женщиной. Дородный синьор, опираясь на клюку, в черном костюме, прошествовал к дивану.

Увидев предшественника Вито, Моника расправила плечи и выпрямилась.

— Мои соболезнования, — учтиво склонился синьор Галли. — Это моя дочь моя, Кьяра, — представил он женщину.

Не сразу поверив, Моника моргнула — у него ведь был сын. Но уточнять не стала. Выглядела она моложе Моники, с легкой проседью, скрытой под краской, темной одежде и небольшим кулоном на тонкой цепочке вокруг шеи. Раньше Моника совершенно точно не встречала ее в городе. Руки ее были крепкими, как и все телосложение плотным. Если бы Галли не представил ее дочерью, то Моника подумала бы, что это сиделка или медсестра. Поэтому, когда Патриция рядом уточнила:

— Это?..

— Это дочь, — шепнула Моника соседке, решив, что та плохо слышит. А сама принялась вспоминать, сколько лет сыну бывшего комиссара и вычислять, когда он мог успеть завести себе дочь, если Моника совершенно точно помнила, что Галли в момент повышения до должности квестора был еще женатым и на тот момент сын у него уже был.

Когда бывший комиссар вновь закашлялся, Кьяра посетовала про болезнь, схватившую отца за его, как она считала прегрешения в курении. Монике, конечно, подумалось не только об этом, у нее было собственное мнение, за что синьор Галли мог быть так наказан, но упоминать вслух не стала. Это сделали уже за нее. Да и время не жалело — лицо покрылось грубыми морщинами на те годы, что Моника его не видела, а волосы окончательно обрели белый оттенок.

— Пройдоха! Неужели это ты, старый пень? А я-то думал, ты давно в доме для престарелых сидишь. — Пожилой сержант радостно пожал руку бывшему начальнику. — Хотя какой уж тебе дом престарелых, так поднялся ты! — он вознес указательный палец кверху.

Лицо Моники исказилось, словно от кислого лимона. Но как актриса со стажем, она быстро скрыла это и заметила, как новая благообразная внешность солидного синьора Галли на миг дала трещину.

— Как ловко вы с Вито их тогда прижучили! — добавил другой полицейский, залихватски взмахнув кулаком.

При упоминании старого дела все взгляды собравшихся обратились к Монике и Галли, будто они могли поделиться подробностями расследования спустя двадцать пять лет. Вито так не любил говорить о нем. Взгляд Моники метнулся к синьору Галли. Тот только покивал головой, окунаясь в собственные воспоминания.

Об их работе над раскрытием громкого дела в участке складывали легенды. Но Вито, в отличие от Галли, не любил поднимать эту тему. Да кто уж теперь его спросит.

— Вы пошли на повышение, Вито стал комиссаром! — вспоминал сержант.

Прислушиваясь к разговорам, в гостиную зашел Доминик.

— Я помню, в газетах писали. — Сильвия подошла к книжному шкафу.

Вито никогда не выставлял грамоту с новостной статьей напоказ, но Сильвия совершенно точно знала, где он прятал семейные реликвии. Она открыла дверки шкафа и, раздвинув толстые фолианты юридических справочников, извлекла из глубины то, что искала — старую красную папку.

Сильвия протянула заметку из старой газеты, заботливо оформленную Паолой в целлофан.

Газетная статья пошла по рукам.

— Как страшно жить, — покачала головой Омбретта. — Хорошо, что у нас уголок тихий.

— Но ведь раскрыли только одно дело. Остальные так и висят. Столько лет прошло, улик нет, — заговорила Моника, устремляя взгляд на синьора Галли.

Тот сложит руки на набалдашнике клюки.

— Как хорошо, что Вито поймал тех, кто их совершали, — ответил он, не глядя на нее.

Бруно пробежался взглядом по статье и передал газету Патриции.

— Благодаря ему серийный убийца больше не разгуливает по улице, и мы можем спать спокойно, — пожал плечами зять.

Пальцы Моники скрутили платок и натянули так сильно, что казалось ткань вот-вот треснет в ее руках. Она в нетерпении поднялась, не желая больше слушать эти разговоры. Но соседям только дай языками почесать. Будто они собрались не на похоронах, а на городской ярмарке, чтобы обсудить местные сплетни! И совершенно не стеснялись: конечно, ведь покойный, по их мнению, не услышит их. Даже из уважения к Монике.

Она склонилась к соседке, чтобы забрать вырезку, и шепнула:

— Прости, вы с Лукой переехали уже после того, как все это случилось. Весь округ жил в страхе.

— Я помню, до нашего Санта-Кроче слухи тоже дошли, — отозвалась соседка.

— И все же, преступников осудили только за одно убийство, — смиренно напомнил Морелли. — Связь с остальными не была установлена и доказана.

— Это мафия! — отмахнулся Бруно, вступая в спор с Домиником. — Где одно, там и десять.

— Все указывало на них! — раздался удар клюки. Синьор Галли поднялся.

Сопровождаемый кашлем, который не давал ему сделать полноценный вдох, он направился к двери.

— Папа еще хотел жену покойного троюродного брата Габриэля навестить. Мои соболезнования. — Вежливо попрощавшись, Кьяра последовала за ним.

Воспользовавшись суетой, Бруно выскользнул на задний двор и закурил. Похоже, ему уже порядком надоело слушать о единственном достижении тестя, которое из года в год каждое Рождество мусолилось шепотом. Однако вспоминали об этом все, кроме Вито. Его смерть будто открыла врата для сплетен и слухов, которые при нем приходилось всем сдерживать в себе.

Бруно устало расхаживал по двору, взывая к всевышнему и моля поскорее уехать и вернуться к работе, договоренности и контракты не терпели отлагательств.

В гостиной же полицейские продолжали:

— Эти убийства произвели много шума не только здесь, но по всему региону.

— Я считаю, что Вито получил должность комиссара заслуженно, — говорил второй.

Некоторые помалкивали, видимо, решив придержать свои шутки по комиссара и его успехах в полиции за последние годы в день его похорон при себе. Рты они держали на замке, а глаза виновато поблескивали. Но не все. Парочка самых молодых, для которых Вито не успел стать образцом для подражания, считали, что место комиссара не для того, чтобы просиживать его годами.

— Я лучше пойду. — Патриция поднялась и оправила черную юбку, доходящую до голеней.

Увидев, что Патриция идет к двери, Сильвия тоже спохватилась.

— Давайте я вас провожу.

Она наградила супруга яростным взглядом через стекло, ведущее на задний двор. Вероятно, за то, что оставил ее одну разбираться с гостями, в то время как она бы сама с радостью улизнула и проверила электронный почтовый ящик — она ждала важного письма.

— Ты знаешь, печь печенье — это неплохое занятие. Хоть чем-то можно заняться. Ты не удивляйся, что Моника так. Ей нужно куда-то выплеснуть свое горе. Мне тоже нужно чем-то занять руки и мысли. И ей.

— Да-да, — отстраненно ответила Сильвия, доставая из кармана телефон.

— Соболезную, синьора, — сказала Патриция и заметила, что та держит угощение, принесенное ей. — Вам понравилось мое печенье? Ешьте, это помогает. Мой Лука, царствие ему небесное, любил поесть. Завтра еще вам принесу.

— Спасибо, Патриция. Очень вкусно. — Сильвия машинально откусила кусочек.

— Там миндаль, — пояснила Патриция. — Лука любил. Я всегда ему с миндалем пекла. — Она ненадолго замолчала: — Ваш папа был сильный духом. Я и не знала, что Вито раскрыл те преступления.

— Да, — отмахнулась Сильвия. — Это единственное, что он достиг и больше ничего. Он не любил вспоминать то время.

— Почему?

— Вы же слышали, что о нем говорят, — отстраненно пролепетала Сильвия, набирая кому-то сообщение. Ее пальцы при этом очень быстро передвигались по экрану, и что там говорила соседка.

— Что ж, теперь он может наблюдать за нами только с того света и не может запретить нам эти разговоры, — скрипнула Патриция. На лице появилась легкая улыбка, блаженная, будто светлые воспоминания ей пришли, и одновременно мечтательная. — Может, свидится там с моим Лукой.

Патриция хотела уйти, однако Сильвия вдруг продолжила:

— Понимаете, как будто рок: после его назначили на должность комиссара и все — он погряз в бумажках, а оперативной работой больше и не занимался. Сомневаюсь, что он даже оружие хоть раз брал в руки с тех пор, — хмыкнула Сильвия.

— Что ж, милочка, и такое бывает. Порой мы перестаем заниматься тем, что нам так по душе. Бывает, ломается в нас что-то, и мы можем только тешить себя воспоминаниями и разглядывать старые фотографии. Почему вы вышли босая? — Патриция воззрилась на голые ступни.

— Заземляюсь. Психолог говорит, это помогает привести нервную систему в порядок. Двадцать минут и голова ясная.

Соседка сделала полную скепсиса мину и удалилась:

— Хорошего вечера.

Сильвия осталась расхаживать на лужайке босыми ногами. Мимо к дому прошли два здоровяка в костюмах.

В это время Моника решила себя отвлечь и, словно забыв, где находится, сватала Флавио Белле.

— Как он тебе? Нам ведь нужно мужское плечо.

— Мам, давай потом, — взгляд Беллы просил о помощи. Он натолкнулся на Доминика, стоявшего в углу.

Тот лишь слегка пожал плечами и шепнул одними губами:

— Ей нужно чем-то заняться.

Дом пустел, собравшиеся медленно расходились, а подносы с печеньем почти опустели. Внуки, Розалитта и Джованни, давно уставились в планшеты. Белла наводила порядок и провожала гостей.

— Мам, тут к тебе. — Она вновь появилась в гостиной, а за ее спинами два шкафа в костюмах в шотландскую клетку. — Папины коллеги.

Новоприбывшими гостями оказались братья Скозафава.

— Наше почтение, синьора.

Моника медленно села на диван, так удачно оказавшийся рядом, и застыла.

— Мы соболезнуем вашей утрате, — заговорил один из них, Марио.

Его брат Фабио снял с головы шляпу и прижал к груди.

— Это же?.. — нахмурился Доминик.

Моника перехватила его за руку, заставляя замолчать:

— Все в порядке.

— Мэм, нам очень жаль, что это случились. Мы не успели увидеться с Вито сами раньше.

— Ничего-ничего, он передавал вам привет и вспоминал добрым словом. Хотите печенье? — Моника протянула им тарелку, и Марио с радостью взял сразу два.

— Спасибо. Тут такое дело… Мы пришли узнать… — смутился Фабио.