Во главе конца

Мой взгляд долго блуждал по семейной фотографии: это был день рождения Камилы. Она радостно задувала свечи на торте, отец держал воздушные шары, а я ещё младенец, куталась у мамы в руках. Возможно, именно в такие моменты прошлое перестает быть просто тенью. Оно становится осязаемым, теплым, как этот плед и горьким, как кофе.

Мне вчера снилась луна? Или это лишь тревога, разлитая в крови, играющая с сознанием, как ветер с пепелом угасшего костра. А может, это начало безумия — тихого, медленного, как лунный свет, просачивающийся сквозь щели реальности? Или это нечто большее? Я пыталась за что-то ухватиться, но передо мной был лишь мираж — расплывчатый, зыбкий, словно отражение в черной воде.

— Нашла что-нибудь? — сестра поставила передо мной ещё одну коробку.

— Нет, — я отложила фотографии.

— Хочешь прогуляться? — Камила опустила руки на мои плечи. — Его близкий друг прислал нам извещение об его смерти. Думаю, что он сможет ответить на многие вопросы.

Я махнула головой. Когда собралась и надела пальто потеплее, то мы вышли из дома. Камила шла рядом, но молчание между нами было густым, как предрассветный туман. Ей было тяжелее. Она помнила больше меня. А память — это груз, который не сбросишь с плеч, как лишнюю одежду.

Город встретил нас гнетущим безмолвием. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой, хранили в своих изгибах лишь эхо наших шагов. Из пекарни, затерянной в лабиринте переулков, тянуло сладковатым свежим хлебом — теплым, домашним, почти неуместным в этой тишине. Казалось, сам воздух застыл, завороженный собственным безмолвием.

Тревожное спокойствие. Затишье перед тем, как прошлое наконец догонит нас.

Мы замерли перед церковью, потемневшей от бесчисленных дождей и молитв. Кованые ворота были приоткрыты, приглашая войти внутрь. Камила, не колеблясь, шагнула вперед, ее фигура растворилась в арке, оплетенной плющом. Его листья, темные и плотные, шевелились на ветру. А между ним розы. Алые, почти кровавые бутоны цеплялись за железные прутья. Они казались чужими здесь, как всплеск жизни в месте, где время застыло.

— Зачем нам в церковь? — я застыла, не решаясь переступить порог.

— Близкий друг отца — пастор.

Солнце, редкое и драгоценное в этот осенний день, коснулось шпилей — и они вспыхнули, как зажжённые свечи. Казалось, само небо протягивало тонкие нити света, чтобы проводить нас внутрь. Я сделала шаг, и каменные плиты под ногами, отполированные веками, встретили меня прохладой. Воздух внутри был пропитан ладаном, его сладковато-горький аромат обволакивал. В высоких сводах застыло эхо наших шагов, а редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь витражи, рисовали на полу узоры из пыли и света. Где-то в глубине храма зазвучал тихий, почти неуловимый звон — будто кадило ещё хранило в себе отголоски давно отслуженной службы.

— Пастор? — тихо позвала Камила, её слова ударились громким эхом.

Пастор медленно вышел из-за алтаря. Он будто не ступал, а плыл сквозь полумрак. Лицо его было бледным, почти восковым в мерцающем свете свечей.

— Что привело вас в Дом Божий, дети мои?

— Приветствую, пастор, — Камила слегка поклонилась. — Я Камила Вакслер, а это моя сестра Анора.

— Вакслер! — произнес он фамилию с тревогой. — Пусть бог будет с вами в этот трудный час.

— Благодарим, пастор. Мы пришли к вам, как к другу нашего отца…

— Я молюсь каждый день за него, зная, что мои молитвы будут услышаны. И вы, дети мои, молитесь за него.

— Пастор, чем болел наш отец? Почему его болезнь была неизлечима? — подала я голос. — Простите, что сразу пришли к вам в лоб с вопросами. Но мы здесь именно за этим.

Тишина, воцарившаяся после моих слов, стала осязаемой. Его взгляд метался по залу, избегая наших глаз. Он провёл ладонью по грубой ткани рясы; его пальцы едва заметно дрожали, будто это простое движение помогало ему удержать внутреннее волнение под покровом внешнего спокойствия.

— Вы считаете, что ваш отец был болен? — его слова повисли в пространстве, обретая странный, почти зловещий оттенок.

— Что вы хотите сказать? — мой голос прозвучал чужим, слишком громким в этой давящей тишине.

Он вздохнул, и его взгляд ускользнул куда-то за мою спину, будто он видел там не пустые скамьи, а что-то недоступное нам.

— Ваш отец… — начал он осторожно, подбирая слова, — не был болен в обычном смысле. Недуг, который его терзал, не лечится ни лекарствами, ни молитвами.

— О чем вы? — прошептала сестра.

Пастор наклонился к нам, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли страх, то ли жалость.

— Иногда, — сказал он тихо, — душа человека становится домом для чего-то… чужого. И тогда даже Господь не всегда может помочь.

Тень от высоких витражей легла на пол, вытягиваясь, как пальцы, готовые схватить нас за ноги. И в этот момент тишину храма разорвал звук шагов, будто кто-то не спеша отсчитывал последние секунды нашего спокойствия. Они глухо отдавались в каменных сводах, смешиваясь с тихим шорохом пламени в лампадах. Но я не оборачивалась. Всё мое существо было приковано к пастору, к его бледным губам, которые, казалось, вот-вот произнесут слова, способные перевернуть нашу жизнь.

— Не морочь этим леди головы своими сказками, пастор.

Голос ударил, как хлыст. Я обернулась и замерла. Мое тело отреагировало раньше сознания: мурашки пробежали по спине, а пальцы непроизвольно вцепились в складки платья. Николас Морэль. Он стоял в луче пыльного света, пробивавшегося через витраж, и этот кровавый отсвет лег на его лицо, превращая его в маску демонической красоты. В его осанке чувствовалась почти неоспоримая сила, будто он входил в любое пространство уже с правом владеть им. Сердце на мгновение замерло, пропустив лишь два удара — слишком быстрых, слишком громких в этой гробовой тишине.

Что он здесь делает?

Николас медленно снимал кожаные перчатки, палец за пальцем, обнажая бледные руки. Каждое движение было отточенным, словно он давал мне время рассмотреть шрамы на ладонях, которые я не заметила в прошлый раз. Его синие глаза, как штормовое небо — накрыли меня целиком, лишив дара речи. В них была бездонная глубина, в которой тонули неосторожные души.

— Брат Николас, — пастор побледнел. — Вы не предупреждали о приезде.

Николас улыбнулся. Не глазами — только губами.

— А разве я должен отчитываться перед тобой? — каждое его слово было лезвием.

Он бросил перчатки на скамью, где они легли, как сброшенная змеиная кожа.

— Тебе задают вопросы, пастор, а ты заливаешь им уши о своем боге.

Пастор побледнел так, что его лицо почти слилось с белым воротником рясы. Пальцы вцепились в нагрудный крест с такой силой, что тонкая цепочка впилась в кожу, оставляя красные отметины. Костяшки напряглись, будто пытаясь удержать веру, достоинство или последние остатки власти в этом месте.

— Они пришли за правдой, — Николас сделал шаг вперед. Его резкая тень легла на пол, дотянувшись до ног пастора. — А не за твоими благочестивыми сказками.

Тишина в церкви стала густой, как смола. Даже воздух застыл, не решаясь нарушить этот момент, когда стало ясно, кто здесь на самом деле держит ключи от истины. Дымный аромат, тянувшийся за Николасом тонким шлейфом, мягко обвил меня, словно невидимая пелена. В нём переплетались ноты горьковатой розы и томного ладана, напоминающего полумрак и медленно тлеющие благовонии. Но среди этой тяжёлой сладости пряталось что-то иное — холодное, почти металлическое. Оно напоминало привкус крови на языке. Эта странная нота придавала аромату опасную глубину, делая его не просто притягательным, а почти гипнотическим.

— Брат Николас, я лишь пытаюсь донести, что их молитвы будут услышаны, где бы не был сейчас их отец.

— Пастор, ты свободен, — Николас щелкнул пальцами, и звук эхом разлетелся под сводами. — Эти души теперь под моей опекой. Ступай молиться.

Николас не был похож на духовника. В нем не было смирения. В том, как он смотрел на пастора с ленивым, отточенным презрением — чувствовалась власть, стоящая выше церковных санов. Николас стоял, нарушая саму геометрию этого святого места — слишком уверенно, слишком вызывающе. Настоящие служители алтаря склоняют головы, говорят тише, шагают осторожнее. Его пальцы, украшенные серебряными перстнями, постукивали по спинке скамьи, будто отсчитывая секунды до того, когда этот жалкий диалог наконец закончится.

Что он за помощник, если не подчиняется этим священным правилам?

Николас не был ни служителем, ни верующим. Он был тем, кто позволил церкви терпеть его присутствие. И теперь вопрос был только один —почему?

— Брат Николас, — его голос дрогнул, —здесь не место для…

— Для чего? — Николас резко перебил его, приподняв бровь. — Для правды? Или, может, для вопросов, на которых у тебя нет ответов?

— Хорошо, брат Николас, я оставлю вас.

Как только тяжелые двери за пастором закрылись с глухим стуком, Николас преобразился. Его осанка, прежде напоминающая стальную пружину, внезапно обрела непринужденную грацию. Черты лица, только что искаженные презрительной гримасой, смягчились, будто кто-то стер резкие линии карандашного наброска, оставив лишь эскиз утонченной любезности.

— Снова приветствую вас, мисс Анора, — он отвесил легкий, почтительный поклон. Его голос теперь напоминал бархат, скрывающий сталь. — Прошу простить за эту сцену.

— Я поражена встретить вас здесь, мистер Морэль, — мой голос задрожал.

Его губы дрогнули в улыбке, обнажив идеальные зубы — слишком белые, слишком ровные. Он слегка наклонил голову, и луч света, пробившийся сквозь витражное стекло, заиграл в его темных волосах.

— Мисс Вакслер, самые интересные люди всегда скрываются в самых неожиданных местах.

Его слова повисли в воздухе, словно паутина, в которой легко запутаться.

— Но вы не столько удивлены нашей встречи здесь, — заметила я.

— Удивлен не меньше вас. Но признаться, я должен был догадаться ещё в Лондоне, что вы — дочь Абрама.

— Вы знали нашего отца? — выдохнула я. — Выходит, что вы здесь живете…

Это выглядело, как тонкий надлом в ткани привычного порядка: будто судьба на мгновение утратила осторожность и позволила двум линиям пересечься там, где им не было предназначено встретиться. Я ловила себя на странном ощущении, словно за этим стояло нечто большее, чем простое стечение обстоятельств, но достаточно слабое, чтобы его можно было назвать пророчеством.

— Я расскажу вам всё, что пожелаете, — он на мгновение коснулся перстня с темным камнем на своем пальце. — Но не здесь. Стены этого дома имеют уши, и не все они принадлежат ангелам.

— Приходите к нам на ужин сегодня, — неожиданно выпалила Камила.

— Благодарю за приглашение и с радостью его приму.

В этот момент я поняла: мы только что открыли дверь в прошлое, и теперь оставалось лишь гадать — какие тени войдут в нее вместе с этим загадочным человеком.

Глава 8

Чужой среди святых

— Всё осмотрел, — мистер Гленн захлопнул записную книжку с сухим стуком, похожим на выстрел. — В Лондоне я подготовлю бумаги. Как только подпишете, начнем искать покупателей. Этот дом — редкий лот.

— Спасибо, мистер Гленн, — я спустилась с библиотечной лестницы, отряхивая пыль с пальцев. — Но я всё еще не уверена, что готова расстаться с этим местом.

— Время — ваш союзник, мисс Анора. Не спешите. И спасибо за приют, — он вежливо поклонился.

— Вы уверены, что хотите сегодня уехать? Уже темнеет, — Камила посмотрела в окно, где солнце, выглядывая из под хмурых облаков, готовилось передать права луне, которая нетерпеливо ждала своего часа. — Можете остаться ещё на одну ночь, а утром отправитесь.

— Вы весьма любезны и я ценю ваше гостеприимство, но утром меня ждут важные дела, что не терпят отсрочки.

Мы проводили его до дверей. Машина оценщика рыкнула двигателем и исчезла в тумане, который облизывал колеса, словно голодный зверь. Деревья вдоль дороги смыкались за ним, возвращая поместью его привычное, глухое одиночество. Дом снова погрузился в глубокую тишину. Камила оправилась на кухню, чтобы приготовить ужин для нашего долгожданного гостя. А я принялась наводить порядок. Пальцы касались пыли на мебели, перебирали старые отцовские вещи. Когда в руках оказывались наши детские игрушки, я застывала, как капля воды, замёрзшая в полёте. В них был отблеск тех лет, когда мы ещё не знали, что в ночи, помимо звёзд, скрывается что-то большее. Я знала, что должна пойти на кладбище. Посмотреть в глаза камню, под которым лежал отец. Навестить того, кто ушёл, оставив после себя не только воспоминания, но и тайны. Но я не решалась. Словно часть меня всё ещё ждала, что он вернётся. Не из земли, а из тени.

Вскоре по дому поплыл аромат говядины по-бургундски — густой и пряный, с нотками тимьяна. Я почти невольно потянулась за этим аппетитным зовом, как за невидимой нитью. Камила сервировала стол с пугающей торжественностью. Белоснежный лен скатерти, фамильное серебро и резные бокалы. В центре стола в вазе алели розы — те самые, Хельдарские, похожие на застывшие брызги крови.

— У нас на ужин говядина по–бургудински? — я подошла ближе и невольно вдохнула аромат, будто это могло утолить мой голод.

— И овощной салат, — она расставляла приборы с церемониальной точностью.

— Я бы накинулась на это прямо сейчас. Пахнет божественно!

— Ещё в подвале отыскала вино, — она покрутила бутылку в руках. — Но служители, наверное, не пьют. А мясо сегодня можно? Нет никакого поста? — заволновалась она.

— Разве он похож на служителя? — я приподняла бровь.

— А кто он по-твоему?

— Я не уверена, что он привычный нам служитель.

— Можно расспросить про его деятельность за ужином. Это же не грубо? Разговор за ужином об этом вполне уместен.

Я заметила, как Камила мнет складки своего темно-бордового платья, с кружевными манжетами, того самого, что она надевала лишь по особым случаям. Ее пальцы, обычно такие уверенные, нервно теребили шелковый бант, перевязывающий ее волосы. А взгляд то и дело скользил к дверям, пока она поправляла уже безупречно лежащие столовые прибор.

— Нам сильно повезло, что нашелся человек, который может нам помочь, — заявила я. — От пастора мы вряд ли бы чего-то добились кроме проповедей.

— А где вы с ним познакомились?

— На мероприятии издательства. Он близкий друг Лайла. Я не думала, что снова его увижу, а особенно в Хельдаре. — ответила я. — Камила, ты волнуешься? — я заметила, что дрожь в ее пальцах усилилась.

Она замерла, будто пойманная на чем-то запретном, а затем резко отвернулась к столу, где стояли хрустальные бокалы, отполированные до зеркального блеска.

— Я просто хочу, чтобы всё было пристойно, — Камила ещё раз поправила приборы. — А предстоящий разговор об отце не приносит спокойствия.

И когда в дверь наконец постучали, Камила резко вздрогнула, а пальцы на мгновение вцепились в край скатерти. Затем она заставила себя выпрямиться и встретить гостя. Николас Морэль вошел неспешно. Темно-синие глаза блестели холодной искрой, словно тонкий лед под лунным светом. Его чёрный плащ был влажным от мороси, а в руках он держал бутылку вина. От него пахло дождем, озоном и древесной горечью, будто он шел через лес, где листва уже давно начала преть.

— Позвольте, — прошептала Камила, принимая его плащ. Её голос дрогнул, став мягким и тягучим, как мед.

— Благодарю, — Николас едва коснулся её ладони, передавая вино, но этого короткого контакта хватило, чтобы щеки сестры вспыхнули.

Он прошел в гостиную, игнорируя накрытый стол, и остановил взгляд на мне. Его синие глаза в свете свечей казались черными провалами.

— Еще раз приветствую вас, — он слегка поклонился.

— Мистер Морэль, а вы не приберегаете вином? — Камила поставила подаренную бутылку на стол.

— Нет, я с радостью выпью с вами бокал, — он сел рядом со мной.

— А мне казалось, что священники пренебрегают алкоголем, — заявила я.

— А разве я упоминал, что являюсь священником? — его губы искривились в улыбке, медленной, как раскрывающийся нож. — Давайте помогу, — он ловко подхватил бутылку, которую Камила безуспешно пыталась открыть. Его пальцы обхватили горлышко и пробка вышла с тихим хлопком, будто подчиняясь его воле. Бордовое вино полилось в бокалы, густое, как старая кровь.

— Но вы упомянули, что вы помощник и духовник, — мой голос прозвучал четче, чем я ожидала. — Разве помощников не касаются все правила?

Его взгляд накрыл меня, внезапно. Спокойный, но с холодной искрой негодования. Будто я наступила на запретную территорию, нарушила негласный договор.

— Правила, мисс Вакслер, пишутся для тех, кто нуждается в указаниях, — он медленно вращал бокал между пальцев. Кристальный хрусталь ловил дрожащий свет свечей, разливая по скатерти кровавые блики. — Но разве истинная вера нуждается в инструкциях?

В столовой повисла натянутая тишина. Мне показалось, что его глаза прожигают во мне ощутимую дыру.

— Мистер Морэль, расскажите о своей деятельности в церки. Уж очень любопытно. Но сначала отведайте говядины, — тихо прозвучала сестра.

— Так или иначе все служители нуждаются в указаниях бога, чтобы поддерживать с ним божественную связь, —ответила я.

Пальцы Николаса замерли на ручке ножа. Ответом стал резкий, почти оскорбительный смешок, разорвавший атмосферу.

— Не нужны никакие указания, чтобы поддерживать связь с богом. Это все несущественная чушь, которые придумали фанатики религии, — его губы искривились в гримасе, напоминающей оскал. — Истинная связь с божественным, это когда ты стоишь перед Ним не на коленях, а смотришь Ему в глаза. Как равный. Связь с божественным — это не заученные молитвы и не слепое следование догмам.

Его глаза, потемневшие до черноты в полумраке столовой, сверкнули чем-то ужасающим. В камине с треском прогорело полено, погружая ужин снова в густую и вязкую тишину. Николас сейчас каждым своим словом сеял за собой странное подозрение. Но при этом притягивал, как пропасть, где стоишь на краю и чувствуешь, как тело само тянется заглянуть вниз, в темноту, где нет дна.

— Ваше мировоззрение очень интересное, мистер Морэль, — ответила сестра. — Оно отзывается во мне.

— Да, ваши слова имеют место быть здесь, — добавила я. — Но что же вы забыли в церкви с вашим видением? Мы не ходим в церковь, потому что знаем, что Бога нельзя запереть в этих четырех стенах. А что насчет вас?

— Согласен, это кощунство пытаться ограничить бесконечность, — улыбнулся он мягче. — Я не служу церкви. Я — спутник, которого терпят рядом, потому что иногда он знает дорогу в темноте лучше, чем те, кто несут факел.

— А если быть точнее, мистер Морэль?— мне надоело томиться в этих тенях загадки.

— Ваш отец не был ни болен, ни проклят, — резко он заявил, его голос прозвучал подобно удару хлыста. — У него была особая миссия, которой он посвятил свою жизнь. Это можно назвать особым даром. Он отличался от других людей. Видел то, чего не замечали другие. Знал то, что было закрыто для других. Он пришел в этот мир с особой целью. Абрам — часть замысла.

Николас замолчал, будто давая нам осознать тяжесть этих слов. В комнате стало так тихо, что слышалось лишь потрескивание огня в камине и учащенное дыхание Камилы. Она замерла с вилкой в руке, ее губы слегка приоткрылись.

— Считайте, что наша история с Абрамом схожа. Я выполняю лишь свою миссию. Помогаю своим особым даром.

— Какого замысла? — робко спросила сестра. — Совсем ничего не понимаю.

— Это, мисс Вакслер, уже совсем другая история. — Он поднял бокал, и вино в нем казалось теперь слишком темным, почти черным в этом свете. — И, боюсь, вы пока не готовы ее услышать.

— Мы именно за этим и приехали сюда, — уверенно я отрезала.

— Вы тоже видите то, что видел наш отец? — удивилась сестра, ведь была уверена, что отца поглотила непоправимая болезнь.

Тишина.

Потрескивание свечей.

Глухой удар где-то в старом доме — то ли сквозняк захлопнул дверь, то ли что-то пошевелилось.

— Я вижу даже больше, — улыбнулся он.

Глава 9

Вестники Разрушения

Николас отложил приборы с неестественной точностью. Серебро мягко звякнуло о фарфор, и этот звук в наступившей тишине показался оглушительным.

— Считайте меня странным, — его голос внезапно потерял всю светскую легкость, став тяжелым, как свинец, — Но я скажу правду. Ваше дело — верить или нет. Я замерла, чувствуя, как кусок мяса застревает в горле. Николас наблюдал за мной не глазами, а всем своим существом, будто видел не только мои движения, но и мысли, которые метались в голове.

Неужели он такой же? Неужели этот дар перешел и мне от отца?

Камила нервно поправила бант в волосах. Она была здесь лишней, хрупким свидетелем бури, которую не могла осознать. Я не хотела говорить о себе при ней — не сейчас, не после всего, что она пережила.

— В какой-то степени Абрам и правда сошел с ума, — продолжил Николас, и его глаза стали стеклянно-пустыми, словно он смотрел куда-то сквозь нас. — Он не выдержал того, что упало на его плечи. Не смог контролировать свои силы, чутье и видения. Хельдар всё это обострял до болезненной тонкости. Хельдар особенная земля. Абрам попытался выполнить свое предназначение и остановить угрозу. Но луна и тьма сломали его изнутри.

— Особенная земля? — переспросила я, с трудом узнавая свой собственный голос. —О какой угрозе идет речь? Прошу вас, мистер Морэль, будьте предельно точны. Речь идет о чести и жизни моего отца.

Николас на миг замолчал. Его взгляд метнулся к свечам, задерживаясь на пляшущих тенях, будто он советовался с ними.

— Думаю, — медленно произнес он, — нам лучше прерваться. Вам нужно время, чтобы переварить услышанное. Иначе каждое мое следующее слово будет звучать для вас как бред безумца. Даже если оно — единственная истина в этом мире.

— Не томите меня, — я почти задохнулась от напряжения. — Каким бы страшным ни был финал этого разговора, я хочу видеть ясную картину.

Он поднял на меня долгий и внимательный взгляд. В нём не было ни капли спешки и любопытства, лишь сосредоточенная оценка, холодная и беспристрастная. Так смотрят врачи, которые определяют, сможет ли пациент пережить операцию без наркоза.

— Я не хочу томить вас, Анора, — мягко сказал он. — Просто правда способна безвозвратно изменить ваше восприятие мира. Не каждый готов проснуться в кошмаре, который не закончится с рассветом.

— Я вынесу любую правду, — отрезала я, гордо вскинув подбородок. — Уж поверьте, я видела достаточно, чтобы перестать бояться.

— А ваша сестра? — он коротко взглянул на Камилу.

— Во мне вы тоже можете быть уверены, — её голос дрогнул, но в глазах вспыхнуло упрямство.

По лицу Николаса пробежала тень. Он отвёл взгляд, будто позволил воспоминанию пройти сквозь себя и исчезнуть, не оставляя следов. Когда он заговорил снова, его слова упали, как тяжелые камни:

— Хельдар — это не просто точка на карте, — начал он. — Это разлом. Трещина между мирами. Таких мест несколько, они разбросаны по лику земли, словно гноящиеся отметины. Они возникли в тот миг, когда впервые взошла Алая Луна. Не как небесное тело, а как Печать, — его в взгляд скользнул в темному за окном. — С тех пор у этих разломов начали рождаться дети. Не проклятые и не благословлённые, но иные. Они видели то, что скрыто в темноте, чувствовали там, где было пусто. Мир отзывался в них иначе.

Я затаила дыхание, боясь спугнуть это откровение.

— Они слышали зов Алой Луны, — сказал Николас. — И не все могли его вынести. Большинство ломались: разумом, телом, сердцем. Но были и те, чья душа обладала редкой прочностью. Тьма не разрушала их сразу, не пожирала изнутри. Она задерживалась. Испытывала на износ, — он снова посмотрел на меня пристально, невыносимо глубоко. — Их называли вестниками. Они не выбирали свой путь и не могли от него отказаться. Они — мосты между нашей явью и тем, что лежит по ту сторону. Между человечеством и тем, что никогда не должно было его касаться.

— Вестники… — прошептала я, и это слово отозвалось во мне знакомой, ноющей болью. — Мой отец… он был одним из них?

— Да. Вестник Луны. Она сообщает, когда цикл мира близится к завершению, к великому разрушению. Миссия Вестника — чувствовать, когда Алая Луна начинает говорить. Когда её свет перестает быть просто светом и становится осязаемым зовом. Предупреждением, что конец близок.

— Что? — Камила побледнела, её глаза испуганно метались по лицу Николаса. — Я… я не могу в это поверить. Скажите, что это всего лишь плохая шутка.

Разум отчаянно возводил баррикады логики, но моё нутро уже приняло эту правду. Кровь в жилах начала закипать от пугающего узнавания и той самой правды, которая слишком долго была заперта, заглушена страхом и молчанием. Если Морэль прав, то вся моя жизнь, все мои странные видения и обостренное обоняние никогда не были случайностью.