Во главе конца

— Вестники всегда видели луну, — продолжал Николас, и в его голосе зазвучали пророческие нотки. — Она предупреждает о грядущем конце. С каждым её полнолунием разлом ослабевает, а тени с той стороны становятся сильнее, обретая плоть. Когда Алая Луна взойдет в последний раз, наступит момент, когда миры окончательно сольются, и человечество будет поглощено. Они поглотят всё. И тогда не останется ни дня, ни ночи, ни времени. Лишь вечное распадение, — он откинулся на спинку кресла и сделал глоток вина. — Алая луна служит мостом между жизнью и смертью, между этим миром и другим, между временем и вечностью. И она готовится завершить свой цикл.

В моих мыслях бушевала буря. Всепоглощающее смятение, словно сама реальность хрустнула, как старое зеркало, отразившее не моё лицо, а иную судьбу.

Мир на грани разрушения…Звучало как настоящее безумие. Как строки пророческой книги, которым суждено было остаться лишь страшным мифом. Но отчего же всё это казалось таким настоящим?

Мой отец все знал. Его приступы, его внезапное отрешение от мира — всё оказалось не следствием безумия, а следствием бремени. Неужели я тоже Вестница?Это слово звучало внутри так, будто кто-то вложил его в самое сердце и дернул за невидимую нить. Я вижу тени, этих существ: разложившихся, пронзающих, мерзких до дрожи. Слышу запахи людей от самых приятных до зловонных…

А вчера я видела её.

Алую Луну.

Кроваво-красную, пульсирующую, словно живая.

Она не говорила со мной — она наблюдала и выжидала.

Если есть вестники разрушения… Разве это не значит, что в них есть и сила остановить всё?Если луна предупреждает о грядущем конце, значит, она жаждет, чтобы кто-то услышал.

Я чувствовала, что должна поговорить с Морэлем о некоторых вещах исключительно наедине. Камила была слишком хрупкой для этого диалога.

— Мистер Морэль, — мой голос обрел твердость, — откуда взялась эта Луна? Должен же быть способ разорвать этот цикл?

Николас медленно поднял глаза, и в их синеве отразилась сама бездна ночного неба.

— Её породили грехи мира, — Он горько усмехнулся, и тень легла на его острые скулы. — Способ, чтобы всё остановить нам неведом. Ваш отец до последнего часа пытался перевести священную Книгу Апокалипсиса, надеясь найти в ней ключ. Ответ ушел вместе с ним в холодную землю.

— Почему он молчал… — Камила сжала вилку так, что костяшки побелели. — Почему позволил нам считать, что его поглотило безумие болезни?

— Я не могу ответить за него, — Николас задумчиво прокрутил бокал. — Может, он хотел уберечь вас от этого знания. А может, он пытался говорить, но правда в ушах обычного человека всегда звучит как бред. Кто знает?

— Поклянитесь, что вы не солгали ни в едином своем слове, — сестра накрыла лицо ладонями. — Потому что я не могу так просто в это поверить…

— А где остальные вестники? — спросила я.

— Вестников осталось совсем немного. Тех, кто способен противостоять тьме, можно пересчитать по пальцам. И мне нужно найти одного… особенного, — он бросил на меня пронзительный взгляд.

— Вы сказали, что у вас тоже дар. Значит, и вы вестник? — Я пыталась противостоять его твердому взгляду, от которого кровь застывала прямо в жилах.

— Да. — На его лице заиграла едва заметная, хищная ухмылка, подчеркнувшая тонкий шрам у брови. — Теперь, когда маски сброшены, скажу: я использую свой дар, чтобы помогать церкви уничтожать скверну. Я вытравливаю тени прямо из человеческих душ во время исповедей.

Я резко подняла взгляд. Его поза была расслабленной, почти небрежной, словно он позволял себе роскошь кажущегося спокойствия. Но это было обманчиво. В каждом движении, в каждом взгляде чувствовалась скрытая сила, которая не нуждается в демонстрации. Морэль словно хищник, притворяющийся спящим: внешне безучастный, лениво наблюдающий за миром сквозь полуопущенные веки, но готовый в любой миг рвануться вперёд. И в этом сочетании показной беспечности и глубинной опасности было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

— Значит, вы родились здесь, у Разлома? — я посмотрела на остывший ужин. — Вы — один из Вестников?

Николас медленно вычертил на скатерти сложный невидимый узор.

— Да. Я разъезжаю по разным странам, но всегда возвращаюсь в Хельдар. Только здесь я могу напитаться силой, которая необходима для моей жатвы.

— Как давно вы знали моего отца?

— С моей юности. Но мы никогда не были близки. Каждый из нас варился в собственном аду. Он был поглощен Книгой, поиском смыслов. А на мне… — он усмехнулся без тени веселья, — на мне были чужие грехи.

Разговор постепенно перешел в более спокойное русло, но слова Николаса продолжали гудеть в моих висках, как навязчивый звон колокола после службы. Он с пугающей легкостью переключился на светскую беседу, рассказывая Камиле о редких изданиях Данте, которые приобрел в Париже. Его голос лился плавно, обволакивая, но его взгляд то и дело возвращался ко мне, задерживаясь на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

Когда ночь за окнами окончательно вступила в свои права и время стало тягучим, Морэль неспешно поднялся. В каждом его движении чувствовалась сдержанная неторопливость, словно он не уходил, а лишь делал шаг в сторону, оставляя за собой незримую нить.

Его взгляд остановился на мне — пристальный до дрожи, глубокий до неизвестности и внимательный до тревоги. В нём не было прямого прощания, но было что-то иное: недосказанность, намёк, тень вопроса, который так и не был произнесён вслух. Казалось, он ждал, что я сама уловлю смысл этого взгляда, что между строк нашего молчания прозвучит решение, к которому мы оба боялись прикоснуться словами.

— Позвольте проводить вас, мистер Морэль, — я поднялась, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Его силуэт вырезался на фоне бледного, почти больного лунного света — высокий, безупречно гордый, словно сама тьма придавала ему форму. Полутени ложились на его лицо, подчёркивая строгие, аристократичные черты, и в этом свете он казался не столько человеком, сколько воплощением чьего-то невозможного.

— Конечно, — согласился он.

На его губах заиграла полуулыбка — едва заметная, но опасная в своей недосказанности. Улыбка человека, который знает больше, чем говорит.

— Камила, надеюсь ты не против, но у меня к мистеру Морэлю остался один разговор.

Ее глаза, еще минуту назад сиявшие искрами, вдруг потухли, будто кто-то задул свечу внутри нее. Губы сжались в тонкую линию и она сдержанно махнула головой.

Ночной воздух был пронизан холодом. Ветер, резкий и беспокойный, шуршал опавшей листвой под ногами. Луна, почти полная, висела низко над крышами, отбрасывая длинные, изломанные тени. Николас шел рядом, его шаги были бесшумными, словно хищник, привыкший красться в темноте. У ворот ждал его автомобиль — черный и вызывающе дорогой.

— Я слушаю вас, мисс Вакслер, — он сложил руки за спиной.

Я остановилась, повернувшись к нему. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая шрам, а глаза делались еще темнее — теперь они казались гладью ночного моря.

— Кажется, это вы не всё договорили за столом, — я сложила руки на груди, гордо приподняв голову.

— Вот как? — посмеялся он глухо. — Тогда я уступлю вам право первой признаться в том, что вы тоже видите тени и ощущаете грехи на вкус.

— Откуда вы узнали? — спросила я без удивления. — Это наследственное?

Николас едва заметно качнул головой.

— Нет. Это не наследство. Вы родились у разлома, но шансы двух вестников в одной семье почти невозможны, — он сделал паузу, словно взвешивая, сколько правды можно позволить себе сейчас. — Я догадался ещё при нашей первой встрече. Точнее… — его губы тронула усмешка, — я знал это задолго до неё. Вы были отмечены ещё до того, как мы пересеклись.

От этих слов по коже пробежал холод, будто кто‑то невидимый провёл пальцами вдоль позвоночника. Николас знал обо мне гораздо больше, чем говорил вслух, и эта недосказанность пугала сильнее любой откровенности. Он знал обо мне до нашей встречи. Он искал меня специально.

— К чему тогда была вся эта игра, мистер Морэль?

— Не игра, а необходимость. Не мог же я сразу вам всё рассказать. Я долго искал вас. Узнав от ваших коллег, что вы едете в Хельдар, я понял — судьба сама ведет вас в западню.

— Как вы поняли, что искать нужно именно меня?

Его волосы, темные, как воронье крыло, отливали синевой при каждом движении, словно в них были вплетены нити ночного неба. От него веяло прохладой, но не ледяной, а скорее, той свежестью, что бывает в глубине старых и туманных лесов. А его глаза менялись, как море при переменчивом ветре. Улыбка же была подобна лунному свету — красивая, но холодная, манящая, но недоступная. В ней не было простой человеческой теплоты. Стоя рядом с ним, я чувствовала странное сочетание трепета и покоя, будто он был одновременно и угрозой, и защитой. Как шторм, что может и разрушить, и очистить.

— Ваш отец оставлял записи о некоем особенном вестнике, чувствующего грехи, — его голос был ровным. — Тот, кто сможет остановить разрушения, кто сможет довести перевод книги до конца. В те времена ни он, ни я не знали, кто этот вестник.

Он сделал паузу, словно пытаясь нащупать правильные слова в собственных воспоминаниях.

— Уже после смерти вашего отца я наконец понял одну из его фраз «дитя рожденное разлом, дитя, унаследовавшее кровь, дитя, улавливающее грех», — Он остановился и развернулся ко мне, словно пытаясь уловить мои эмоции. — Я не буду перечислять все переведенные фразы, но это дало мне понять, что особый вестник — его дочь.

Эта мысль обрушилась на меня внезапно, как удар — глухой, сокрушительный, выбивающий почву из‑под ног. Паника на мгновение вспыхнула в груди, но её подавил ледяной шок. Слёзы подступили к глазам. горячие, предательские. Но я не позволила им упасть. Не перед ним. Не перед этой истиной.

А если он ошибся?

Если ошиблась сама судьба?

Эти вопросы вонзились в сознание, словно раскалённое железо, прожигая изнутри. Что, если я — не та? Что, если во мне нет той силы? Мысли спутались в болезненный узел: в них была тайна, утрата, неизбежность и, вопреки всему, крохотная, почти постыдная надежда.

Я вдруг ясно поняла: предзнаменование моей собственной дороги, моей цены и того, что ждёт впереди. Судьба уже сделала шаг навстречу — и теперь вопрос был не в том, приму ли я её, а в том, хватит ли мне сил дойти до конца, не сломавшись.

— Но почему он умер? Почему бросил всё?

— Думаю, он просто не справился с грузом истины. Не каждый разум способен вместить бесконечность и не треснуть.

— Вот как, — я сглотнула ком слез в горле. — Мне нужно время…

— Я сожалею, что пришлось так сразу взвалить на вас весь этот ужас, — Его взгляд мягко коснулся моих щек.

— Вы тоже чувствуете запахи? — я сменила тему, стараясь не думать об отцовском финале.

— Нет.

— Почему?

— Мы все воспринимаем мир по-разному. Вы чувствуете запахи грехов, я же… — Он повернул ладонь вверх, ловя лунный свет. — Я вижу нити, что связывают этот мир с другим. И иногда могу их перерезать, искоренения грех исповедью.

— А моей отец?

— Он видел только сущностей. Они лишь порождения греха. Мы же с вами видим сами грехи.

Моё сердце забилось в неровном ритме. Я искала внутри себя слова, нужные вопросы и достойные ответы, но мысли рассыпались, как жемчужные бусы с порванной нити. Рядом с ним я теряла опору, как в нашу первую встречу. Луна, скользя по его чертам, рисовала на его лице тени. Николас казался одновременно и святым, и грешником, вырезанным из ночного мрака.

— Чем я пахну для вас, мисс Анора? — вопрос повис в воздухе, неожиданный и в то же время намеренный.

В его глазах вспыхнул острый интерес, будто он ставил какой-то незримый эксперимент.

— Ладан… тяжелый, дымный Ладан, — я невольно сделала к нему шаг, — Роза и холодный металл.

— Очень интересно, — он коснулся своего подбородка и перстни на пальцах засияли.

Затем он внезапно наклонился ко мне, так близко, что его дыхание коснулось моей шеи.

— А душок гнили? — прошептал он, и от его голоса по коже пробежали искры.

— Нет. Совсем нет.

— Любопытно, — он выпрямился.

Ветер внезапно рванул между нами, сорвав с деревьев последние листья. В этом порыве я уловила что-то еще — слабый, едва уловимый запах. Но нет, это не была гниль. Это было что-то другое. Но я промолчала.

— Где сейчас книга? — продолжила я важную тему.

Николас повернулся ко мне, и его глаза, эти бездонные синие глубины, отразили лунный серп, словно два крошечных серебряных клинка.

— В церки, — ответил он так, будто это очевидно. — Думаете, что сможете приступить и продолжить труд отца?

— Я… я не знаю.

— Я знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке было больше веры в меня, чем я сама могла себе позволить. — Ваши руки созданы для перьев.

Взгляд скользнул к сухим деревьям, где листья шелестели, будто перешептываясь между собой. Что если я действительно смогу перевести ее? Остановить разрушение и цикл луны, который готовился к завершению.

— Жду вас завтра в церкови, — он склонился в изысканном поклоне, и в этом движении была вся его двойственность — аристократическая утонченность и что-то другое. Что-то, что не принадлежало этому миру. — Доброй ночи.

Его тень скользнула к автомобилю — длинному, черному, неестественно бесшумному. Дверь закрылась с мягким щелчком, и через мгновение машина растворилась в ночи, оставив после себя лишь легкий шлейф выхлопа.

Я осталась стоять в пустоте, чувствуя, как внутри меня разрастается тишина, оставляя после себя лишь странное, щемящее чувство.

Конец всего близок?

Глава 10

Застывшая рана

Мы с Камилой заварили чай — черный, крепкий, с терпкими нотами бергамота. Ароматный пар поднимался тонкими, извивающимися спиралями, похожими на призрачных змей. Пламя свечи, отражаясь в полированной поверхности чайного столика, дрожало, будто в страхе перед чем-то невидимым. Камила сидела напротив, обхватив фарфор тонкими, бледными пальцами. Её ногти, покрытые красным лаком, нервно постукивали по чашке — ритм был рваным и тревожным.

— Ничего не укладывается в голове, — прошептала она, и её голос утонул в тихом завывании ветра за окном. — Эта правда… она невообразима. Она ранит.

— Мы привыкнем, — ответила я, глядя, как в моей чашке отражается багровый отблеск камина. — К любой правде со временем привыкаешь, и тогда она начинает казаться обыденной.

Старые оконные рамы жалобно дребезжали под напором стихии. Хельдар проснулся и требовал внимания.

— Так хочется попросить у него прощения, — голос сестры надломился. — За то, что считала его безумцем. За то, что стыдилась его болезни, когда должна была разделить его ношу.

— Не вини себя, Камила. — Я протянула руку через кружевную скатерть и коснулась её ладони. Кожа сестры была холодной, как мрамор надгробия. — Ты не могла знать.

— Ему нужна была опора, а я… как последняя трусиха, бегала от него, запиралась в комнате, едва слышала его шаги в коридоре, — её глаза, обычно ясные и спокойные, теперь были полны мучительного, едкого осознания. — Я бросила его одного в этой тьме.

— Ты была ребенком, — с горечью произнесла я, хотя сама чувствовала, как внутри ворочается похожий холод.

Чай остывал, теряя аромат. Его вкус казался мне теперь горьким — не от бергамота, а от предчувствий, что роились в моей голове. Камила добавила ложку меда; золотистые нити потянулись за серебром. Вдруг она резко подняла взгляд. В её зрачках вспыхнуло нечто странное — не просто любопытство, а острая, почти лихорадочная настороженность.

— О чем вы говорили с Николасом у ворот?

— Я просила его показать мне Книгу. Ту самую, которую не успел закончить отец.

— И всё? — она прищурилась, и её пальцы начали нервно перебирать складки скатерти, сминая ткань в уродливые морщины.

Я наблюдала за ней, пытаясь разгадать эту странную алхимию чувств. В присутствии Николаса Камила преображалась: её движения становились суетливыми, смех неестественно высоким, а взгляд ревнивым и жадным. Это не была просто симпатия. Это была одержимость бабочки, летящей на холодное, губительное пламя.

— Камила, он тебе приглянулся? — спросила я прямо, надеясь разбить этот морок. — Симпатия с первого взгляда?

Её пальцы снова потянулись к чашке и случайно толкнули её, заставив фарфор звякнуть о блюдце. Этот резкий звук прорезал тишину, как трещина на тонком стекле.

— Что за глупости ты говоришь! — вспыхнула она, и на её щеках расцвел лихорадочный румянец — то ли гнев, то ли стыд. — Он… он безупречен, умен, красив. Но это не значит, что я готова броситься ему на шею.

Я молча отпила остывший чай, чувствуя его горечь.

— Просто… он напоминает мне кого-то, — её голос внезапно стал глухим. — Будто я уже видела его. Давным-давно. В детстве.

— Это логично, Камила. Он вырос в Хельдаре, знал нашего отца еще подростком. Возможно, ты видела его на улицах города.

Она резко качнула головой, и свет камина полыхнул в её волосах кровавым золотом.

— Нет, ты не понимаешь. Я бы не смогла узнать в мужчине того мальчика. У меня такое ощущение… будто я видела его таким же. В точности таким, как сейчас.

— Таким? — я подавила нервный спазм в горле. — Ты хочешь сказать, что за все эти года он не изменился ни на день?

В её глазах мелькнуло осознание абсурдности собственных слов, смешанное с первобытным страхом.

— Да… звучит нелепо, — она поспешно махнула рукой, отгоняя наваждение. — Наверное, он просто похож на своего отца. Или на какого-то забытого мною родственника.

Её лицо внезапно просветлело, будто на неё упало озарение с самих небес.

— Да, ты права…

— Просто все это меня пугает: разлом, луна, вестники и разрушение мира. Я не могу всего этого осознать по-настоящему. А вина перед отцом меня пожирает. Это навсегда застывшая рана.

— Не вини себя. Мы уже ничего не можем изменить. Главное, что мы добрались до правды. Горькой. Но правды.

Эти слова повисли между нами тяжёлым эхом. В них не было надежды на исправление прошлого, но была точка опоры, болезненная ясность, которая больше не позволяла блуждать во тьме догадок. Правда не приносила покоя, но она расставляла всё по своим местам.

Мы разошлись по комнатам, но тишина не принесла легкости. Слова сестры всплывали в моей памяти снова и снова, обретая зловещий смысл. Я лежала, уставившись в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры сквозь кружево занавесок. Сколько ему лет? Вопрос, казавшийся таким простым, теперь обрёл странную тяжесть. Люди меняются — это закон природы. Это точно было глупое предположение сестры, что много лет назад это был именно Николас.

Повинуясь внезапному импульсу, я подошла к окну и отодвинула тяжелую ткань. За стеклом шевельнулась тень — едва заметная, но слишком живая, чтобы быть игрой ветра или света.

Я застыла.

В тусклом, мертвенном сиянии ночи из тумана проступил силуэт крупного зверя. Это был волк — угольно-черный и огромный. Он стоял посреди заросшего сада и смотрел прямо на моё окно. В его неподвижности чувствовалась не звериная дикость, а пугающая, почти человеческая сосредоточенность. Его взгляд был долгим, осознанным и тяжелым.

Холод коснулся моего позвоночника ледяным пальцем.

Резким движением я задернула шторы, словно плотная ткань могла отгородить меня от того, что скрывалось за окном. Сердце билось быстрее обычного. Не раздеваясь, я поспешно вернулась в кровать и натянула одеяло до самого подбородка, стараясь убедить себя, что это был всего лишь зверь, случайно забредший к дому.

Но ощущение чужого взгляда ещё долго не покидало меня.

Я закрыла глаза, позволяя серебристому свету омывать лицо. Он был таким холодным, таким неестественным.

Глава 11

Руки, созданные держать перья

Утром небо над Хельдаром окончательно утратило остатки лазури. Тяжелые, свинцовые тучи стягивались к зениту, издавая утробный рокот, будто сама ткань мироздания готовилась разорваться. Ветер поднялся внезапно, яростным порывом ударив в лицо. Алые лепестки роз, росших у подножия каменной церковной ограды, задрожали и сорвались, закружившись в воздухе, словно капли пролитой крови.

Тяжёлые двери церкви поддались с натужным, стонущим скрипом. Пастор возник из тени неожиданно. Его сгорбленная фигура в чёрной рясе напоминала старую корявую ветвь, проросшую сквозь каменные плиты пола. Его сложенные перед грудью руки напоминали молитвенный жест.

— Доброе утро, пастор, — я склонила голову, чувствуя, как могильный холод обволакивает шею. — Я к мистеру Морэлю.

— Брат Николас ещё не пришел, — он поджал губы, и в его глазах мелькнуло не то беспокойство, не то предостережение.

— Подожду его здесь. Вы ведь не против?

Пастор шагнул ближе. От него потянуло тяжелым запахом воска и затхлости — так пахнут страницы книг, слишком долго пролежавших в сыром подвале.

— Мисс Вакслер… — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня. — Будьте осторожны с Николасом.

Его рука дрогнула, когда он провел пальцем по деревянному кресту на груди.

— Что вы имеете в виду?

— Он совсем не тот, кем кажется, — пастор уже отступал назад, его силуэт медленно растворялся в полумраке. — В нем есть нечто нечеловечное…

Его шаги затихли где-то в глубине церкви, оставив меня наедине с тишиной, которая теперь казалась звенящей. Я опустилась на жесткую скамью, ощущая, как холод дерева проникает сквозь ткань платья. Витражи наверху заколебались под ударами ветра, бросая на пол кроваво-красные блики, похожие на свежие раны.

Я почувствовала приближение Николаса до того, как услышала его глухие шаги. Пространство вокруг вдруг стало вязким и плотным. Я не оборачивалась. Его энергия была иной. Она всегда шла впереди него — властная и тревожная, как предчувствие чего-то.

— Доброе утро, мисс Вакслер, — раздался его бархатный голос за моей спиной. — Рад вас видеть. Вы пришли раньше срока. Неужели жажда истины не давала вам спать?

Я обернулась. На его лице играла едва заметная ухмылка. Шрам у глаза в неровном свете витражей переливался алыми и синими бликами. В груди болезненно кольнуло — слова пастора всё еще эхом отдавались в сознании.

— Сон сегодня был редким гостем, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным. — Но всё в порядке.

— Хорошо. Тогда не будем терять драгоценных минут. Пройдемте в архив. Там хранятся все священные и важные книги.

Церковный архив скрывался в задней части храма, за кованой дверью с латинской надписью, полустёртой временем. Замок щёлкнул, и дверь поддалась с тяжелым скрипом, нехотя впуская нас в темное пространство. Узкие, высокие окна с витражами пропускали лишь тусклый, рассеянный свет, который разливался на полу, словно размытые следы угасших звёзд. Вдоль стен громоздились деревянные полки, уставленные старыми фолиантами и манускриптами в кожаных и тканевых переплётах. Некоторые книги были покрыты пылью и воском, будто с момента их последнего прикосновения прошли столетия.

Николас двигался среди полок с уверенностью хозяина. Его пальцы, осторожные, как у того, кто знает цену каждой вещи, скользнули по переплётам, извлекая из глубины шкафа книгу. Она была не просто старой, она казалась живой. Её обложка была из потемневшей кожи с тисненым символом луны. По корешку вились выжженные знаки, не принадлежащие ни одному из известных мне языков. Железо на уголках потемнело, но всё еще хранило следы былой позолоты.

Моя кожа покрылась колкой дрожью. Воздух вокруг книги вибрировал едва уловимыми нотами — ладан, холодный металл и пьянящая роза. Тот же шлейф, что всегда вился вокруг Николаса.

— Вы почувствовали её аромат? — шепнул он.

Я лишь кивнула, не в силах заговорить или повернуться к нему. Морэль подошёл ко мне, и за своей спиной я почувствовала тепло его тела. Он стоял так близко, что мои мысли путались и рассыпались, как сухие листья подхваченные ветром. Морэль положил книгу на стол и раскрыл её. Страницы затрепетали, словно реагируя на его прикосновение. Запахи смешались в единый, дурманящий поток. И я уже не могла различить, что принадлежал книге, а что — ему. Я поняла, что он словно тень, которая не исчезает даже под полуденным солнцем. Он был рядом, но оставался вне досягаемости, как мираж: стоило приблизиться, и ты уже не знаешь видел ли его вообще. Он завораживал, пугал и влек одновременно. Каждое его движение точное, неторопливое, будто заранее рассчитанное. Его слова — редкие, но весомые. А молчание между ними кричащее.

— И какой же у неё аромат? — его шепот коснулся моей шеи, вызывая невольную дрожь. — Мне кажется, что она пахнет вечностью и концом всего. А может, вместе с этим и спасением, — проговорил он почти с нежностью, скользя пальцами по строкам.